Интерлюдия

Лес между Рогачевом и Жлобином

30 мая 1942 год

С самого утра лил дождь. Он мешал, но следы все замыть не удавалось даже такой стихии. Идти было крайне тяжело, потому вынуждено приходилось сбивать скорость, чаще останавливаться на отдых и искать такие места, чтобы хоть на какое-то время спрятаться от дождя и обсохнуть у костра.

Гауптман шёл по следу уже четвёртые сутки, с тех самых пор, как этот щенок непостижимым образом ушёл у него из-под носа. Эта мысль не давала Айдингеру покоя. Изматывающая усталость брала своё — он почти не спал, питаясь лишь сухим пайком на ходу и жгучей, разъедающей изнутри ненавистью. Он знал, ещё утром нутром почуял: они где-то здесь, совсем рядом. Где-то за этими хлюпающими болотами, за непроходимым буреломом прячется тот, кто методично, словно злой дух лесов, убил его людей.

Лес казался Айдингеру живым, враждебным организмом, скрывающим в своём влажном чреве ту непостижимую аномалию, которую он поклялся уничтожить. Ну не может быть так, чтобы юнец так действовал.

Анненербе… К этой организации был причастен и Айдингер. Но он не верил во все эти небылицы, что культивировались в тайном сообществе. Гауптман был исполнителем, он солдат, ему не нужно верить, а только служить. Но сейчас, наблюдая за невозможным, мозг Айдингера судорожно искал хоть какие ответы, пусть даже и выбивающиеся из материального привычного мира.

Впереди семенила, низко опустив темную морду к земле, Герда. Ее шерсть на загривке стояла влажным, жестким гребнем — овчарка чуяла чужаков уже давно, вот только дождь сбивал ее со следа. Но собака стала какой-то… не такой. Может еще и понесла от того «красного» пса, который может быть стал отцом щенков внутри собаки. Но Герда все же знала свою работу. Она шла, медленнее обычного, уставала быстро, но шла.

Сразу за ней бесшумной тенью двигался молчаливый Фогель. Он-то и увидел первым преображения у Герды.

А за их спинами, растянувшись неловкой цепью, тяжело ступали ещё шестеро солдат. Те, кого комендант Дикман выделил ему после всех мытарств и требований. Но они — чужие. Обычные пехотинцы из резерва. Они ломали ветки, слишком громко дышали и смотрели по сторонам с тупыми перепуганными физиономиями. Айдингера физически тошнило от их присутствия. Но хоть кто-то…

— У меня уже не остается людей. Если бы лесных бандитов было даже в два раза больше, то они могли бы взять под свой контроль даже Бобруйск. Довольствуйтесь, что есть, — говорил Айдингеру комендант Дикман.

И впервые гауптман поверил ему. Он сам понимал, какие чудовищные потери, особенно для тыловых войск, понесли комендатуры Жлобина, Красного Берега, Бобруйска. Он видел эти тела убитых своими глазами.

Но это не его элитные егеря, не те, кто прошёл с ним через Польшу и Францию, в первый год войны в России. Не те, кто понимал его с полуслова. Эти — просто мясо, пушечное мясо. И вся польза от них была только в том, что они умели стрелять и беспрекословно слушались приказов. Компанию им составлял местный полицай — щуплый мужичок с бегающими глазами, сжимавший старый карабин и откровенно трусивший перед лесом. Большего гауптману сейчас и не требовалось.

Когда затяжной холодный дождь наконец начал стихать, превращаясь в мелкую морось, Герда внезапно остановилась и глухо зарычала, уткнувшись носом в размытую грязь. Свежий след. Фогель бесшумно опустился на колено, изучая примятую траву и глубокие отпечатки сапог. Через секунду он поднял голову, и в его глазах мелькнуло понимание.

— Разделились, герр гауптман, — тихо доложил ефрейтор, не поднимая головы. — Пытаются запутать следы. Часть ушла левее, к болотам, а эти, двое или трое, потянули туда прямо, в бурелом.

Айдингер холодно усмехнулся. Типичная дилетантская уловка. Он жестом приказал Фогелю и Герде взять след тех, кто пошел прямо. Трое из солдат остались прикрывать тыл, остальные бесшумно двинулись вперёд, в самую чащу.

Они настигли их через полчаса. Впереди мелькнули фигуры в ватниках, тяжело тащившие на себе какие-то мешки. Гауптман вскинул руку, готовясь отдать приказ рассредоточиться и взять их тихо, но тут кто-то из резервистов позади неловко оступился. Сапог с треском проломил гнилую ветку. И этот треск прозвучал так громко, что лесные бандиты мгновенно обернулись.

В ту же секунду лес разорвал оглушительный грохот.

