Лес между Рогачево и Жлобино

28–29 мая 1942 год

Белый сверлил меня требовательным, воспаленным взглядом. И я вдруг отчетливо понял: он сейчас на такой грани, что скажи я чистую правду или солги — всё едино. Он не поверит. Слишком много затмевающей разум злости в нем сейчас кипело, и я прекрасно знал ее причину.

Ведь это именно я тогда пробил эту дерзкую операцию. Я настоял на том, чтобы сунуться к Красному Берегу и вытаскивать оттуда детей. И теперь, когда его отряд понес немалые потери, воспаленный разум командира отчаянно искал виноватого. Того, на кого можно спустить всех собак за своих людей, которых он потерял во время операции.

И разве важно, когда бушуют такие эмоции, что освобождение детей — это, если убрать даже важную моральную составляющую, — нужный для страны политический и идиологический эпизод? И объяснять что-то Белому прямо сейчас — это только что сотрясать понапрасну воздух.

По всей видимости, открытого конфликта между нами уже не избежать. Но становиться безропотным мальчиком для битья я не собирался. Мои люди тоже рисковали: ходили там под пулями, харкали кровью и вытаскивали на себе малолетних узников. В обиду я своих не дам, и назначать себя штатным козлом отпущения ради чужого успокоения тоже не позволю.

Я выпрямил спину и, глядя Белому прямо в глаза, доложил сухо, по всей строгости устава, отсекая любые эмоции:

— Задание выполнено. Эшелон пущен под откос. Трофеи захвачены и надежно спрятаны. Отвлекающая операция прошла успешно: мы стянули на себя часть сил противника и увели погоню.

Белый скривил губы, зло оскалился:

— Зна-ачит, говоришь, всё у вас получилось… — с издевкой растягивая слова, процедил он. — И эшелон в щепки, и самим живыми уйти удалось? Ещё и трофеи взяли?

Я выдержал его жгучий, пропитанный ядом недоверия взгляд.

— Если не верите мне, — ответил я всё так же холодно и отстраненно, — допросите остальных, они подтвердят каждое слово. Впрочем, уверен, дед Макар с Максимкой вам всё уже и без меня доложили. И как мы уходили, и в каком квадрате заложили схрон с трофеями.

— Да уж, и Макар, и Максимка подтвердили… Вот только есть у меня сомнения, — он не договорил, нехорошо усмехнувшись. Вперил в меня полный боли взгляд, сжал кулаки и процедил: — А что насчет Тимоха, Степан? Тут мне Макар с Максимкой ничего не смогли поведать. И как так вышло, что все твои люди вернулись, кроме него?

— Тимох погиб как герой, — ответил я. — Он был тяжело ранен в бою при отступлении от эшелона. Нас преследовали, и он остался прикрывать наш отход. Он сам принял решение отдать жизнь, чтобы дать нам время уйти.

— Как⁈ — требовательно, почти прорычал Белый.

— Он заманил группу, преследовавшую нас, использовал гранаты и подорвался вместе с врагами.

Белый сжал челюсти так, что на скулах ходуном заходили желваки. Он смотрел на меня с такой яростью, что, казалось, сейчас сорвется с места и бросится в драку.

И все же он сдержался, после холодно, с расстановкой произнес:

— А сам ли он подорвался, Степан? Помнится, у вас разногласия были… Может, это ты ему помог?

— Он погиб как герой, — так же холодно повторил я. — Это могут подтвердить Елизавета и Михась.

— Под-твер-дить… — растягивая слоги, зло оскалился он. — А с чего мне им верить? Это твои люди. Ты мог приказать, и они теперь споют что угодно. Почему я должен верить?

Я выдержал паузу. Мы долго сверлили друг друга напряженными взглядами, и, наконец, я холодно ответил:

— Не там вы врага ищете, командир. Враг сейчас по лесам в немецкой форме шастает, а мы с вами вроде как по одну сторону бьемся. Если вы всерьез считаете, что я способен пустить пулю в своего же боевого товарища ради спасения шкуры — значит, вы меня совсем не знаете. Тимоха принял смерть как герой. Как истинный боец Красной Армии, до последнего вздоха верный присяге. Своей жизнью за всех нас заплатил. И швыряясь сейчас такими обвинениями от бессилия, вы не меня оскорбляете. Вы его подвиг в грязь втаптываете.

