Лес Между Рогачевым и Жлобиным

28 мая 1942 год

Я торопливо обогнул капот грузовика. Водитель лежал на руле с простреленной головой, отличный выстрел Лизы. А вот пассажирская дверь была приоткрыта. Я рванул её на себя, держа автомат наготове. Из кабины, не удержав равновесия, вывалился немец. Унтер-офицер, судя по погонам. Он рухнул на землю, жалобно застонав, и судорожно зажал правое плечо — словно наивно верил, что сможет остановить толчками сочащуюся сквозь пальцы кровь. Живой, гад. Хотел переждать…

Я пнул его сапогом в бок, переворачивая на спину, грубо наступил на простреленное плечо, прижимая его к земле. Немец истошно взвыл. Я с силой вдавил ствол автомата в его переносицу.

— Wohin wurden die anderen geschickt? Was war das Ziel? (нем. Куда отправили остальных? Какая была цель?) — рявкнул я на немецком.

Он захрипел, с ужасом косясь на дуло, испуганно втягивая воздух носом. Я вновь слегка надавил сапогом на рану, недвусмысленно давая понять, что с ответом лучше поспешить.

— Keine Zeit. Sprich, oder ich schieße dir in die Knie und du wirst hier langsam verrecken. (нем. У меня нет времени. Говори, или я прострелю тебе колени, и ты будешь долго здесь сдыхать). Wie ich verstehe, seid ihr die Letzten aus Schlobin, also wird niemand kommen. (нем. Как я понимаю, вы из Жлобина последние, значит, никто не придёт).

Немец нервно дёрнул ногами, закивал, сглатывая слюну.

— Der Kommandant… Er hat befohlen, alle verfügbaren Kräfte zu sammeln… (нем. Комендант… Он приказал собрать все свободные силы…) — затараторил он, срываясь на жалкий скулеж.

— Wohin? (нем. Куда?) — оборвал я его.

— Nach Krasnyj Bereg! (нем. В Красный Берег!)

Что ж, раз они бросают туда все резервы, значит, у наших всё получилось. В груди даже потеплело. Масштабная операция, должно быть, в самом разгаре. Тревога за своих резанула по нервам — там сейчас настоящая мясорубка, а отряду предстоит отходить с детьми и, возможно, пленными.

— Warum dorthin? (нем. Зачем туда?) — спросил я.

— Wald-Banditen! (нем. Лесные разбойники!) — выплюнул немец, морщась от боли. — Heute Morgen! Sie haben das Hospital angegriffen, die Kinder mitgenommen, die Wachen getötet… Unsere Hauptkräfte kämmen den Wald dorthin durch. Ich sollte die Männer aus den Häusern holen… Aber ihr habt das Auto gestohlen! Ich nahm die, die da waren, und fuhr euch nach! (нем. Сегодня утром! Они напали на госпиталь, забрали детей, перебили охрану… Наши основные силы прочёсывают лес в том направлении. Я должен был поднять людей из домов… Но вы угнали машину! Я взял тех, кто был, и поехал за вами!)

Информации было достаточно. Этот унтер должен был поднять по тревоге отдыхавшую смену и бросить их на подмогу в Красный Берег. Но мы своим наглым угоном переключили внимание на себя. Сорвали им переброску резерва. Тоже помощь. И это было до чертиков приятно. Мы выполнили работу. Сложную, смертельную, от того еще больше было приятно. Чувство, что никак не передать словами.

Я убрал ногу с его плеча и отвел ствол. Унтер-офицер с облегчением выдохнул, его лицо исказила заискивающая гримаса надежды.

— Danke… (нем. Спасибо…) — прошептал он.

— Gern geschehen, (нем. Не за что,) — холодно ответил я и нажал на спуск.

Выстрел коротко хлестнул по ушам. В глазах немца померк свет, тело резко обмякло. Его застывшие глаза бессмысленно уставились в предрассветное небо.

Жестко? А как еще с теми, кто пришел на нашу землю так поступать? Смерть им, без сантиментов.

Я продолжил собирать трофеи. Снял с убитых карабины и подсумки с патронами. Стянул крепкие сапоги с тех, у кого размер казался ходовым. Из карманов унтера выгреб пачку оккупационных марок, добротную бензиновую зажигалку, складной нож, компас и пару перевязочных пакетов. Не побрезговал и одеждой. Все пригодилться. Старался только сделать все быстро.

