19 мая 1934 года Зельду перевели из «Крейг-хаус» в «Шеппард-Пратт», где она оставалась около двух лет. Территория больницы фактически граничила с поместьем Тернбуллов и «La Paix», где прежде жили Зельда и Скотт. Таким образом, местность была для нее знакомой и обнадеживающей, а Скотт, по-прежнему обитавший в доме 1307 по Парк-авеню в Балтиморе, находился от нее всего в нескольких минутах. Недовольный тем, что он всего дважды видел Зельду, пока она находилась в «Крейг-хаус», Скотт неохотно отозвался на просьбу врачей не навещать Зельду в течение первых двух недель. Зельда находилась в глубокой депрессии, казалась безразличной ко всему и начала впадать в пугающе дезориентированное состояние, сопровождавшееся слуховыми галлюцинациями. Сопереживая отчаянию Зельды, которое напоминало его собственное, поскольку публикация романа не смогла вывести его из депрессии, Скотт пытался вернуть ей рассудок, побуждая организовать ее работу.
В этом разделе переписки есть два пробела: первый с осени 1934-го до февраля 1935 года, в течение которого Скотту было позволено часто посещать больницу, а Зельда смогла встретить Рождество дома, со Скоттом и Скотти, так что необходимость в письмах отпала; и второй, с осени 1935-го до апреля 1936 года, когда у Зельды начались перепады между религиозной одержимостью, часто сопровождавшейся бессвязной речью, и депрессивной немотой, во время которой она ни с кем не разговаривала. Тем временем Скотт вел обычный образ жизни и даже закрутил мимолетный роман с Беатрис Данс, богатой замужней женщиной, с которой он познакомился в Эшвилле, Северная Каролина. Однако его и без того слабое здоровье еще более пошатнулось, поскольку он продолжал пить. Запись в «Гроссбухе» за апрель 1936 года – «Мне не о ком и не о чем заботиться» – подытоживает его отчаяние.
Машинопись (копия), 4 стр.
1307 Парк-авеню, Балтимор, Мэриленд
Говорил по телефону с доктором Мёрдоком[202]. Он полагает, что ты беспокоишься о том, что я беспокоюсь о тебе – если ты в состоянии уловить эту сложную мысль. Я всегда беспокоюсь о тебе и Скотти, когда тебя нет рядом со мной, но это просто особенность моего темперамента, к которой я давно привык. Это просто беспокойство ради беспокойства, не опирающееся ни на какую реальность. На самом деле меня очень радует мысль о том, что ты теперь в пределах слышимости, и я с нетерпением жду, когда ты окажешься еще ближе. Жизнь здесь вполне безмятежная. Я совершил одну из моих ошибок в суждениях, взявшись за пять взаимоисключающих предприятий: 1. рассказ в Post[203]; 2. второй рассказ для Red Book[204]; 3. забавное предложение от «Юнайтед Артистс» оживить какой-нибудь эпизод из биографии Челлини, чтобы помочь продвижению картины, выход которой неизбежен[205]; 4. идея постановки коротких пьес Ринга, которые только что вышли под редакцией Гилберта Селдеса[206]. Я думаю отсечь два последних пункта и заняться делом.
Поездка в Вирджинию-бич обернулась полным провалом – мы попали во что-то подобное самому мрачному мистралю – и хотя, как тебе известно, я всегда рад повидать клан Тейлоров[207], мы не вылезали из дома. Возможно, оно и к лучшему, поскольку Скотти, поранившей попу ядовитым плющом, не пришлось наблюдать, как все остальные наслаждаются, прыгая на волнах. Я же сидел и слишком много курил, в общем, не получилось от поездки никакого толку.
Пока не забыл, прилагаю письмо от Томми Хичкока[208], которое пришло вместе с чеком за купленную картину. Я распечатал его по ошибке.
Возвращаюсь к домашним делам: Скотти в целом чувствует себя хорошо, и мой план, ориентировочно, заключается в том, чтобы отправить ее на неделю между экзаменами и началом лагеря в Норфолк с кузиной Сеси, которая способна уделить ей достаточное внимание, и поселить их в каком-нибудь приличном отеле в Вирджинии-бич. Это позволит избежать целой недели здесь, когда мне придется большую часть времени играть роль няньки, потому что мне совершенно не нравится, как ведут себя соседские дети, когда их отпускают на улицу, а поездки за город несколько обременительны, особенно в субботу после полудня и в воскресенье, когда здесь нет миссис Оуэнс. Кстати, ее только что пригласили провести с Риджли выходные после экзаменов. Что до лагерей, то она, похоже, хочет в какой-нибудь из больших, так что, думаю, поедет либо в «Алоху», либо в «Вайонегоник», к обоим я присматриваюсь последний год. Я все еще надеюсь, что мы сможем поехать в Европу во второй половине лета, даже если всего на шесть недель, независимо от того, поедем ли мы вместе или оставим Скотти в лагере.