В пороховом дыму, в тумане, было совершенно не разобрать, кто в кого палит. Пули с визгом сбивали мокрую кору, кто-то истошно закричал. Фогель молниеносно скользнул в кусты, Герда рванула вперед с яростным лаем. Пехотинцы, поддавшись панике, попадали в грязь и принялись палить наугад, опустошая магазины в пустоту. Айдингер сжал челюсти, выцеливая метнувшуюся меж стволов тень, выстрелил, но фигура тут же растворилась в зарослях.

Всё кончилось так же внезапно, как и началось. Партизаны бросились в разные стороны, с треском проламываясь сквозь чащу, словно перепуганное зверье.

— Прекратить огонь, идиоты! — рявкнул Айдингер.

Мгновенно повисла тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием солдат. Кто сбежал? Кого зацепили? В этой суматохе было ничего не понять. Айдингер не позволил солдатам броситься в слепую погоню, в таких лесах это верная смерть.

Кусты впереди зашуршали, и на прогалину вышел Фогель. Он волок за шиворот отчаянно извивающегося бандита. Его лицо было залито кровью от удара прикладом. Герда скалилась рядом, готовая вцепиться в горло пленнику при малейшем резком движении. Ещё один лесной бандит лежал поодаль в грязи, не подавая признаков жизни. Остальные ушли.

Айдингер брезгливо отряхнул плащ и шагнул к пойманному. Он не знал, кто этот оборванец, но был абсолютно уверен: этот человек наверняка знает немало.

Но как же он хотел увидеть другого человека. Того самого молодого бандита, который своим несоответствием всем понятиям военного ремесла Айдингера, был так эффективен и уже не раз выигрывал дуэли с гауптманом.

— Оттащить его в овраг, — бросил гауптман, глядя на пленника холодными глазами, и, не оборачиваясь, скомандовал: — Переводчик. Ко мне.

Щуплый полицай, нервно теребя ремень карабина, торопливо засеменил к офицеру.

Гауптман неторопливо подошел и присел на корточки перед пленным. Партизан тяжело дышал, кровь со лба заливала ему глаза. Он таращился на немецкого офицера с лютой ненавистью, яростно раздувая ноздри.

Айдингер не торопился. В его холодной расчетливости не было садизма ради садизма — только методичная работа хирурга, вскрывающего гнойник. Он поправил сдвинутое на затылок горное кепи и коротким кивком дал знак полицаю.

Переводчик шагнул вперед:

— Как твое имя? Из какого ты отряда?

Партизан сплюнул кровавую слюну прямо под перепачканные грязью сапоги гауптмана и сжал челюсти, всем своим видом показывая, что ни слова не скажет. Лицо Айдингера осталось совершенно неподвижным. Он лишь чуть скосил глаза на Фогеля.

Ефрейтор шагнул из-за спины пленного. Короткий, технически выверенный удар под дых, затем добавил тяжелым кованым сапогом по ребрам. Партизан дернулся, свернувшись калачиком в грязи, судорожно заглатывая воздух.

— Кто твой командир? — снова гнусаво спросил полицай, переводя слова Айдингера.

Вместо ответа — только хриплое молчание. Еще один методичный удар Фогеля, от которого пленник взвыл.

— Где находится ваш лагерь? Сколько там людей? — голос переводчика дрожал, контрастируя с ледяным спокойствием Айдингера.

Тишина. Затем сдавленный стон. Гауптман плавно поднялся, шагнул ближе и, ухватив пленного за грязные волосы, заставил поднять голову. Он заглянул в глаза лесного и негромко, почти доверительно произнес на немецком:

— Ты думаешь, что ты сильный, — Полицай торопливо, с запинками начал переводить. — Но ты ошибаешься. Твое молчание — это не смелость. Это слабость. Ты просто боишься. Боишься, что если предашь — тебя убьют свои же. Или тот… малолетний дьявол, что бегает с вами.

Упомянув о Степане, Айдингер на секунду потерял самообладание: в его глазах мелькнула маниакальная искра. Но он тут же взял себя в руки и продолжил, чеканя каждое слово:

— Но я открою тебе одну очень простую истину. Если ты не скажешь мне то, что я хочу знать — тебя убью я. И поверь моему опыту, смерть твоя будет долгой. А моя собака начнет есть тебя еще живым.

Партизан смотрел на него снизу вверх, судорожно сжимая зубы так, что побелели скулы. Но в глубине его расширенных от ужаса глаз Айдингер, как опытный охотник, безошибочно прочитал то, что искал. Страх уже пустил корни. Он начал свою разрушительную работу.

Гауптман отпустил волосы пленного, вытер испачканную перчатку о полу его ватника, выпрямился и коротко, безэмоционально кивнул переводчику:

— Продолжайте. Фогель, помоги ему заговорить. Только не убей. Он нам нужен. Пока что.

