Лес между Рогачевым и Жлобиным

29 мая 1942 год

Разум где-то на периферии подсознания еще пытался докричаться, что эта мразь нужна нам живой для допроса, но тело уже сорвалось с цепи. Расстояние до пленных я преодолел в несколько резких шагов, даже не замечая окриков и удивленного мата наших бойцов.

Убивать я его прямо сейчас не собирался. Наверное. Но сорванные тормоза было уже не восстановить. Моя левая рука мертвой хваткой сгребла воротник серого мундира, одним грубым рывком вздергивая немца. На какую-то долю секунды наши взгляды встретились. За стеклами очков его глаза неестественно расширились, в них плеснул неподдельный ужас. Я ясно увидел как в этот миг эскулап вдруг всё понял. Осознал за что именно сейчас ему предстоит поплатиться. А в следующее мгновение мой правый кулак впечатался в его холеную физиономию.

Отчетливо хрустнул хрящ. Немец тонко, по-бабски вскрикнул. Его щегольские очки блеснули стеклами в воздухе и улетели куда-то в кусты. Колени немца подкосились и он осел на землю, жалко поскуливая. Он инстинктивно закрыл лицо руками, сжался, скрючился, сквозь его дрожащие, грязные пальцы на сукно мундира уже густо капала кровавая юшка.

Я яростно втянул носом воздух, замахиваясь для второго удара. Чтобы окончательно размазать эту мразь, вбить его мерзкую рожу в землю. Но мою руку вдруг жестко перехватил Лебедев.

— Отставить! — рявкнул он, грубым рывком разворачивая меня к себе. — Ты что творишь, мать твою⁈ Ополоумел⁈ Под трибунал захотел⁈

Я дернулся, ошалело сверкнул глазами, попытался вырваться, но командир держал намертво. Кровь стучала в висках, глаза все еще застилала ярость.

— Пусти! — хрипло выдохнул я, брызгая слюной и дергая подбородком в сторону корчащегося на земле ублюдка. — Ты хоть понимаешь, КТО этот ублюдок, командир⁈ Он детей наших потрошил! Он лично из них кровь качал! Досуха, сука!

— Знаю! — жестко отрубил Лебедев, с такой силой встряхнув меня за плечи, что у меня клацнули зубы. Он подался вперед, и отчеканил каждое слово мне прямо в лицо, чтобы дошло наверняка: — И именно поэтому эта гнида сейчас будет жить. В глаза мне смотри, Степан! Слышишь меня⁈

Он выждал секунду, пока мой взгляд не сфокусировался на его лице, и процедил:

— Он — наш главный козырь. Живое доказательство всего что там происходило. Каждое его слово под протокол пойдет, его морду во всех газетах напечатают! Весь мир узнает, что они тут творили. А если ты его сейчас забьешь… — Лебедев брезгливо скосил глаза на стонущего немца и снова посмотрел на меня. — Он станет просто куском мертвого немецкого мяса. Очередным жмуром в канаве. И никто, слышишь, никто не ответит за этих детей! Уймись.

Его слова, холодные и расчетливые, его тяжелый, давящий взгляд подействовали как ушат ледяной воды, вылитый на голову. Это мгновенно вернуло разуму ясность. Я заставил себя разжать пальцы, тяжело сглотнул, шумно выдыхая через нос, и медленно опустил руку.

Какое-то время я стоял над немцем, зло дыша. Этот изувер так и валялся в грязи, жалко скорчившись и зажимая лицо руками. Рядом тускло блестели осколки очков, а сквозь дрожащие пальцы струйкой сочилась кровь, пропитывая воротник и оставляя на сером сукне мундира темные, стремительно расползающиеся пятна.

— Остыл? — мрачно поинтересовался Лебедев.

Я вытер тыльной стороной ладони испарину со лба и жестко кивнул:

— Порядок. Доживет. А уж на допросе я из этой мрази всю душу вытрясу. Он у меня наизнанку вывернется, но всё расскажет.

— Вытрясем, — Лебедев наконец отпустил мой ворот и обернулся к бойцам оцепления. — Уволочь эту падаль! Морду ему замотайте каким-нибудь тряпьем, чтоб кровью не сошел и раньше времени не издох.

Он обвел тяжелым взглядом остальных сбившихся в кучу немцев, среди которых выделялась надменная, несмотря ни на что, фигура оберста и еще пары старших офицеров.

— Эту птицу и остальных тоже уводить, — жестко скомандовал Лебедев. — Рассадить по разным землянкам, чтоб не переговаривались. И глаз со всех не спускать! Головой мне за них ответите!

