Лада.

Если мужчина целует тебя у камина в тишине дома, где вы вдвоём, и при этом до последней секунды будто сдерживает себя, — это хуже любого напора. Потому что ты чувствуешь его контроль. И то, как мало ему осталось, чтобы этот контроль отпустить.

Роман придвинулся ближе не сразу. Сначала просто провёл большим пальцем по моей щиколотке, скользнул ладонью выше, к колену, и только потом коснулся моего лица. Осторожно. Будто давал последний шанс передумать.

Я не передумала.

Его поцелуй был горячее, чем в прошлые разы. Тише снаружи — глубже внутри. Без суеты. Но с такой плотной мужской жаждой, что у меня уже через несколько секунд ослабли все внутренние крепления.

Я сама подалась к нему. Сама взялась за ворот его рубашки. Сама впустила его ближе, чем собиралась.

— Лада, — выдохнул он мне в губы.

— Не останавливайтесь.

После этого всякая иллюзия правил закончилась.

Он поднялся первым и потянул меня за собой. Я запуталась в пледе, почти наступила на край, тихо ругнулась, а он вдруг коротко усмехнулся — и это на секунду вернуло в реальность.

— Осторожнее.

— Не надо сейчас быть разумным.

— Поздно.

Он подхватил меня на руки так легко, будто не заметил веса, и понёс к дивану. Я обняла его за шею, пряча лицо в изгибе между шеей и плечом, потому что от близости уже кружилась голова.

— Вы ведь нарочно всё это устроили, — пробормотала я.

— Да.

— И не стыдно?

— Нет.

— Чудовище.

— Ваше.

От этой короткой, спокойной фразы внутри всё стянулось сладкой болью.

Он опустил меня на диван и замер над мной, удерживая взглядом. Не касаясь пока. И это оказалось почти невыносимо.

— Скажите, если не хотите, — сказал он тихо.

Я приподнялась на локте.

— Если бы не хотела, давно бы уже сбежала.

— Это не ответ.

— Это честнее, чем «да».

Он посмотрел на меня так, будто уже на этом моменте был наполовину сломан.

— Хорошо, — произнёс он. — Тогда без правил.

И вот после этого я действительно перестала понимать, где у меня заканчивается дыхание и начинается кожа.

Он целовал так, будто всё это время ждал не только моего согласия, но и момента, когда можно перестать держать дистанцию. Его руки были везде — на талии, спине, шее, бёдрах. Не грубо. Но с той самой уверенностью, от которой во мне всё плавилось в ответ. Он не спрашивал лишнего. Он слушал телом.

И я отвечала.

Сама.

Всем, чем могла.

Когда его ладонь скользнула под мой свитер, я вздрогнула так сильно, что он тут же оторвался от моих губ и взглянул в лицо.

— Замёрзли?

— Нет.

— Тогда почему дрожите?

— Потому что вы слишком…

— Какой?

— Не останавливаетесь.

Угол его рта чуть дёрнулся.

— А вы хотите, чтобы я остановился?

Я не ответила.

Просто сама стянула через голову свитер.

На секунду между нами повисла тишина.

Только огонь. Только наше дыхание. Только его взгляд — такой тяжёлый, тёмный, почти болезненный, что мне захотелось прикрыться.

— Не смейте так смотреть, — прошептала я.

— Как?

— Будто я сейчас сделаю вам хуже.

Он медленно провёл пальцами по моему плечу.

— Вы уже сделали.

— Чем?

— Тем, что я больше не хочу отступать.

Господи.

Я потянулась к пуговицам его рубашки. Неловко. Быстро. Он поймал мою руку и поцеловал запястье.

— Я сам.

— Ненавижу мужчин, которые всё делают правильно.

— Ложь.

— Хорошо. Только вас иногда.

Он снял рубашку, и на секунду я просто уставилась. Не потому что он был картинно идеален. А потому что весь — от шеи до рук, до живота, до линии бёдер — выглядел именно так, как и должен был выглядеть мужчина, который живёт в жёстком внутреннем ритме. Ни грамма лишнего. Ни одной случайной линии. Сила без самолюбования.

Я, видимо, слишком долго смотрела.

— Что? — тихо спросил он.

— Ничего.

— Опять ложь.

— Я думаю, что вы опасно красивый.

В этот раз он действительно улыбнулся. Ненадолго. Но по-настоящему.

— И это говорит женщина, из-за которой я уже неделю забываю, как вести себя рационально.

Дальше всё стало быстрее. Не потому что он торопил. Потому что мы оба уже были на пределе.

Одежда исчезала слой за слоем, как будто мешала не телам — дыханию. Каждый поцелуй был уже не началом, а продолжением чего-то, что копилось с первой встречи. Весь этот голод, недосказанность, раздражение, влечение, борьба за пространство — всё это вдруг стало телесным и настоящим.

Он замер, когда я осталась в одном белье.

Просто смотрел.

Так, что захотелось зажмуриться.

— Лада.

— Что?

— Ещё можно остановиться.

— А вы хотите?

— Нет.

— Тогда перестаньте быть благородным.

Кажется, именно после этого в нём что-то окончательно сорвалось.

Он целовал меня уже без передышек. Не грубо. Но как мужчина, который слишком долго держался. Я чувствовала это в каждом движении, в каждом вдохе, в том, как его пальцы сжимались на моей талии, будто он сам себе не доверял до конца.

Когда он прижал меня глубже к дивану, я на секунду всё-таки испугалась не его — силы момента.

Он почувствовал сразу.

Остановился.

Лоб к лбу.

Дыхание в дыхание.

— Лада.

— Да.

— Посмотри на меня.

Я посмотрела.

— Я не сделаю ничего, что тебе не нужно. Поняла?

— Да.

— Скажи.

— Поняла.

Он закрыл глаза всего на секунду, будто это простое доверие ударило сильнее, чем можно было ожидать.

И только после этого поцеловал меня снова.

Я не буду врать себе: это было не красиво и плавно в книжном смысле. Это было жарко, немного безумно, слишком чувственно и слишком живо. Мы оба уже не могли притворяться спокойными людьми. Я тянула его к себе, он держал меня так, будто отпускать не собирался никогда. В какой-то момент я услышала собственный стон и поняла, что назад действительно нет дороги.

Потом было тише.

Теплее.

Ближе.

Я лежала у него на груди, завернувшись в плед, и слушала, как под щекой успокаивается его сердце.

— Вы всё ещё считаете это плохой идеей? — спросил он спустя долгое время.

— Да.

— Почему?

— Потому что теперь всё станет ещё сложнее.

Его ладонь скользнула по моей спине.

— Нет.

— Вы опять будете спорить?

— Я буду рядом.

Я приподнялась и посмотрела на него.

— Вы сейчас говорите очень опасные вещи, Роман.

— Я уже не умею с вами безопасно.

И вот в этот момент, в доме номер тринадцать, у тёплого камина, под его рукой и взглядом, я впервые поняла, что мне уже не хочется думать о запасных выходах.

Потому что иногда самое страшное — это не потерять контроль.

А найти человека, рядом с которым он больше не нужен.