— Ты знаешь тех, кто пустил под откос эшелон в Жлобине, — гнусаво проскрипел полицай, переводя слова гауптмана. — Кто их командир? Знаешь его имя?

Партизан едва уловимо дернулся, а после судорожно дернулся его кадык. И на мгновение расширились зрачки. Совсем на чуть-чуть. Но Айдингер, чьи чувства сейчас были обострены до предела, это вмиг уловил. Он резко и властно поднял руку. Фогель, уже занесший кованый сапог для очередного удара, замер как изваяние.

— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю, — вкрадчиво, почти шепотом произнес Айдингер. Полицай затараторил следом, стараясь копировать интонацию хозяина. — Он светловолосый. Глаза светлые, молодой. Ты же знаешь его. Я вижу это.

Партизан молчал, тяжело сглатывая кровь, но Айдингер уже читал его как открытую книгу. Он видел, как трещит по швам воля этого человека. Ещё немного и она будет сломлена страхом, болью и удушающим нечеловеческим спокойствием немецкого офицера. Ещё немного. Ещё один толчок в пропасть, и он заговорит.

— Скажи мне его имя, — ровным, гипнотическим голосом приказал гауптман. — Только имя. И ты останешься жить. Я даю тебе слово немецкого офицера.

Партизан затравленно посмотрел на него. Затем перевёл лихорадочный взгляд на застывшего над ним Фогеля с занесённым для удара сапогом, на полицая, брезгливо морщившего нос, на Герду, с клыков которой капала густая слюна прямо на землю, залитую его собственной кровью. И когда он снова поднял глаза на Айдингера, гауптман с холодным торжеством понял — крепость пала. Человек сдался.

— Степан, — судорожно выдохнул пленный и дернулся, словно вместе с этим словом из него вышла вся жизнь. — Его зовут Степан.

— Ну вот… уже ведь хорошо. А дальше будет лучше… Откуда ты, кто твои родственники… и хочешь ли ты, чтобы они жили. Ты говори, друг… говори! Или состояние твое будет таким, когда говорят все.

Фогель подошел и быстро, отточенным движением, вогнал иглу под ноготь партизану. Боль буквально взорвалась в его глазах, душераздирающий крик вырвался из его горла.

— Это только начало, — усмехнулся Айдингер. — Говорю же, что нам просто необходимо подружиться. А следующим движением будет то, что тебе отрежут твое мужское естество. У тебя мало времени. А если мы друзья, то и деньги будут, и хорошее место в Берлине.

Лес между Рогачевым и Жлобиным

30 мая 1942 год

Белый молчал. В его глазах читалась тяжелая внутренняя борьба. Конечно, он понимал, что я прав, но как командир отряда был обязан просчитывать все риски.

— Ну и что ты предлагаешь? — спросил он наконец, уставив на меня тяжелый, давящий взгляд. — Как мы это осилим?

— Я предлагаю разделить силы, — уже спокойнее, перейдя на обстоятельный тон, ответил я. — Уходить всем скопом в болота — затея гибельная. Оставим топь на тот случай, если уж совсем к стенке припрут. Сделаем для начала так: мой отряд бьет полицаев и забирает коров. Мясо переправляем Кузьмичу. Добычу делим на отряды.

Услышав про мясо, Кузьмич заметно оживился. Он азартно сверкнул глазами и в предвкушении потер ладони, словно уже прикидывая навар в партизанских котлах.

— А после мы сюда, в лагерь, уже не возвращаемся, — продолжил я. — Уходим на старую стоянку, в малинник и ежевичник. Я говорил вам о том месте. Там наш схрон с оружием оставался, ручей рядом. Оттуда мы возьмём под наблюдение Денисовку и еще две ближайшие деревни. Выставим секреты, организуем наблюдение на подходах. Вы со своей стороны тоже выставите посты, как и планировали у других деревень. Если немцы сунутся мстить — жечь, убивать, мы их встретим первыми. Стянем весь удар на себя, но не дадим спалить наши деревни.

На лице Белого снова мелькнула тень сомнения. Но тут подал голос дед Макар, одобрительно стукнув палкой по земляному полу:

— Сцяпан дзела кажа. У топях нам усим не выжыць — ни яды там няма, ни дроу сухих, згнием жывцом. А у малиннику жыць можна. Я тыя мясцины добра знаю — и грыбы там, и ягады, и рыбу у ручаи узяць можна. Зайцы зноу жа, ды иншая дзичына водзицца. Хлопцы там з голаду не папухнуць, пракормяцца.

Белый тяжело вздохнул, устало прикрыл глаза и, потерев виски, на какое-то время задумчиво уставился перед собой. Я же поймал на себе тревожный взгляд Марыси и вопросительно вскинул брови.

— Степан, но если твои бойцы уйдут, кто тяжелых понесет, когда нам сниматься придется? — тихо, но настойчиво спросила она. — У нас людей не хватит.