Белый долго молчал. Я видел, как он борется с собой, как тяжело вздымается его грудь.

— Дальше, — глухо бросил он. — Что было дальше, когда вы оторвались от погони?

Я продолжил. Рассказал, как мы переоделись в чужую форму, как угнали мотоцикл и прорвались через блокпост. Как решили идти на Жлобин и как ну не наткнулись пробрались в её дом наткнулись там на Фросю. Вспомнил, как она умоляла забрать её с детьми, и как мы просто не могли этого сделать… А после — как угнали легковушку и устроили засаду на дороге.

Белый лишь коротко кивнул. Его тяжелый, жесткий взгляд по-прежнему сверлил меня, требуя продолжать.

— Мы допросили раненого, — произнес я. — Унтер-офицера. Он рассказал, что немцы стягивают в Красный Берег все силы. Основные части уже там. Этот унтер должен был поднять городской резерв и вести их на подмогу, но тут мы угнали их машину, и он сдуру погнался за нами. Выходит, мы сорвали им переброску подкреплений. Поняв, что наша отвлекающая операция отработала, что в Красном Береге у вас всё получилось и немцы стянуты куда надо, мы решили возвращаться в лагерь.

Белый резко вскочил, с силой сжав кулаки.

— Отработала⁈ — не выдержав, рявкнул он. — Ты хоть соображаешь, какая там бойня была⁈ Двадцать бойцов в землю легли! Семнадцать тяжелых! Нас там чуть в кольцо не взяли, свинцом крыли так, что головы не поднять! Я на такую кровавую баню не рассчитывал! Мы думали наскоком сработать: ударили, детей забрали, склады обнесли и ходу! А немчура подготовленная оказалась! Да, запасы мы у них выгребли, только цена какая⁈ И теперь у меня на шее полсотни голодных ребятишек, пол-отряда перекалеченных, а кругом фрицы землю носом роют! Держимся тут на одном честном слове! Я потерял отряд!

Это было не так. Отряд… потери, конечно не малые. Но дело же такое сделано, что в учебники войдет. Да, почти сорок человек убитыми и тяжелораненными — это цена большая. Между тем, а сколько немцев убили? Этот вопрос напрашивался сам собой. Но я не стал его задавать. Все же при таких эмоциях, разумное и логичное почти не слышно.

Он стоял, тяжело дыша, глядел на меня. Я молчал и ждал — он явно ещё не всё сказал.

— А ты мне говоришь про сорванную переброску, — уже тише, но всё ещё со злостью продолжил он. — Это хорошо. Это правильно. Но этого мало…

Я спокойно выдержал его взгляд. Нужно было как-то сбить этот градус отчаяния.

— «Языков» из высоких чинов взяли? — спокойным, почти будничным тоном спросил я.

Белый осекся, где-то даже растерялся. Судорожно мотнул головой и ответил:

— Взяли…

— Трофеи со складов вывезли? Медикаменты, провизию?

Командир застыл. Долго смотрел на меня, словно заново оценивая, и всё же медленно кивнул.

— А сколько детей удалось спасти? — задал я главный вопрос.

Белый замялся. Гнев его окончательно потух, плечи опустились.

— Больше сотни, — на выдохе произнес он. — Часть еще в пути, часть забрал отряд Тарасова. Наших Лебедев обещал эвакуировать за линию фронта в течение двух недель.

— Чего ж вы тогда так горячитесь, командир? — тихо спросил я. — Столько жизней спасено. Да, страшные потери… Но разве они были напрасны?

Эти слова подействовали на него отрезвляюще. Белый как-то резко сдулся. Тяжело вздохнул, опустил уставшие, покрасневшие глаза и потер виски. Грузно сел на место.

Покопавшись под столом, он выудил на свет бутыль с мутным, сивушным самогоном и две помятые железные кружки.

