Лес между Рогачево и Жлобино

30 мая 1942 год

Утро встретило меня мелким, противным дождём. Небо плотно затянуло тяжелыми серыми тучами, и, судя по всему, эта морось зарядила на весь день. Но плохая погода — не повод расслабляться. Война не ждет, пока выглянет солнце, а значит, и тренировки никто не отменял.

Я выбрался из землянки, зябко передёрнул плечами от пробирающей сырости и окинул взглядом лагерь. Жизнь здесь не замирала ни на минуту: кто-то колол дрова под навесом, кто-то тащил закопченные котлы к кострам, стараясь укрыть пламя от дождя еловым лапником.

Выискивая взглядом своих, я сразу наткнулся на Лизу. Она, как всегда в своем репертуаре — строгая, собранная, — уже успела поднять ребят, провести короткую перекличку и вовсю проверяла снаряжение перед запланированной на сегодня охотой. И что сразу бросилось в глаза: отряд-то наш заметно увеличился.

Под куском старого брезента жалась друг к другу стайка подростков: и наши, и новобранцы. Как доложил мне вчера Мартын, новеньких у нас теперь тринадцать человек: в основном парни и четыре девчонки. На вид ребятам лет пятнадцать-семнадцать, а кому-то и того младше.

Я подошел ближе, окинул их внимательным взглядом и про себя отметил: эти новенькие явно отличались от остальных, кого вытащили из Красного Берега. Разница была едва уловимой, но читалась безошибочно: в их взглядах не было страха, не было той обреченной затравленности, что так и сквозила в остальных спасенных. Да, эти дети прошли через тот же кромешный ад, но я нутром чуял: именно они не сломались. В них оказался тот жесткий внутренний стержень, который ипозволил выстоять и задушить в себе ужас. Быть безропотными жертвами они больше не собирались.

Подростки смотрели на меня упрямо, с совсем не детской решимостью. Они вышли из роли покорной добычи. Теперь они будут мстить. За себя и за тех, кого уже больше нет. За тех, кто сгинул в ямах, из кого выкачали кровь досуха. Отныне они будут драться за свою жизнь до самого конца. Заметив меня, Лиза тут же скомандовала построение, вытягивая новичков в шеренгу. Пора было знакомиться с пополнением лично.

Впрочем, заочно я их уже знал. Еще вчера вечером мы с Лизой долго сидели у костра и обстоятельно обсуждали каждого. Она поговорила с ребятами, расспросила о довоенной жизни, о родителях, и теперь я примерно представлял, с кем нам предстоит работать. Например, я знал, что в этом строю стоит Игнат. Он был старшим в многодетной крестьянской семье. Когда отец ушел на фронт, парень тянул на себе всё хозяйство: он и дрова рубил, и за плугом ходил. А значит, топор и лопата в его руках летали. В лесу, где нужно постоянно рубить землянки, заготавливать дрова и таскать тяжести, его крестьянская двужильность будет незаменима.

Где-то в строю переминался с ноги на ногу хмурый Василь. Он вырос в такой нищете, где одни сапоги носили по очереди пятеро братьев. Жизнь заставила этого пацана научиться латать обувь берестой, проволокой и куском старой резины так, что она не разваливалась в осенней грязи. А для партизан, у которых сапоги горят на маршах, такой навык — вопрос жизни и смерти.

Была здесь и худенькая, тихая Зося. Про неё Лиза сказала коротко: «Глазастая и юркая, в любую щель незаметно пролезет, а память такая, что всё с первого раза запоминает». Мать Зоси до войны была сельским фельдшером — и девочка успела нахвататься знаний.

Конечно, это были всего лишь измученные дети, чудом вырвавшиеся из ада Красного Берега, но стойкость духа в них была такой, что позавидовал бы иной взрослый. И каждый из них рвался быть полезным.

Я подошел ближе, тяжело ступая по хлюпающей грязи, и обвел новобранцев взглядом.