Белый тут же вынырнул из своих мыслей. Он хмуро сдвинул брови, озадаченно глянув на меня.

— А ведь Мария дело говорит, — тяжело проронил командир. — Сниматься нам на новую стоянку, скорее всего, придется куда раньше, чем ты малинник подготовишь. Немцы до сих пор по лесам рыскают, как гончие. Да и мы, когда эту ораву детей вели, следов в грязи натоптали — слепой не пропустит. Рано или поздно каратели на них наткнутся и выйдут прямо на наш лагерь. А без твоих ребят мы с ранеными на руках далеко не уйдем.

Я кивнул, признавая его правоту. Риск был огромен, но план в голове уже сложился.

— Никто тяжелых не бросит, — твердо сказал я. — Мы не рубим концы. Вот как сделаем. Мы идем бить полицаев и забирать скот. А где коровы, там и подводы. Пешком они стадо не гоняют, телеги у них точно есть. Как только громим гарнизон, я вместе с мясом сразу же отправляю к вам сюда две-три трофейные подводы с лошадьми и с десяток своих самых крепких бойцов для охраны.

Я посмотрел на Марысю, чтобы успокоить ее, а затем перевел уверенный взгляд на командира.

— На подводах раненых перевезти — дело верное, и на горбу тащить никого не надо. Как только мы гарнизон разгромим, я вам вместе с мясом телеги переправлю. И десяток своих крепких ребят дам в помощь. Вы на эти подводы своих тяжелых погрузите и спокойно перебазируетесь на ту новую стоянку, которую для своего отряда наметили. А пока будете здесь, сытые и с транспортом наготове. Если немцы на след выйдут раньше времени — лошади у вас уже под рукой. Сниметесь всем своим отрядом быстро и уйдете без потерь. А мы из малинника немцев на себя отвлечем, если понадобится.

Белый задумался, сжав пальцами переносицу снова уставился в одну точку. Все молчали в ожидании, глядя на него. Кузьмич что-то быстро чиркал огрызком карандаша на своем листке — явно прикидывал в уме, сколько ртов уйдет с довольствия и на сколько дней хватит коровьего мяса. Дед Макар поглаживал свою палку и, прикрыв глаза, сидел неподвижно.

— Добро, — сказал наконец Белый, поднимая на меня решительный взгляд. — Степан, берешь своих людей. Отрабатываете коров, потом закрепляетесь в малиннике. Через три дня я пришлю связного. Если у вас там всё будет готово и безопасно — начнем переброску лазарета.

Я окинул взглядом мрачные лица собравшихся. Кузьмич теперь приглядывался ко мне с новым, деловым интересом, Белый тяжело смотрел исподлобья, переваривая услышанное, а дед Макар немигающе таращился на пламя, тяжело опираясь на свою палку. Глядя на их мокрые шинели и изможденные лица, одно я понимал точно — перелом наступил.

В уме я уже быстро прикидывал расклад. Совсем скоро должны вернуться ребята с трофеями. Мартына, Игната и, пожалуй, Лизу я возьму с собой — выбивать гарнизон и уводить коров. А остальной отряд нужно с самого утра направлять в малинник вместе с дедом Макаром. Пусть обустраивают новую стоянку, готовят схроны и секреты.

Совет был окончен. Все начали подниматься со своих мест, направляясь к выходу. Я тоже встал с лавки, но перехватил тяжелый, выжидающий взгляд Белого. По глазам было ясно: хочет, чтобы я задержался.

Я притормозил у столба, дожидаясь, пока Кузьмич, дед Макар и остальные скроются за брезентовым пологом. Когда в землянке стало тихо, Белый глухо кашлянул.

— Снова твои безумные идеи, Степан, — устало, но уже без прежнего раздражения произнес командир, разминая в пальцах папиросу. — По лезвию ходишь. Одно неверное движение, и весь отряд положишь.

— Я другого выбора не вижу, если мы хотим вести эту борьбу дальше, — спокойно глядя ему в глаза, ответил я. — Отсиживаться по болотам больше нельзя, сгнием. Мы здесь для того, чтобы людей защищать. Даст бог, вычистим район, выбьем гарнизоны… Фронт ведь на месте не стоит, рано или поздно наши в наступление пойдут. И когда они сюда с боями прорвутся, мы им тут партизанский край обеспечим, чистый тыл, а не будем по лесам прятаться.

— Выбьем? С нашими-то силами? — нехорошо усмехнулся Белый. — Да ты действительно безумец.

Но я знал про партизанские зоны в той истории, которой меня в школе учили. Да, на открытом пространстве, с дорогами, или хотя бы с проходимыми местами, такое нереально. А вот в окружении болот, при взятии под огневой контроль узкие проходы, а внутри уже и деревни и поля с лесами… такое в иной реальности было. Почему в этой невозможно?