Добра оказалось прилично, пришлось сделать несколько ходок, чтобы все загрузить в машину. Я возвращался к убитым, собирал оружие и амуницию, а затем скидывал всё в «кюбельваген», где меня ждали Лиза с Михасем.

Когда я в очередной раз подошел к машине, забрасывая сапоги на сиденье, Лиза не выдержала и спросила:

— Ну что там? — настороженно спросила она.

— У наших в Красном Береге явно получилось навести шороху, — глухо ответил я, с садясь в машину. — Немцы стягивают туда всё, что может стрелять. Этот унтер должен был резерв по домам собрать, поднять полицаев и тыловиков, а потом туда вести. Но мы со своим угоном спутали им все карты. Он просто не успел никого толком собрать. Похватал тех скромных сил, что под руку подвернулись, закинул в кузов и погнал за нами.

Лиза нахмурилась, с тревогой глядя вдаль.

— Слушай… а может, рванем к ним? Поможем? — горячо предложила она. — Раз они туда всё стягивают, там сейчас настоящая мясорубка. С ними же дети! Лишние стволы им не помешают.

Я посмотрел на неё, затем категорично покачал головой.

— Куда помогать? Ты на нас посмотри, — жестко осадил я её порыв. — Михась ранен. Ты ранена. Что мы там сейчас навоюем? Вояки, мля… Мы и так сделали столько, что дай бог каждому. Оттянули на себя целую группу, сорвали им переброску подкреплений, подорвали эшелон.

Лиза тяжело выдохнула. Эмоции рвались наружу, хотя она наверняка понимала, что я прав.

— Мы свое дело сделали. Увели их, — твердо добавил я. — Сам бы теперь выжить.

— Да, ты прав. Теперь нам нужно уходить, — нехотя согласилась она. — Или?

— Нет, — жёстко припечатал я.

Потом оглянулся на Михася, вопросительно вскинул брови, мол, как ты? Он едва заметно кивнул, всем своим видом выказывая, что всё в порядке.

— Значит, возвращаемся к нашим в лагерь? — с надеждой спросил он.

— Значит, к нашим в лагерь, — кивнул я, заводя двигатель.

«Кюбельваген» рыкнул, и мы тронулись по дороге, оставив позади разбитый грузовик и трупы.

Как только подвернулась возможность, мы свернули с главной трассы на проселочную дорогу. Грунтовка какое-то время петляла среди заброшенных полей, а затем нырнула под сень редкого леса. Я осторожно вел «кюбельваген», старался пускать колеса вразрез колеи, чтобы не оставлять на мягкой земле слишком явных следов.

За спиной, на заднем сиденье, тяжело посапывал выбившийся из сил Михась, изредка постанывая на особо сильных ухабах. Лиза напряженно молчала, вглядываясь в пыльное лобовое стекло.

Так мы проехали, наверное, около двух часов. Дорога становилась всё хуже, колеса то и дело проваливались в размытые ямы, отчего машину нещадно трясло. Лес начал редеть, впереди замаячили открытые участки. Рисковать было нельзя: выскочим на пустошь в немецкой машине и будем как на ладони. Да и патрули, скорее всего, уже вовсю прочесывают округу.

— Дальше не поедем, — бросил я, сбавляя скорость. — Слишком открытое место, заметят.

Я крутнул руль и загнал «кюбель» глубоко в густые кусты у самой опушки. Машина недовольно рыкнула и плотно села на брюхо, застряв в вязкой земле. Вытаскивать её, естественно, никто не собирался. Свое она уже отработала.

— Приехали. Выходим, — скомандовал я, глуша мотор.

Михась тяжело заморгал, сонно оглядываясь и с трудом соображая, что происходит. Опираясь дрожащими руками о спинку, он попытался вытащить свое ослабшее тело наружу. А вот Лиза, несмотря на ранение, выскочила из машины мигом. Оказавшись на земле, она тут же принялась лихорадочно расстегивать пуговицы пропитанного кровью немецкого мундира с нескрываемым отвращением.

Я уже было решил, что она прямо здесь раздеваться начнет, и мягко придержал её за плечо. Лиза вдруг резко осеклась. Нам всем уже давно пора было отдохнуть и нормально поспать, нервы были на пределе, но расслабляться было еще не время.

— Где одежда, что дала Фрося? — коротко бросила Лиза, как-то виновато взглянув на меня.

Я молча протянул ей сумку. Лиза рывком выхватила её из моих рук и тут же скрылась в кустах.