Двое партизан грубо вздернули скулящего изувера подмышки и поволокли прочь, оставляя на истоптанной земле темные капли. Остальные конвойные, не церемонясь, подтолкнули оберста и других немцев стволами автоматов в спины и погнали вглубь лагеря.

Лебедев снова повернулся ко мне, неторопливо доставая портсигар.

— Иди, остынь немного, дух переведи. Через час начнем колоть. И этого мясника, — он кивнул вслед уводимому врачу, — и вон ту штабную гниду.

Лебедев указал папиросой на рослого, надменного даже в плену немца с полковничьими погонами. Я проследил за его взглядом. Ага, вот он, тот самый Юлиус фон Бернут. Тот самый полковник генштаба, которого взяли в Красном Береге. Жирный куш, которого так ждал Центр.

— Фигура, — негромко произнес Лебедев, щелкая зажигалкой и затягиваясь едким дымом. — Это тебе не тыловой интендант. Он в курсе всей оперативной обстановки в секторе. Отряды Белого и Тарасова отлично сработали, да и твоя группа свою лепту внесла. Так что теперь главное — грамотно его разговорить. Если он выдаст нужную информацию, значит, не зря мы столько крови пролили и ребята наши полегли не напрасно.

Он выпустил дым, прищурившись, и добавил уже тише:

— И с эшелоном вы вовремя успели. Это спутало фрицам карты. Дало нам окно для маневра в лесу. Может, даже… — он резко осекся, хитро взглянул на меня и отмахнулся: — А нет, это потом.

Я промолчал, все еще чувствуя глухое биение пульса в висках.

— Ладно, — Лебедев коротко хлопнул меня по плечу. — Иди. Приводи нервы в порядок. Через час жду на допросе.

Я коротко кивнул, развернулся и зашагал через лагерь к землянке Белого. Проходил мимо костров. Спасенные из концлагеря дети жались к огню, кутаясь в безразмерные чужие шинели, и провожали меня огромными, не по-детски серьезными глазами. В их робких взглядах теперь читалась искренняя благодарность за то, что я сделал с тем доктором-изувером. Я же старался не смотреть в их сторону — иначе ярость грозила вернуться снова.

В землянке Белого не оказалось. Я огляделся и заметил его шагах в тридцати. Командир стоял неподалёку от оружейного навеса и вполголоса, при этом жёстко распекал за что-то молодого дозорного. Поймав его взгляд, я чуть кивнул: мол, есть срочный разговор. Белый оборвал фразу на полуслове, отпустил бойца и мотнул мне головой в сторону землянки, давая понять чтобы я заходил внутрь.

Я шагнул под низкий накат, в полумрак. Следом ввалился Белый. Вид у него был такой, словно он всю ночь напролет глушил сивуху, заливая горечь недавних потерь. Я даже невольно принюхался, ожидая уловить тяжелый дух перегара, но в воздухе пахло лишь сырой землей, ружейной смазкой и въевшейся махоркой. Командир был абсолютно трезв. Он просто не сомкнул глаз ни на минуту. Белый изо всех сил старался держаться молодцом и сохранять жесткую командирскую стать, но землисто-серое лицо и красные, воспаленные от бессонницы глаза выдавали его с головой.

Он прошел к столу и, не садясь, тяжело оперся о столешницу. Хмурый как никогда.

— Чего тебе? — буркнул он, исподлобья глянув на меня.

— Мне нужно два человека в сопровождение Максимке, — сразу перешел я к делу. — К схрону сходить. Трофеи забрать.

Белый медленно поднял голову, скривился, выдохнул сквозь зубы и потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть въевшуюся усталость.

— А больше тебе ничего не надо? — недовольно процедил он. — Может, ещё пол-отряда выделить в твою личную гвардию?

— Пол-отряда мне не надо, товарищ командир, двоих бойцов вполне достаточно, — спокойно ответил я. — Просто пацанов одних в лес отпускать опасно, мало ли на кого нарвутся. К тому же немцы до сих пор наверняка по округе рыскают, нас ищут. Ну а добро это нам сейчас позарез нужно, и я не для себя прошу. Босыми да с пустыми подсумками много не навоюешь.

Белый замолчал. Какое-то время он сверлил меня колючим взглядом, потом отвернулся к раскинутой карте.

— Хоть знаешь, сколько у меня сейчас людей? — голос его прозвучал глухо, почти надломленно. — Сорок штыков боеспособных. Остальные двадцать три — в лазарете, и никто не знает, сколько из них выживет. И это всё, что у меня осталось после Красного Берега. Каждый здоровый боец на вес золота, а ты их в лес дергаешь.