Вчера мы ходили пить чай в «Вудвордс». Я ввязался в серьезный политический спор с гитлеровцем. Потом наша неуемная приятельница, мадам Суонн[209], телефонировала, чтобы пригласить нас со Скотти на обед, как мы и поступили, укрепив мое чувство, что она – безголовая пулярка, пытающаяся сделать все как лучше, но без малейшей последовательности.
Милая, могу ли я серьезно попросить тебя контролировать свое чтение, не слишком увлекаясь тяжелыми книгами или такими, что возвращают тебя в мрачные парижские часы? Я по себе знаю, как плохо влияет на самочувствие, на сон, аппетит и т. п. встревоженность от прочитанного, и полагаю, что это вдвойне верно в твоем случае, в то время как тебе нужно по-настоящему отдохнуть. Хотя врачи, наверное, за этим проследят.
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
Дражайший:
Как я рада, что все идет так хорошо, как ожидалось – и как несчастна, думая о тех несчастьях, которые принесла тебе моя болезнь. Я буду по мере сил сотрудничать с врачами и сделаю все возможное, чтобы добиться скорейшего выздоровления.
Дорогой – я чувствую себя совершенно растерянной и одинокой. Я люблю тебя, родной. Пожалуйста, постарайся и ты любить меня хоть немного, несмотря на эти отупляющие годы болезни – и я хоть как-нибудь отплачу тебе за любовь и преданность.
Я переживаю из-за того, что Скотти обожглась ядовитым плющом. На днях, когда я поцеловала ее на прощанье, легкий школьный аромат ее шеи и ее забавная, чуть нерешительная улыбка разбили мне сердце. Проявляй к ней доброту, До-До.
Доктор Мердок говорит, что ты останешься здесь до осени. Дорогой, я так хочу тебя видеть. Может, когда-нибудь, очень скоро, я стану достаточно здорова, чтобы встретиться с тобой под милосердной сенью этих деревьев, и мы сможем вместе смотреть на далекие поля. И тогда мне станет лучше —
Дорогой Люблю
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
Дражайший До-До —
Меня позабавила прочитанные в New Yorker славословия Гилберту за его знаки внимания Рингу[210]. Не беда: напишут и твою биографию. Доктор Элджин[211] сказал, что ты бы хотел, чтобы я больше читала, так что я читаю: «Алхимик и Эдуард II», а также поглощаю путевые заметки. За 600 (2) долларов можно поехать в Оберамагау[212], туристским классом через Берлин + Мюнхен – включая все издержки за трехнедельную поездку. Мы бы могли! Я ностальгически разглядываю всех этих загорелых людей в рекламе, лениво раскинувшихся в лодках и на пляжах, и думаю о прекрасных временах, которые мы так недооценивали. На картинках они такие молодые и холеные.
Это кажется как-то по-прустовски, снова блуждать в этих глубоких тенях так близко от La Paix. Я впадаю в грусть, но здесь такой чудесный пейзаж – деревья и облака, словно сахарная вата, неподвижные и радостные, а вокруг клевер. И я думаю о твоей книге, она захватила меня. Какая прекрасная книга.
Хотелось бы провести июль у моря, загорая, и вынырнув, чувствовать, как струятся за тобой отяжелевшие волосы. Как хочется, чтобы самыми нашими серьезными бедами была летняя мошкара. Хочу, чтобы мы жаждали хот-догов и допингов[213], и как было бы здорово ощущать крахмал летних простыней и легкий аромат талька в раскаленных банях. Или мы могли бы отправиться с Кей Лорел в Японский сад и промотать сотню долларов на всевозможные причуды. Мы могли бы лежать под длинными лимонными лучами пятичасового солнца на пляже в Жуан-ле-Пене и слушать, как волны уносят в море звуки барабана и рояля. Пыль и люцерна в Алабаме, сосны и соль в Антибе, летальные запахи летних городских улиц, маслянистый попкорн и тавот на Кони-Айленде и в Вирджиния-бич – а еще тошнотворно-сладкие запахи старых садов в ночи, вербена или флокс, или расцветающий ночью жасмин – мы могли бы проверить, осталось ли все это до сих пор.
Не без тревоги читаю в газетах о важности чёлок и льняных носовых платков, новых марках духов и новых фасонах купальников. Хоть бы у меня что-нибудь было – Д.О!