— Ну, давайте знакомиться, пополнение, — сказал я, стараясь говорить негромко и при этом веско, чтобы слышал каждый. — Кто я такой, вы, наверное, уже знаете. Зовут меня Степан, здесь я командир. Сразу говорю: военной романтики тут нет. Лес вам не пионерлагерь. Жрать часто будет нечего, спать придется в болоте на гнилых ветках, а такие вот дожди станут вам вместо бани. И убивают здесь каждый день. По-настоящему. Никто не даст гарантии, что вы доживете до зимы. Поняли меня? Пока не поздно — можете уйти в тыл, с беженцами. Никто слова плохого не скажет. А если остаетесь — поблажек на возраст не ждите. Спрос будет как со взрослых.

Я обвёл их придирчивым взглядом, всматриваясь в глаза каждому, и громко спросил:

— Так что, подумайте хорошо. Есть такие, кто передумал?

Строй молчал. Дождь монотонно барабанил по брезенту, стекая ручьями на землю. Потом один из парней, высокий, с хмурым взглядом и ссадиной на скуле, сделал шаг вперёд прямо под дождь.

— Не передумали, товарищ командир, — ответил он твердо. — Идти нам некуда. Сожгли наши дома, и родных побили. Мы в том лагере со смертью уже поздоровались, так что пугать нас нечем. Вы нас оттуда вытащили, жизни свои за нас под пули подставили. Теперь наш черед должок немцам возвращать. Оружие только дайте, а воевать мы научимся.

Я смотрел в его упрямые глаза и видел, что пацан не врет. Вода хлестала его по лицу, а он продолжал упрямо смотреть на меня. За его спиной остальные нестройно, хмуро, но согласно зашумели.

— Звать-то тебя как, боец? — спросил я.

— Игнат, — без запинки ответил он.

— Добро. Принято, — я едва заметно кивнул, пряча за командирской суровостью невольное уважение.

— Так, орлы! Слушай мою команду! — я повысил голос, стараясь перекричать дождь. — Сегодня наша задача номер один — провизия. Тут в лагере кроме нас целая орава малышни собралась, их всех тоже кормить надо. И сидеть с этой оравой на шее у отряда Белого мы не будем. У беловцев своих ртов хватает, они и так от себя последнюю пайку отрывают, чтобы с нами делиться. Раз назвались партизанами — значит, сами будем о своих заботиться. Пора свой котел заводить!

Я окинул взглядом мокрые лица. Лиза стояла чуть поодаль, прислонившись плечом к стволу сосны, и смотрела на меня с лёгкой усмешкой — мол, ну-ка, командир, покажи, как ты из этой толпы сделаешь добытчиков. Я усмехнулся в ответ, смахнул с лица дождевую воду и шагнул вперёд.

— Делимся на три группы. Кто с лесом знаком, след читать умеет и чувствует, что сможет добыть дичь — шаг вправо! Кто с рекой дело имел, верши плести горазд и рыбу ловить — шаг влево! Остальные остаются по центру. Живо!

Толпа зашевелилась. Зачавкала грязь. Обувка у ребят была страшная: кто в стоптанных взрослых сапогах не по размеру, кто в худых ботинках с привязанными веревками подошвами, а у некоторых новеньких ноги и вовсе были обмотаны какими-то тряпицами да опорками. Ребята переглядывались, некоторые неуверенно топтались на месте, но через минуту передо мной вырисовались три кучки. Справа стояли ребята постарше да покрепче, слева — в основном деревенские, а по центру жались новенькие и девчата.

Я подошел к правой группе.

— Мартын, сколько у нас сейчас арбалетов в ходу?

— Четыре, — поспешил ответить он.

— А у меня ж еще и праща! — Аким вытащил из-за пазухи ременную полосу и горделиво затряс ею. — А еще! Я там, за малинником птиц видел! Здоровенные такие, по земле бродят, булькают так чудно! Их там страсть сколько!

— Добро. Значит так, охотники, — я обвел их взглядом. — Идёте к малиннику. Настоящего оружия для охоты у нас нет, так что работаем дедовскими способами. Арбалеты, пращи, палки-металки. Вяжите петли из проволоки, ставьте силки. Кто умеет — мастерите давилки на мелкую дичь. И главное: будьте всегда начеку. Слушайте лес, каждый шорох ловите, чтобы, не дай бог, на немцев не нарваться. Идти осторожно, смотреть в оба. В лесу должны быть тише воды, ниже травы. Поняли?