Повисла тяжелая пауза. Я попросту ждал. Спорить было бессмысленно, но и он понимал, что без припасов этот остаток отряда долго не протянет.

Наконец Белый устало отмахнулся, словно сдаваясь неизбежному.

— Ладно, — выдохнул он. — Вон, возьми Алеся. Он уже на ногах стоит твердо. И Сашку Прутика прихвати — стрелок он хороший, к тому же из местных.

— А Алесь точно дойдет? — засомневался я. — После такого ранения… уверен что выдержит ещё переход?

— Другим ещё хуже, — отрезал Белый. — А этот хоть немного отдохнул. Бери их и проваливай уже, — буркнул командир, снова утыкаясь воспаленными глазами в топографические значки на карте.

Я шагнул из полумрака землянки на свежий лесной воздух. Белый еще не скоро придет в себя, это читалось в каждом его надломленном движении. И я не смел его винить. Сам, повидавший всякого и не раз хоронивший боевых товарищей, я слишком хорошо понимал эту глухую, выгрызающую нутро тоску. Бывают моменты, когда груз ответственности давит так, что ловишь себя на страшной мысли: проще было бы самому лечь там, вместе со своими пацанами. Чувство вины за то, что ты дышишь, а они — уже нет, способно сломать даже самых двужильных.

Тряхнув головой, чтобы отогнать эти гнетущие мысли, я разыскал Лизу. Девчонка времени зря не теряла. Я застал её в кругу наших новеньких: она устроила им импровизированный ликбез по стрелковому делу. Роза, сосредоточенно нахмурившись, под чутким руководством Лизы с тяжелым лязгом передергивала затвор винтовки. Микула же сидел рядом и наблюдал за этим действом буквально с открытым ртом.

— Отойдем на пару слов? — позвал я.

Лиза с готовностью кивнула. — Без меня оружие не трогать, — строго бросила она своим подопечным, поднимаясь с места. — Узнаю, что хоть пальцем до винтовок дотронулись — будете у меня до самой ночи котелки на весь лагерь песком драить!

Мы отошли в сторону, подальше от чужих ушей.

Я смотрел на неё и ловил себя на неожиданно теплой, почти щемящей мысли. Как-то незаметно, без всяких приказов и уговоров, эта девчонка стала моим надежным заместителем. Моей правой рукой, понимающей всё с полувзгляда. И от осознания того, как ловко и уверенно она со всем справляется, от того, что она просто есть рядом, на душе становилось удивительно хорошо и спокойно.

— Слушай, — я понизил голос, сразу переходя к делу. — Я приказал Мартыну с Акимом отобрать добровольцев в наш отряд из новых ребят с Красного Берега. Мне самому их проверять сейчас совсем не до этого, Лебедев уже ждет. Так что возьми-ка ты это на себя. Поговори с ними по душам, присмотрись. Мне нужно понимать, кто на что годен, какие у кого навыки и таланты. А главное — убедись, что они реально осознают, куда лезут. Лес — не место для юношеской романтики. Если хоть тень сомнения мелькнет или кишка тонка — сразу вычеркивай, пусть идут в списки на эвакуацию. Нечего им тут бессмысленно гибнуть. В общем, прощупай их хорошенько, добро?

Лиза серьезно кивнула, принимая задачу, а затем подняла на меня пытливый, чуть тревожный взгляд:

— А тебя Лебедев забирает? На допросы?

Я лишь молча кивнул. Слова тут были излишни.

Наскоро перехватив у полевой кухни миску пустой, как вода, похлебки — с провиантом в отряде дело было совсем швах, еды катастрофически не хватало даже детям и раненым, — я направился к импровизированной гауптвахте.

Лебедев уже ждал меня возле приземистой землянки с усиленным караулом. Он нетерпеливо похлопывал себя планшеткой по сапогу, всем своим видом показывая, что время не терпит. Мы обменялись короткими взглядами и, не сговариваясь, двинулись внутрь.

В первую очередь нас интересовал главный «приз» — пленный немецкий полковник, оберст. Пора было узнать, что нам споет эта птица. Но начали мы не с него. Оберста оставили «на сладкое», мариноваться в соседней землянке, а для разминки взяли в оборот военврача.

Врач, Генрих Штольц, типичный мюнхенский интеллигент, оказался существом жалким и омерзительным. Как только мы зашли в погреб, его буквально затрясло от животного ужаса. Он рыдал, захлебывался соплями, размазывая их по подбородку связанными руками, и трясся так, что лязгали зубы.