Когда ты приедешь меня навестить?
Люблю, дорогой, и люблю мою милую маленькую Скотти.
Подписанная рукопись, 1 стр.
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
Дражайший До-До —
Мне так тебя не хватает. Я любуюсь этим сказочным видом и мне тебя не хватает. Я думаю о шелесте листьев на верхушках эвкалиптов в La Paix и так переживаю оттого, что в этом доме у нас были и несчастливые времена, и мне становится так одиноко при мысли, что ты совсем рядом. Эти вздымающиеся голубые небеса, втягивающие в себя разгоряченные поля, словно некий фантастический бредень, раскинутый в июньские часы, и рододендроны, столь помпезно взрывающие тени, переполняют меня ощущением, как много всего хорошего существует на свете. И я мечтаю о том, как мы вместе куда-нибудь поедем —
Пару недель назад миссис Тернбулл прислала мне прекрасную корзину цветов. Не могла бы миссис Оуэн позвонить и поблагодарить ее от моего имени?
Полагаю, Скотти уже уехала. Не хочу думать, что теперь ты дома совершенно один. Почему бы тебе не отправиться на лето в какое-нибудь симпатичное место? Веселье с гитарами, мир, что покачивается над черными зеркальными водами, омывающими танцевальный павильон – заставят тебя вновь ощутить себя молодым – или, возможно, как-нибудь по-новому.
Если ты пришлешь адрес Скотти, я бы ей с удовольствием написала, когда буду чувствовать себя получше. Надеюсь, тебя не разочаровали ее школьные успехи.
Люблю, мой дорогой —
Машинопись (копия), 4 стр.
1307 Парк-авеню, Балтимор, Мэриленд
Дорогая Зельда:
Я диктую это письмо, потому что в нем многое нужно сообщить, и я хочу, чтобы оно осталось у тебя для справки, потому что каждый пункт здесь важен.
Прежде всего, я сегодня утром позвонил Перкинсу с идеей, которую уже давно вынашивал, а именно, публикацией представительной подборки твоих коротких сочинений[214]. Я хочу сделать это хотя бы потому, что это возымеет благотворный эффект и не даст тебе потерять навык в этот период бездействия. Я предлагал Максу не опубликовать такой сборник самому, поскольку он уже занимается моим сборником[215], а потому неизбежно уклонился бы от такого предложения, но порекомендовать издателя, который бы рискнул реализовать подобную идею. Здесь я прервусь, чтобы представить свои предложения по общему содержанию книги:
Предисловие Ф. Скотта Фицджеральда (около 500 слов)
I. Восемь женщин (Эти очерки и рассказы были опубликованы в журналах College Humor, Scribner’s и Saturday Evening Post между 1927-м и 1931-м годами, один из них вышел под моим именем, но на самом деле я не имею к нему никакого отношения, разве что подсказал тему и подкорректировал готовую рукопись. Такое же сотрудничество распространяется и на другие материалы, собранные здесь под обоими нашими именами, хотя в подобных публикациях мое участие от начала до конца сводилось к тому, чтобы поставить свое имя.)
Настоящая девушка из варьете (около 2000 слов)
[The Original Follies Girl]
Девушка, которая понравилась принцу«2500»
[The Girl the Prince Liked]
Девушка с Юга«2250»
[The Southern Girl]
Талантливая девушка«3500»
[The Girl with Talent]
Девушка миллионера«8000»
The Millionaire’s Girl
Мисс Бесси[216] «4000»
[Miss Bessie]
Пара психов«4000»
[The Couple of Nuts]
(К этому будут добавлены два пока не опубликованных рассказа, которые также исследуют характеры современных женщин).[217]
II. Три басни[218] (примерно 5000 слов)
Засуха и наводнение [The Drought and the Flood]
Рабочий [A Workman]
Дом [The House]
III. Резюме
Проводите мистера и миссис Ф. в номер… [Show Mr. and Mrs. F. to Number…]
Аукцион образца 1934 года [Auction Model 1934]
Всего около 50 000 слов. Это нагрузит тебя работой на следующие три или четыре недели, если ты отыщешь для нее время, особенно это касается пункта о двух возможных рассказах, которые, боюсь, придется немного доработать, чтобы они соответствовали остальным. Я попрошу миссис Оуэнс послать тебе
(a) все сохранившиеся копии твоего рассказа о Мэри Макколл.
(b) Все сохранившиеся копии твоего рассказа о Кэтрин Литтлфилд[219].