Ребята дружно закивали.

Я повернулся к левой группе. Майская рыбалка, конечно, дело тонкое. Вода после дождей поднялась, мутная. Да и удочек у нас всё равно нет.

— Значит так, рыбаки, — сказал я. — Там, за ручьём, есть старая бобровая запруда. Вода высокая, быстрая, а там заводь тихая — вот рыба от течения туда и жмётся. Будем ставить верши из ивовых прутьев. Кто умеет плести?

Из толпы шагнул щуплый паренёк в великоватой ему кепке.

— Я умею, товарищ командир. Дед учил. Лозу только нарезать надо, я мигом сплету, чтобы в горловину рыба шла, а обратно — шиш.

— Отлично! Тогда за работу. Только воду не мутить и не шуметь.

Микула, оказавшийся в этой же группе, вдруг нахмурился и почесал затылок.

— А ежели бобры там? У них же сейчас бобрята мелкие. Батя сказывал, они по весне злющие, как собаки! Зубищи-то вон какие, ногу вмиг прокусят!

— Сам к нему не лезь, он и не тронет, — ответил я. — А кто посмелее и не боится, нужно вот что сделать: осмотрите хатки. Если выследите бобра — берите одного-двух. Мясо у них жирное, сытное, для котла самое то. А шкуры потом выделаем, на рукавицы к зиме пойдут.

Игнат с готовностью шагнул вперёд:

— Я займусь, командир. Всё сделаем.

Я вернулся к центральной группе. Нина тут же подобралась, с готовностью уставившись на меня. Она уже невольно взяла на себя старшинство над остальными и теперь ждала приказа.

— Нина, берешь девчат и новеньких под свое крыло. Идёте в лес. Ищите молодую крапиву для похлебки, черемшу, дикий лук. На болотах пошарьте — там с зимы могла клюква остаться. Только аккуратнее на болотах, смотрите, не утоните мне там! Лес сейчас сырой, смотрите в оба под ноги, чтобы в трясину не ухнуть. И далеко не расходиться, держать друг друга в поле зрения!

Нина серьезно кивнула, поправляя воротник намокшей телогрейки.

— А те, кто вообще ничего не умеет, — я посмотрел на оставшихся пару человек, — распределяйтесь по группам охотников и рыбаков. Будете помогать, постоите на подхвате, заодно и ремеслу у других поучитесь.

Ребята начали расходиться. Отряд задвигался, каждый знал свою задачу. Но тут Мартын, который уже собирался уходить со своими, вдруг притормозил и подошёл ко мне.

— Стёп, погодь, — сказал он, понижая голос. — Допустим, повезет нам. Притащим мы птицу, Игнат вон бобра добудет, рыбы натягаем. Сегодня, допустим, накормимся. А завтра как?

— Ты сначала добудь, — усмехнулся я, а потом уже серьезно спросил: — Не понял, к чему клонишь?

— Хранить как будем? — Мартын взглянул на меня исподлобья. — Мы же не можем каждый день костры палить да мясо жарить — немчура дым засечет. А в такой сырости оно к утру уже завоняет. Да и, насколько я знаю, у Белого в отряде с солью туго.

Я задумался. А ведь он прав. Если мы хотим нормально питаться каждый день, а не от случая к случаю — мясо надо как-то сохранять, заготавливать впрок. А без соли тут никак.

Нина, которая стояла поодаль и явно прислушивалась к нашему разговору, вдруг решительно шагнула к нам. Аким, заметив, что мы тут шушукаемся, тоже подошел поближе.

— Он дело говорит, — с ходу заявила Нина. — Соли у нас нет. Марыся говорила, остатки пустили на кашу для малышни.

— И чего тогда делать? — Аким возмущенно засопел. — Мясо, что ль, без нее жевать? Да оно ж сгниет махом!

Нина задумчиво прикусила губу и сказала:

— Слушай, а я могу через Марысю попробовать. Белый ей не откажет, её в отряде уважают. Наверняка где-то в схронах у них есть запас. Если мы покажем, что мы не нахлебники, что реально добываем дичь — она уговорит командира выделить нам пайку соли на засолку. Для общего же дела.

