Лада.

Утро после первой ночи с мужчиной — очень коварная территория. Вечером тебе кажется, что главное уже случилось, все эмоции прожиты, границы понятны, тела познакомились, мир не рухнул, можно выдохнуть. А потом ты открываешь глаза, чувствуешь на талии тяжёлую мужскую руку и понимаешь: нет, милая, вечер был только прологом. Всё самое страшное начинается утром, когда становится ясно, как вы умеете быть рядом не в жаре момента, а в тишине после него.

Я проснулась не сразу. Сначала поняла, что мне тепло. Слишком тепло. Потом — что под щекой не подушка, а живая грудь. Потом — что кто-то дышит мне в макушку ровно и спокойно, будто мы так спим уже лет пять и вчерашний дом у озера не был внезапным безумием, а давно заведённым ритуалом.

Роман.

От этого имени внутри стало тревожно и нежно одновременно.

Я лежала тихо, не двигаясь, и слушала его дыхание. Моё тело почему-то было расслабленным — не смущённым, не скованным, не в режиме «сейчас надо срочно куда-то красиво деваться». Наоборот. Мне было хорошо так лежать. Настолько хорошо, что это даже пугало.

Мужчины после первой близости обычно делятся на две неприятные категории: одни становятся излишне уверенными, как будто ты уже подписала на них пожизненный абонемент, другие — наоборот, превращаются в вежливых беглецов, которые уже мысленно натянули брюки и эвакуировали свою душу. Роман, похоже, не относился ни к тем, ни к другим, и это только усложняло картину.

Я осторожно пошевелилась, собираясь выбраться из его объятий, но его рука тут же сильнее сжалась на моей талии.

— Даже не думай, — сонно и хрипло сказал он, не открывая глаз.

Я замерла.

— Доброе утро.

— Угу, — пробормотал он, прижимаясь губами к моему виску. — Не порти его бегством.

— Я не бегу. Я… — запнулась, потому что сама толком не знала, что собиралась делать.

— Собиралась встать раньше меня, найти одежду, сделать независимое лицо и притвориться, будто тебе жизненно нужен кофе, — закончил он за меня.

Я не удержалась от смешка.

— У тебя пугающая наблюдательность даже во сне.

— Я не спал последние минут десять.

— И что делал?

— Слушал, как ты дышишь.

Я повернула к нему голову.

— Роман, это уже звучит как повод вызвать психотерапевта.

Он открыл глаза. В утреннем свете, пробивающемся сквозь шторы, они казались не серыми, не зелёными — а какими-то потемневшими, слишком глубокими.

— Не исключаю.

— Ты всегда такой… — я поискала слово.

— Какой?

— Как будто уже всё решил.

Он молча смотрел на меня несколько секунд. Потом провёл пальцами по моему плечу, отодвигая прядь волос.

— Нет. Просто рядом с тобой я не хочу тратить время на сомнения.

Всё. Опять.

Вот как с ним вообще разговаривать, когда он вынимает из мужчины всё опасно-серьёзное и кладёт тебе в ладони с видом человека, который считает это естественным?

Я отвела глаза.

— Это плохой навык.

— Для кого?

— Для женщины, которая привыкла осторожничать.

— А ты уже осторожничаешь? После вчерашнего?

Мне стало жарко.

— Не начинай.

— Я ещё даже не начал.

Голос стал ниже. Теплее. И рука, лежавшая на моей талии, скользнула чуть выше, к рёбрам. Ничего откровенного. Но этого хватило, чтобы по телу прошла лёгкая волна.

— Роман.

— Да?

— Если ты сейчас снова… — я осеклась, потому что сама не знала, как закончить фразу.

— Если я сейчас снова что?

— Будешь смотреть так, будто у тебя на меня планы, я не отвечаю за последствия.

Он усмехнулся почти незаметно.

— У меня на тебя планы с того дня, как ты открыла дверь агентства.

Я закатила глаза, но внутри что-то сладко сжалось.

— Ты невыносимый.

— Знаю.

Я всё-таки выбралась из постели. Не потому что хотела уйти от него. Просто почувствовала, что если ещё минуту останусь под его рукой, мы никуда не встанем до обеда. А это уже был бы совсем другой уровень нарушения моей и без того хрупкой стратегии самосохранения.

Накинула свитер, нашла на полу джинсы и, собирая волосы в небрежный хвост, обернулась к кровати.

Роман лежал на спине, одна рука под головой, и наблюдал за мной так, будто я была не женщиной, натягивающей джинсы, а главным сюжетом этой недели.

— Что? — спросила я, не выдержав.

— Ничего.

— Неправда.

— Мне нравится смотреть, как ты двигаешься по моему утру.

Я застыла, одной рукой держась за пуговицу на джинсах.

— Ты сейчас специально это сказал?

— Нет.

— Тогда тем более ужас.

Он приподнялся на локте.

— Подойди.

— Зачем?

— Хочу ещё раз тебя поцеловать до кофе.

— Это зависимость.

— Согласен.

Я всё равно подошла. Потому что, кажется, уже перестала делать вид, что могу ему сопротивляться по-настоящему.

Он притянул меня к себе за бёдра, посадил на край кровати и поцеловал так медленно, что я в какой-то момент сама начала злиться на эту тягучую, утреннюю нежность. После ночи я ждала чего-то другого — более жадного, более голодного. А он целовал меня как мужчина, который не добирает, а подтверждает. И это почему-то пробивало ещё сильнее.

Когда он отстранился, я просто сидела и смотрела на него.

— Что? — спросил он.

— Я тебя ещё не простила.

— За что именно?

— За то, что ты слишком быстро становишься важным.

Он помолчал.

— А я себя не прощу, если начну это тормозить.

Внизу хлопнула дверь.

Мы оба замерли.

— Что это было? — спросила я.

Роман тяжело выдохнул.

— Только не говори, что здесь ещё кто-то есть.

— Не должен.

— Очень обнадёживает формулировка.

Он быстро встал, натянул брюки и взял свитер. Я, как приличная женщина, у которой всё под контролем, осталась сидеть на краю кровати с выражением лица человека, который уже предчувствует катастрофу.

Через тридцать секунд снизу раздался мужской голос:

— Рома-а-ан! Ты живой?

Я закрыла лицо руками.

— Господи, — простонала я. — Только не говори, что это тот самый друг с женой.

Роман мрачно натягивал свитер.

— Нет. Хуже.

— В каком смысле хуже?

Он посмотрел на меня.

— Это мой брат.

Вот этого мне ещё не хватало.

--