Я думаю, в первом случае тебе стоит убрать мистический элемент, касающийся собак, потому что рассказ сам по себе настолько пронизан намеками на более или менее естественные пороки, что введение сверхъестественного кажется чрезмерным и нарушает структуру. Во втором случае, речь, по моему мнению, идет в основном о том, чтобы убрать все лишнее. Я редко ошибаюсь в оценке повествования и чувствую, что моя неизменная вера в эту работу не является ошибочной. Возможно, потребуется две редакции, но первая, без сомнений, заключается в том, чтобы разобрать рассказ до каркаса и затем посмотреть, какую штукатурку ты захочешь использовать. Эти два рассказа кажутся необходимыми, чтобы составить основу книги, цель которой – соревнование с такими авторскими сборниками, как у Дороти Паркер и т. п. Именно то, что содержание его глубоко личное, а не отстраненное и профессиональное, делает целесообразным представить его каким-то таким образом.
Пока писал это письмо, позвонил некий мелкий издатель (респектабельный, но с…[220]
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
Дражайший До-До:
До-До, ты такая прелесть, что работаешь для меня над этими рассказами. Зная, сколько интереса и энергии ты вкладываешь в работу других людей, я сознаю, сколько проблем твоими усилиями предстают легкими. Милый —
Я отредактирую рассказы так быстро, как только смогу – хотя ты понимаешь, что мы живем в очень строгой системе, где каждый час рассчитан и почти не остается времени на посторонние занятия. Была более удачная поздняя версия рассказа о танцах – но я, наверное, смогу исправить эту, поскольку все помню.
Ты говоришь о предназначении искусства. Не знаю, приблизился ли кто-нибудь к истине так, как Аристотель: он говорил, что все чувства и весь опыт являются общим достоянием, а их преображение в форму индивидуально и становится искусством. Но, Боже, это настолько зависит от того, стремишься ли ты к прямой или непрямой привлекательности, какой подход является наиболее убедительным, эмоциональный или умственный, и что главенствует, форма строения или цель, для которой оно предназначено – что все мои концепции пребывают в состоянии досадной неопределенности. Во всяком случае, мне кажется, что дело художника – брать готовую к действию мысль и направлять ее к надежде или отчаянию, привнося не свои интерпретации, но проблески честно заработанных на поле брани шрамов и наград. Я по-прежнему категорически против школы интерпретации. Никто, кроме педагогов, не в состоянии научить людей думать – но раскрыть некую новую грань ярких эмоций или сохранить старую в изяществе фразы – вот что кажется ближе к художественной цели. Ты знаешь, как отзывается сердце на протяжные гласные, воспаряя к небу или проваливаясь в пятки, и где ты будешь использовать эти профессиональные секреты, целиком зависит от особых суждений автора. Именно этого я пытаюсь достичь в книге, которую начала: я хотела сказать: «Это история любви – может быть, не ваша история любви – может быть, даже не моя, но это любовь, случившаяся с одним отдельным человеком. Здесь нет оценок». – Не знаю – трудно передать абстрактные чувства, и приходится отыскивать столько приемов, чтобы донести суть, что она слишком часто по дороге теряется.
Я написала тебе записку, которую потеряла, но там были следующие факты:
1) Майеры уехали в Антиб с Мерфи —
2) Малькольм Коули арестован в Нью-Йорке за участие в массовых беспорядках.
3) Я пью молоко, один стакан которого, по моему мнению, равен шести бананам, съеденным под водой, или двум проглоченным шпагам —
Кажется, больше писать тебе не о чем, кроме того, что я тебя люблю. У нас тут великое множество занятий, которые впоследствии вспоминаешь не без удовольствия, но когда их выполняешь, кажутся несколько расплывчатыми, например лущение гороха или пение. Почему-то я очень привязалась к этой местности. Я люблю поля клевера и щелчки бейсбольных бит в темно-зеленых чашах полей, и небо, синее и идиллическое, как иные куски твоей прозы. Я все надеюсь, что ты окажешься в каком-нибудь из тех автомобилей, что колышут тени платанов. Доктор Элджин сказал, что ты скоро приедешь.
Будет здорово повидать миссис Оуэнс – Я бы хотела, чтобы это был ты и Скотти. Дорогой.
Тебе не кажется, что «Восемь женщин» слишком уж сворованы у Драйзера[221] – Мне, как ни странно, больше нравятся «Мои друзья» или «Подруги». Полагаешь, я смогла бы нарисовать обложку? Было бы здорово.
Похоже, чтение мое застряло на «Алхимике». Мне не слишком нравятся персонажи, названные в честь смертных грехов или космических ситуаций. Впрочем, я продолжу —
Еще раз благодарю за книгу – и за всё – У меня в архиве есть еще две фантазии и рассказ о судье – этот мне особенно по душе – а еще я была бы тебе очень благодарна, если бы ты прочитал «Билет в театр»[222], чтобы посмотреть, есть ли возможность продать его в журнал —
Люблю
Почему ты не пошел на встречу выпускников?