— Наших помянуть надо, — глухо обронил Белый, даже не взглянув на меня.

Он плеснул в кружку, а потом остановился и недоверчиво покосился в мою сторону. Нехорошо усмехнулся:

— Маловат ты еще спирт глушить.

— А для того, чтобы под пули лезть, не маловат? — усмехнулся я в ответ.

Белый хмыкнул.

— Так в том-то и дело, Степан… Шибко ты взрослый для своих годов. Откуда? — он посмотрел на меня.

Но махнул рукой. Потом небрежно плеснул мутной жидкости во вторую кружку и придвинул ко мне.

— На, помяни, только, смотри, чтоб не вывернуло мне тут.

Сам он молча, не чокаясь, опрокинул свои сто грамм залпом.

Я взял кружку. В нос тут же шибанул резкий, тяжелый дух сивухи.

— За героев, — тихо сказал я. — За Тимоха. И за всех наших бойцов, кто там остался.

Выдохнул и влил в себя обжигающую жидкость. Самогон прошел по горлу жидким огнем, вышибая слезу. Я судорожно втянул воздух и занюхал рукавом.

Тепло разлилось по телу, и только сейчас я поймал себя на забавной мысли: в этой жизни, в этом молодом теле, я пробовал алкоголь впервые. Едва ли это было самое приятное или вкусное пойло на свете, но мне и самому хотелось хоть немного разгрузить голову. Да и ничего другого здесь было всё равно не найти.

Белый усмехнулся, глядя на меня оценивающе.

— Гляди-ка, даже не поперхнулся. Видать, не впервой глушишь, — с легкой подковыркой произнес он. Но тут же его лицо посуровело, голос приобрел жесткие, командирские нотки: — Но ты это… на ус намотай. Это мы сейчас, как исключение. Только помянуть. А вообще у нас тут пьянство не в почете. Законы военного времени. И чтоб пацанам своим пример не подавал, усек?

Я молча кивнул. Белый убрал со стола кружки, припрятал бутыль с самогоном и резко перешел на сухой, деловой тон:

— А теперь слушай внимательно. Немцы нам эту дерзость просто так не оставят. Эшелон, Красный Берег, столько убитых… Мстить будут страшно. Наверняка авиацию поднимут, начнут лес зажигательными бомбами утюжить, выжигать все живое. Прочесывать будут квадрат за квадратом. Скорее всего, придется сниматься с места и уходить глубже в топи. Но пока мы здесь возимся с эвакуацией спасенных… Мне нужно, чтобы ты расширил свой отряд. Набери еще людей из подростков, обучи их. Нам предстоят тяжелые дни, каждый ствол на счету.

— Стволы будут, — спокойно ответил я. — У меня трофеи припрятаны. Те, что со складов эшелона — это вашим, а с того грузовика, который мы зачистили, я добро скинул в схрон. Там больше двадцати винтовок, два пулемета, патроны, обувка. Это я для своих придержу. Скажу где, надо только людей послать, чтобы перетаскали.

Белый задумчиво кивнул, продолжая напряженно хмурить лоб.

— Оружие — это, конечно, хорошо, — протянул он. — Но жрать-то им что? Ртов прибавилось, и хоть мы в Красном Береге там кое-что из припасов и раздобыли, а еды у нас все равно в обрез.

— Дай мне пару дней, — сказал я без всякой бравады. — Прокормимся. Мы с моим отрядом организуем охоту. Птица, рыба, мелкая дичь. Пацаны пока не особо умеют, но я покажу. Силки наставим, арбалеты смастерим, чтобы патроны зря не жечь. Наберу еще новеньких из тех, кого вытащили, посмышленее. Выкрутимся.

Белый тяжело и долго на меня смотрел. В его глазах читалась невероятная усталость человека, несущего на себе слишком большой груз ответственности. Он потер лицо загрубевшими ладонями и тяжело вздохнул.

— Ладно. Делай, — глухо сказал он и махнул рукой. — Свободен. И принеси жратвы… по миру пойдем, что ртов столько.