Допрашивать его было сложно: сквозь всхлипы и рыдания едва удавалось разобрать речь, да и бить его было попросту брезгливо. Но стоило Лебедеву рявкнуть, достать нож и приставить лезвие к горлу немца, как этот эскулап вывалил всё, что творилось в Красном Береге.

Слушать это было физически невыносимо, а переводить ещё сложнее. Сквозь икоту и слезы он в подробностях рассказывал, как они выкачивали кровь из детей. Как сортировали их, как утилизировали тех, кто уже «иссяк». Причём говорил он об этом, несмотря на всхлипы, с пугающей безразличностью, будто речь шла не о детях, а о скоте на ферме. А самым страшным было то, что в его искаженном сознании это даже не было преступлением.

— Sie verstehen nicht… (нем. Вы не понимаете…) — всхлипывал он, размазывая сопли по лицу дрожащими руками. — Das ist eine niedere Rasse… Sie sollten glücklich sein! (нем. Это же низшая раса… Они должны быть счастливы!) Ihr wertloses Leben diente einem höheren Zweck! (нем. Их никчемные жизни послужили высшей цели!) Dieses Blut rettete wahre Arier, Soldaten des Führers! Wir haben ihnen eine Ehre erwiesen… (нем. Эта кровь спасала истинных арийцев, солдат фюрера! Мы оказали им честь…)

Я и так переводил с осторожностью, смягчая углы, но это не спасло ситуацию. Когда я закончил, Лебедев вдруг громко выругался:

— Сука, убью!

Он дернулся вперед. Его лицо превратилось в каменную маску, глаза налились яростью, челюсти сжались так, что на шее выступили вены. Рука скользнула к кобуре. Щелкнула застежка. Я едва успел перехватить его запястье, жестко сдавив.

Твердо посмотрев ему в глаза, я тихо, но с нажимом произнес:

— Нельзя. Тише.

Лебедев с шумом выдохнул, резко убирая руку от пистолета, и с таким омерзением пнул врача сапогом в грудь, что тот отчаянно вскрикнул и вместе с ящиком, на котором сидел, отлетел в угол. Там он и затих, жалко скуля.

С офицерами вышло иначе. Один оказался наглухо отбитым фанатиком. Едва с него сняли кляп и чуть ослабили путы, он с безумным, истошным воплем: «Хайль Гитлер!» — кинулся вперед, норовя вцепиться Лебедеву в кадык. В итоге он с размаху, специально и со всей дури, впечатался лбом в торчащий из стены железный штырь крепления. Раскроил себе череп и благополучно самоубился, так и оставшись висеть на этом штыре.

Лебедев брезгливо поморщился, глядя на труп, и сплюнул.

— Всю дорогу мне кровь пил, гнида, — мрачно процедил он. — Раз десять рука чесалась пристрелить его к чертовой матери. Но, видать, такая уж судьба у этого придурка.

Зато второй офицер, глядя на вытекшие мозги товарища, оказался куда сговорчивее. Трясясь за свою шкуру, он выложил информацию совершенно иного толка. Немцы готовили масштабную операцию для тыла: массовую заброску спецгрупп абвера под видом окруженцев и местных жителей. Диверсантов, идеально говорящих по-русски, знающих наши уставы, с безупречными легендами. Их задачей было внедрение в партизанские отряды для ликвидации командиров, диверсий и стравливания своих со своими.

Мы с Лебедевым мрачно переглянулись. Слова немца не требовали долгих обсуждений — мы оба поняли всё в ту же секунду.

В голове сразу выстроилась мрачная картина ближайшего будущего. Правила игры менялись кардинально. Теперь любой новый человек, любая прибившаяся к отряду группа — это потенциальный враг. Доверию пришел конец. Начнутся тотальные, жесточайшие проверки до седьмого пота и кровавых соплей. Особисты будут рыть землю носом, подозревая каждого встречного. Жизнь в лесу теперь станет совсем другой — пропитанной паранойей, где свои будут вынуждены смотреть друг на друга через прорезь прицела.

И вот после этих новостей настала очередь оберста.

Это была совсем другая порода. Прусский аристократ, холеный, надменный. Даже сидя на земляном полу, босой, в одной пижаме, избитый и со связанными руками, он смотрел на нас сквозь прищур так, словно мы были грязью на его сапогах. Он прекрасно понимал свой статус и осознавал, что за информация хранится в его голове. Но ничего — он просто еще не знал, как виртуозно наши особисты умеют выбивать подобные знания, стирая в порошок любую спесь.