Я перевел взгляд с хмурого Мартына на решительную Нину. Логично. С пустыми руками к Белому идти просить соль — только позориться. А вот с добычей — это уже разговор на равных.

— Это будем после решать. Вы сначала хоть что-то принесите, — отрезал я. — А пока — все за работу!

Дождь к полудню разошелся не на шутку, быстро превратив лагерь в сплошное месиво из чавкающей грязи. Я стоял под навесом из елового лапника и, глядя на снующих по своим делам партизан, прикидывал дальнейшие расклады. Группа моя разрослась изрядно. Как только удастся переправить детей на Большую землю, надо будет заводить с Белым серьезный разговор. Держать такую ораву в одном квадрате — чистое самоубийство: накроют немцы разом, и поминай как звали. Да и тесно мне уже было под чужим началом, руки чесались действовать по-своему. Хотелось самостоятельности, свободы маневра. Пора просить добро на отдельную дислокацию.

От этих мыслей меня отвлекла Лиза, вынырнувшая из серой пелены дождя. Она юркнула под навес и остановилась рядом, отряхиваясь. Вода ручейками стекала по её коротким волосам, а насквозь промокшая гимнастёрка плотно прилипла к телу.

— Белый зовет, всех собирает, — бросила она, зябко поводя плечами. — Идём в штабную.

Мы нырнули под мокрый полог штабной землянки. Самодельная коптилка из сплющенной гильзы чадила неровным жёлтым светом. Я быстро огляделся — здесь собрались те, на ком, по сути, и держался весь лагерь.

Белый сидел во главе грубо сколоченного стола, на пустом патронном ящике. Лицо у командира было хмурым, осунувшимся от тяжелого недосыпа. Я приветственно ему кивнул и сел с краю на скрипучую лавку, стряхивая дождевые капли с промокшей гимнастёрки. Лиза прислонилась плечом к бревенчатому накату стены, скрестив руки на груди.

Марыся пристроилась неподалеку на чурбаке. Лицо у нее было серым от дикой усталости — с ранеными она возилась с раннего утра до глубокой ночи, так что спать ей, судя по темным кругам под глазами, было попросту некогда. Поодаль, в полутьме, сидел дед Макар, положив узловатые руки на свою палку. У самого входа маячил Кузьмич — наш кашевар и начхоз. Вид у него был донельзя мрачный, он нервно мял какой-то огрызок бумаги с карандашными записями.

Белый громко откашлялся, задумчиво постучал пальцами по столу и хрипло начал:

— Расклад такой, товарищи. Дожди нас пока прикрывают, немцы в лес лезть не рискуют. Но это передышка на пару дней. Жрать нечего, люди еле ходят. Будем решать, как выживать дальше. На днях Лебедев наконец-то уводит детей на Большую землю. Как только они уйдут, нам здесь задерживаться нельзя — немцы подтянут силы и начнут прочесывать лес. Придется сниматься и уходить глубже. Но пока мы здесь, нужно понимать, чем мы располагаем. Марыся, давай по лазарету. Кто в строю, кто тяжелый?

Марыся чуть подалась вперёд к свету коптилки:

— Двадцать три раненых, командир. Пятеро — тяжелые. Трое вроде оклемались, вставать начали, да толку-то — пайка пустая, их ветром качает, они винтовку не удержат. У Петра Сизова заражение пошло… Вчера ногу пришлось резать. Иначе бы помер.

Она устало потерла лоб. Белый напряженно сжал челюсти, так что на небритых скулах отчетливо проступили желваки.

— Медикаментов больше нет, — тяжело вздохнув, продолжила Марыся. — Бинты расползаются, мы их по пятому разу стираем. Спирта нет, йода — на донышке, стрептоцида ноль. При такой сырости раны сразу гноятся. Если не достанем чистое перевязочное и хоть какую-то дезинфекцию — пойдут осложнения. Потеряем ребят.