Пока она переодевалась, я повернулся к «кюбелю», прикидывая варианты. Просто так бросать целехонькую технику врагу было нельзя. Забрать её с собой в болота мы при всем желании не смогли бы. Сжечь? Густой дым выдаст нас с головой, моментально стянув сюда все оставшиеся патрули.

Поэтому я откинул легкий капот. Не церемонясь, вырвал с корнем провода зажигания и скрутил крышку трамблера где-нибудь в пути зашвырну потом поглубже в трясину, пусть ищут. Напоследок достал нож и всадил его поочередно в покрышки, вспарывая резину. Машина медленно и грузно осела, с протяжным шипением выпустив воздух.

Вот теперь порядок. Если фрицы эту колымагу и найдут, то намучаются с ней изрядно. Ну и своим ходом она отсюда уже точно не уедет.

Из кустов вернулась Лиза. Вместо окровавленного немецкого мундира на ней теперь была просторная мужская рубаха, латаные штаны и потертый ватник. Одежда сидела на ней мешковато, зато делала её абсолютно неприметной. Девушка молча протянула мне сумку с остатками вещей.

— Переодеваемся в темпе, — поторопил я Михася, доставая одежду.

Я быстро скинул форму и влез в широкие штаны и старый пиджак, переобулся. А вот с Михасем пришлось повозиться: от потери крови и постоянной тряски в машине он совсем ослаб, поэтому переодевали мы его вдвоем, стараясь лишний раз не тревожить рану.

— Теперь прячем трофеи, — сказал я, оглядываясь по сторонам. — Надо надежно схоронить, с собой мы всё это железо не утащим.

Лиза тоже принялась выискивать место, и в этот миг мой взгляд зацепился за подходящее совсем неподалеку. В густых корнях старой сосны, как раз рядом с массивным, на четверть вросшим в землю валуном. Я торопливо вырыл неглубокую яму и сложил туда трофейные карабины, немецкие вещи, сапоги и тяжелые подсумки с патронами. А вот захваченные у унтера марки, зажигалку, компас и прочую полезную мелочевку распихал по карманам, такое добро нам и самим пригодится.

Забросал схрон землей, сверху замаскировал толстым слоем сухой хвои, веток и прелого мха. Зафиксировал в памяти ориентиры: приметный камень да сосна с раздвоенной верхушкой. Напоследок достал нож и для верности выцарапал на коре соседнего дерева небольшой крестик у самой земли, чтобы точно не потерять.

Окинул взглядом свою работу.

— Сойдет. Как только доберемся до своих — пришлем кого-нибудь забрать, — резюмировал я, отряхивая руки.

Подхватив бледного Михася под правую руку, я кивнул Лизе. Она надежно подставила плечо с другой стороны, и мы втроем медленно углубились в чащу.

— Где мы хоть примерно? — еле ворочая языком, спросил Михась.

Приблизительно я понимал, где мы, но, дабы убедиться наверняка, достал компас и сверился с направлением.

— Если ничего не путаю, где-то в пяти километрах отсюда Лучин. А значит, до нашего лагеря отсюда еще идти и идти. Часов восемь ходу, и, если без сюрпризов, к вечеру будем на месте.

— Дойдем? — в голосе Михася скользнула тревога. Наверняка снова переживает из-за того, что станет для нас обузой.

— Куда мы денемся? Обязательно дойдем, — уверенно отрезал я. — Крепись, боец.

Мы шли долго и тяжело, останавливаясь лишь изредка: попить, поесть и перевести дух. Михась держался молодцом, хоть и едва стоял на ногах, но больше меня удивила Лиза, ее выдержка и стойкость. Несмотря на свое ранение, она упорно шла рядом, безропотно поддерживая Михася.

Лес расступался неохотно, словно не желал нас отпускать. Но когда в воздухе потянуло дымом, меня вдруг повело. Я едва не споткнулся на ровном месте. Напряжение, державшее нас все эти безумные дни, стремительно отхлынуло, и ноги тут же налились чугунной тяжестью. Сквозь деревья наконец-то проступили знакомые, сливающиеся с землей слепые бугры землянок.

— Всё, ребятушки, — сипло выдохнул я. — Дошли.

Лиза судорожно выдохнула и прикрыла глаза. А Михась как-то разом обмяк, словно эта короткая фраза выбила из него последние силы. Он выдавил из себя жалкую, слабую улыбку и начал оседать.

— Эй, не вздумай мне тут валиться на самом пороге, — я с силой стиснул его локоть, не давая свалиться. — Держись, парень. Двадцать шагов осталось.