Я встал и вышел из командирской землянки. Свежий ночной воздух ударил в лицо, а следом по мозгам ударили те самые выпитые граммы. Накопленная за бессонные ночи усталость навалилась разом, придавила плечи тяжелым грузом. Ноги вдруг стали ватными, а веки налились свинцом. Сейчас хотелось только одного — добраться до землянки, рухнуть и забыться глубоким сном.

Из темноты вдруг выскочил Гром. Радостно заскулил, закрутился под ногами, отчаянно виляя хвостом, задрал передние лапы, попытавшись вскочить на меня — обниматься, что ли, лез. Я его слегка отстранил.

— Ну ладно, будет тебе, дружок, — сказал я и машинально потрепал пса за ухом.

Тут же, словно из-под земли, выросли Мартын и Аким. Бросились ко мне, принялись радостно хлопать по плечам и наперебой расспрашивать:

— Живой! Ну как всё прошло? Что там было-то вообще? — гудел Мартын, осматривая меня. — Ты сам-то цел, не ранен?

А Аким аж пританцовывал на месте от нетерпения. Ему явно и самому до одури хотелось поделиться новостями:

— А у нас тут!.. А мы!.. Степка! Ой! Командир, ты даже не представляешь!

— Так, бойцы, отставить, — кое-как ворочая языком, прервал я их восторги. — Все разговоры завтра. Работы нам предстоит прорва, а сейчас — отбой.

Ребята как-то резко сникли, закивали, но спорить со мной не посмели.

Я буквально ввалился в землянку, добрался до своего настила и отключился, едва закрыв глаза.

Утро наступило неожиданно быстро: вроде только глаза закрыл, а уже рассвет. Я открыл глаза, прислушался к телу и с облегчением понял: никакого похмелья. То ли деревенский самогон оказался так хорош — всё же натурпродукт, то ли молодой, крепкий организм без проблем справился с сивухой, быстро восстановив силы после глубокого сна.

Я потянулся до хруста в суставах, откинул шинель, которой укрывался и выбрался наружу.

Лагерь уже вовсю суетился, полнясь нестройным гулом голосов и непрерывным движением. Людей — а точнее детей — прибавилось изрядно. Повсюду виднелись наспех сооруженные из веток и лапника навесы, под которыми на кое-как набросанных лежанках из мха и сухой травы все еще спали, сбившись в кучи, самые младшие. Те, кто постарше, уже терлись у костров, жадно втягивая носами запахи варившейся скудной похлебки.

У одного из таких котлов я приметил Лизу. Она, кажется, вообще глаз не смыкала: хлопотала вокруг малышни, раздавая помятые кружки с кипятком, кого-то умывала из котелка, кого-то тихо успокаивала. Увидела меня, на секунду замерла, поправила выбившуюся из-под пилотки криво остриженную прядь, устало улыбнулась и приветственно кивнула.

Мои бойцы, заметив, что командир на ногах, тут же подобрались. Аким, стоило ему только меня заприметить, немедленно подскочил, оказавшись рядом.

— Доброе утро, Степ… то есть это, командир! А я же вчера так и не успел досказать! — Глаза его сверкали от нетерпения и мальчишеского азарта. — Вас тут пока не было, мы, это… время зря не теряли!

И он с гордостью ткнул пальцем в сторону Мартына. Парень сидел на чурбаке и деловито обстругивал ножом какую-то деревяшку. А рядом с ним на земле лежал… арбалет. Грубоватый, сделанный явно из того, что под руку попалось, но вполне похожий на боевое оружие.

Я заинтересованно вскинул брови и зашагал к Мартыну. Тот, завидев меня, сразу как-то распрямился, с гордостью выпятил грудь и растянул рот в улыбке.

— Ну, показывай, что вы тут намастерили, — сказал я.

— Да вот… — как-то смущенно начал он, а потом резко подобрался: — Короче, глянул, как тот твой сделан, ну и сладил похожий, — попытался сказать Мартын буднично, но в голосе так и сквозила гордость. — Тетиву только из жил да ремней сыромятных скрутили. Но бьёт крепко. Мы с утра в лесок отошли, попробовали уже.