Белый мрачно отозвался:

— Знаю. Мы в Красном Береге неплохо медикаментами разжились. Но они все в дальнем схроне надежно запрятаны. Я еще вчера послал людей, чтобы сходили и забрали. Так что день-два вам продержаться надо, Марыся. Сделаем. Ждите, всё будет.

Она лишь молча кивнула, тяжело выдохнула и села обратно, бессильно опустив плечи. Белый перевёл взгляд на завхоза.

— У тебя что, Кузьмич?

Кузьмич выдохнул, развернул свою бумажку и, хмурясь, заговорил цифрами:

— А по складам у нас, командир, слезы одни. Муки — полмешка. Крупы — на донышке. Если выдавать, как сейчас, хотя бы по банке тушенки или немецкого фарша на бойца в день — это жор несусветный! У нас людей прорва. При таком расходе мы через две недели вообще зубы на полку положим. Трофейные пайки из схронов подчистую выгребли.

Начхоз замялся, пожевал губами и добавил злее:

— С местными беда. Деревенские больше ничего не дают. Ни тебе сала, ни картошки, ни зерна. Плачутся, что у самих пусто. Не верю им, командир. Зажимают они припасы. По хатам прячут. Может… это… пройтись по хуторам да тряхнуть их как следует? Проверить, так сказать, на лояльность советской власти? А то мы их от немца защищаем, а они нам корку хлеба жалеют.

В землянке повисла мрачная тишина. Предложение Кузьмича было отчаянным, но голод, как говорится, не тетка.

— Дурное дзела предлагаешь, Кузьмич, — подал голос из полутьмы дед Макар. — Пачнешь у мужика паследняе з падпола силай цягнуць — ён у нас не защитников, а тых жа палицаев увидит. Азлобим народ. Сами у лес с вилами пойдуць али фрицам шэпнуць, дзе мы тут сядзим. Без падтрымки мясцовых партизану у лесе — гроб.

— Своих грабить нельзя, Макар прав, — произнес я.

— Но и святым духам атрад харчавацца не будзе, — добавил дед Макар. — Я тут праз разведку чуў, что в соседней волости, за болотами, палицаи сагнали скот. Не колхозный, а с частных дворов реквизиравали, для нямецкага гарнизона гатовяць. Там каров сорак. Палицаев на ахране нямнога.

— Коров мы заберем, — твердо сказал я, глядя на командира. — Это решит проблему с голодом на первое время. Но главная беда у нас в другом. Ты сам сказал — Лебедев уводит детей. Как только первая группа, которую мы вызволили, окажется в тылу…

Я выдержал паузу, обводя тяжелым взглядом всех присутствующих.

— В газетах прогремят статьи. Вся страна узнает, какие немцы звери и что они творили в донорском концлагере.

Белый нахмурился, устало моргнув:

— И что с того? Пусть знают, это же только на пользу нам.

— А то, — жестко ответил я, — что немцы взбесятся. Они поймут, что мы умыкнули у них из-под носа детей, да еще и опозорили на весь мир. Они будут мстить. Жестоко и показательно. И в первую очередь — ближайшим деревням. Нам нужно прямо сейчас думать об обеспечении безопасности местных.

В землянке все разом уставились на меня. Кузьмич даже перестал жевать губы. Белый зло сверкнул глазами в неровном свете коптилки:

— Ты в своем уме, Степан? Как ты собираешься это сделать? У нас людей почти нет, мы раненых еле тянем. Защитить все деревни? Да это просто невозможно!

— Тогда давайте думать, как сделать это возможным! — я повысил голос, подаваясь вперед. — Если мы сейчас заявим, что это «невозможно», и спрячемся в болота, то завтра получим сожженные дотла деревни! Получим заколоченных в амбарах и сожженных заживо баб, стариков и тех же детей.

В землянке стало так тихо, что было слышно, как капли дождя барабанят по накату крыши.

— И эта гарь ляжет таким грязным пятном на нашу совесть, — чеканя каждое слово, произнес я, — что мы вовек не отмоемся. Никакими сводками из газет мы этот позор не закроем. Мы здесь кто? Защитники или банда, которая по лесам отсиживается? Мы должны что-то сделать.