Мы миновали боевое охранение. Знакомые дозорные нас сразу узнали, кто-то молча подал знак рукой, пропуская, и мы вошли в лагерь.

Первое, что бросилось в глаза — непривычная теснота. А после — какая-то странная, неестественная, давящая тишина, несмотря на толпу прибывших.

У огня, сбившись в плотные кучки, сидели дети. Они были повсюду. Смотрели на пламя пустыми, совершенно недетскими глазами, в которых застыло такое, от чего у меня мороз пошел по коже. Те, кто постарше, молча баюкали малышей. Кто-то беззвучно трясся, спрятав лицо в острые коленки.

Да, они спаслись из Красного Берега. Но этот ад они принесли сюда с собой. Он читался в каждом робком движении, в каждом взгляде, таившем что-то навсегда надломленное и жуткое.

Мы обменялись с Лизой тяжелыми взглядами, без слов поняв друг друга.

Из полумрака тут же вынырнули Марыська и Нина. Марыська бросилась осматривать Михася, резким взмахом руки подозвала кого-то из партизан, и те подхватили обвисшего парня под руки.

Нина с тревогой перевела взгляд с меня на Лизу:

— Вы как, целы?

Я кивнул на Лизу:

— Ей тоже нужно обработать рану.

— Идем, — отозвалась Нина, протягивая ей руку.

Лиза на миг замешкалась, бросила на меня долгий, измученный взгляд и одними губами произнесла:

— Я позже найду тебя.

А после шагнула вслед за Ниной.

Я так и остался стоять столбом в каком-то оцепенении. Смотрел на сбившихся у огня детей и не мог заставить себя сделать ни шагу.

— Сцяпан… — вдруг резко и хрипло окликнул меня дед Макар.

Он ковылял от землянок, тяжело опираясь на суковатую палку. В его глазах всё еще плескалась тревога, но на губах уже играла легкая, радостная усмешка.

— Добралися, чарцяки! — он подошел и приветственно хлопнул меня по плечу. — Як вы там вырвалися? Бачу, выматала вас добра… Хадзем, зараз наскребу чаго-небудзь паесци.

Я не сопротивлялся а Макару уже тащил меня к казну.

— Чуяв жа, што вернецеся, — старик довольно прищурился. — Вось прям чуу! Чуйка мяне не падводзиць.

— А вы-то как сами добрались? — спросил я.

— А мы цихенька, без прыключений, — отмахнулся Макар. — З Максимкой не спяша прадиралися па лесу, ды и вярнулися.

Дед Макар всучил мне миску с остатками холодной похлебки — видимо, выскреб последнее со дна казана. Пока я ел, старик не мешал, только терпеливо ждал и понимающе усмехался в густые усы. С едой я расправился за минуту.

Но как только я отставил пустую миску, взгляд старика сразу помрачнел. Он кивнул на командирскую землянку:

— Белый у сябе. Ждет цябе ужо, поди. Не заставляй лучше ждать, идзи. И… не пярэч яму сёння. Чорный он ад горя. Палажыли мы многих у Красным Беразе, але ж и нашых нямала палегла…

Дед Макар тяжело вздохнул, а я с пониманием кивнул. Поправил съехавший ремень и пошел к штабной.

Я остановился у входа и негромко постучал.

— Степан? Заходи, — раздался изнутри глухой голос Белого.

Я шагнул внутрь.

В землянке нечем было дышать. Здесь было жутко накурено — казалось, Белый сидел и курил одну за одной. Густая смесь махорки стояла в воздухе. Коптилка бросала рваные тени на лицо Белого. Он сидел, навалившись грудью на стол, прямо поверх расстеленной карты. Осунулся так, словно за эти дни разом постарел на добрый десяток лет. Его руки тяжело и неподвижно лежали на столешнице.

Он мазнул по мне невидящим взглядом и глухо велел:

— Садись.

Я тяжело опустился на деревянный ящик. Какое-то время ждал. Белый молчал несколько долгих секунд, неподвижно глядя в одну точку на карте.

Потом медленно поднял на меня глаза — красные от бессонницы, провалившиеся, полные невыносимой тяжести. И с какой-то злой, остервенелой ненавистью произнес:

— Значит, вышли… Выбрались-таки живыми. Ну что, докладывай, — тихо сказал он. — Ну, докладывай, Степан. Как есть докладывай. Как Тимох погиб и как вы якобы вражеский поезд под откос пустили. Давай выкладывай как есть… И только не смей мне врать, Степан!