— Ага! — восторженно вставил Аким, почесав нос. — Лупит далеко! Только из пращи у меня всё равно пока ловчее получается. Эту-то бандуру держать неудобно, перевешивает, да и тетиву тянуть тяжко, тугая больно!

— Молодцы, — искренне похвалил я. — Оружие для бесшумного боя нам сейчас ой как нужно. Значит так, бойцы, слушайте задачу. Нам нужно из прибывших набрать новобранцев. Пройдитесь по лагерю, присмотритесь к новеньким. Поговорите с ребятами постарше. Предложите вступить в наш отряд — в «Неуловимые мстители». Но сразу предупреждайте: берем только тех, кто не трусит и готов пахать. Нам нужны охотники, следопыты и бойцы.

Ребята серьезно закивали, осознав важность задачи, и отправились шерстить лагерь. Я же окликнул Максимку. Тот мигом оказался рядом, заинтересованно сверкнув глазами.

— Задача для тебя есть, — сказал я. — Вчера мы в лесу схрон сделали. Ориентиром немецкая легковушка будет, мы её неподалеку бросили. Немцы её хрен заберут, испортили мы её на совесть. Так вот, там винтовки, патроны, обувка. Берите мешки, волокуши, и дуйте туда. В помощь возьми Кастуся с Тарасом, парни они крепкие. Но одних я вас не отпущу. Сейчас пойду переговорю с Белым, попрошу выделить вам кого-нибудь из его опытных бойцов для подстраховки. А пока суть да дело, я тебе на обрывке бумаги схему нарисую, где искать.

Я строго посмотрел на Максимку и добавил:

— И слушай внимательно: если вдруг на немцев нарветесь, моторы или их собачью речь услышите — не геройствовать! Сразу в кусты и затаиться. В бой ни в коем случае не вступать. Если запахнет жареным — тихо отходите. Лучше возвращайтесь с пустыми руками, но живыми. Задачу понял?

— Сделаем в лучшем виде, командир! — глаза Максимки азартно блеснули. Еще бы, доверили доставку настоящего арсенала.

Он убежал собирать людей, а я направился к ведру с водой. От души плеснул в лицо ледяной водой, окончательно прогоняя остатки сна.

В этот момент со стороны дозоров послышался шум. В лагерь возвращался Лебедев со своими бойцами. И не с пустыми руками — они привели пленных.

Я смерил хмурым взглядом жмущихся друг к другу фрицев. Выглядели они откровенно жалко: помятые, испуганные, форма в грязи, кто-то в наспех накинутой шинели поверх пижамы, кто-то в одном сапоге. Глядя на них, я усмехнулся про себя. Наверняка допрашивать эту компанию предстоит мне. И уж я выжму из них все до последней капли. Все, что может понадобиться для победы, они выложат как миленькие.

Воздух над поляной вдруг стал напряженным. Повисшую тишину разорвал тихий, сдавленный детский всхлип. Я обернулся.

Дети, до этого с робким любопытством разглядывавшие чужаков, вдруг замерли. В их расширенных глазах плескался парализующий ужас. Кто-то испуганно зашептался, тыча пальцем в сторону пленных. Кто-то спрятал лицо в ладони и беззвучно заплакал. Малыши попятились, инстинктивно вжимаясь друг в друга, съёживаясь и прячась за спины взрослых, словно пытались стать невидимыми. Они неотрывно смотрели в одну точку.

Я проследил за их оцепеневшими взглядами, скользнув по лицам пленных, и меня словно током прошибло. Среди серых мундиров я увидел его и память Степки тут же подсказала, кто этот мерзавец. Очки в тонкой оправе, узкое аристократическое лицо, аккуратно прилизанные волосы. Стоял, сутулясь, и смотрел в землю. Тот самый врач. Тварь, которая хладнокровно руководила забором крови у этих самых детей в Красном Береге.

Крышу сорвало напрочь. Оглушающая ярость вскипела внутри, мгновенно выжигая любые разумные мысли и доводы рассудка.

— Сука… Убью! — прорычал я не своим голосом и рванул вперёд.