Тебе не кажется, что материал слишком разнороден для сборника? Это меня беспокоит.
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
Mon chère Monsieur:
Вот несколько заголовков – если не нравятся, можешь наклеить их на пузырьки с неизвестным содержимым в аптечке.
1) Равномерный ритм
2) Дождливое воскресение
3) Как это было
4) Что там произошло —
Я откровенно признаюсь, что они не слишком хороши, так я и не сильна сразу придумывать. Я дам тебе знать, если очередной мозговой штурм выявит нечто более подходящее.
«Жена автора» звучит так, как будто это интимные откровения о темной стороне нашей писательской жизни. Снова честно признаюсь, что меня от этого тошнит. Что касается твоей книги[223], было бы неплохо подсчитать, сколько принесли эти рассказы, и назвать книгу «Восемьдесят тысяч долларов» – а! Или «Слова» (звучит слишком уж экспериментально) – в общем, я не знаю, как назвать хоть что-нибудь. Будь у меня канарейка, она бы осталась безымянной – На сегодня всё – Хорошие идеи для заглавий можно почерпнуть в каталоге звукозаписей «Виктор» – именно там я обнаружила «Спаси меня, вальс» —
Не могла бы Скотти в следующий раз отправиться поплавать с миссис Оуэн – если она вернулась? Я все надеюсь, что ты появишься, но ты не появляешься – как, надо думать, Рождество и другие праздники не появляются до назначенного им времени.
Я стала опытной швеей и прачкой и, по сути, полностью готова стать тебе женой именно того типа, к которому ты питаешь наибольшее отвращение. Впрочем, я собираюсь почитать Карла Маркса, так что мы сможем устроить парад, если настанет когда-нибудь день исхода – бомбы на дома и сигару за каждого лорд-мэра, которого ты застрелишь.
Ладно —
Recevez, Monsieur, mes felicitations les plus distinguées – [Примите, месье, мои самые искренние поздравления – фр.]
И большое спасибо за совершенно бесполезный чек для миссис Оуэнс. Теперь, когда нет больше слепого тигра, я не смогла придумать, где его обналичить, так что порвала его так эмоционально и драматично, как того требовали $34.50 – Разумеется, с сотней получилось бы круче —
С глубочайшей преданностью —
Люблю
Рукопись, 1 стр.
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
Дражайший До-До —
Я рада, что твое письмо оказалось таким благожелательным и веселым. Я от него совсем заскучала по дому – твоя очаровательная жизнерадостность всегда сулит столько светлого и счастливого в этом бурлящем мире. Как было бы здорово снова увидеть тебя и Скотти. Этот месяц только начался, а уже кажется бесконечным, хотя я понимаю, насколько это неблагодарная оценка.
Здесь мы тянем свою лямку. Рассказывать не о чем – играем в крокет в лучах заходящего солнца, под качающимися высокими деревьями, отбрасывающими тени на лужайку. Праздная жизнь. Вчера мы долго катались по знакомым дорогам и казалось совершенно фальшивым не вернуться домой в La Paix – Мужчины в ритме лета разравнивают поле для гольфа; мы играем в бейсбол, а вдалеке поля обращаются футуристическими узорами и, смешиваясь друг с другом, сползают в долину.
Я написала миссис Тернбулл; я написала панегирик ее ирисам. Проходя мимо старого сарая, ощущаю, что это место, несмотря ни на что, вызывает самые сладостные ассоциации. Мне очень жаль, что это обернулось для тебя таким кошмаром. Хотелось бы знать, что мы собираемся делать – и когда – и как долго
Насчет книг – это просто замечательно. Судя по газетам, Британская империя подвергается жестокой каре – Надеюсь, книга будет хорошо продаваться. Дорогой, любимый, ты достоин самого лучшего. Хочу, чтобы у меня было что предложить тебе, и, быть может, я отыщу в себе нечто, что бы ты мог полюбить – когда мне станет лучше[224].
Подписанная рукопись, 1 стр.
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
Дорогой:
Я так рада, что ты сходил к доктору Хамману[225] – В тот день у тебя были такие худые ноги, и мне невыносимо думать, как ты работаешь и работаешь, пока не начинаешь вываливаться из собственной одежды – Я бы хотела, чтобы ты поехал с Максом[226] и наполнил ее свежим ветром прохладного ночного леса. Там могли бы быть сосны в монастырском саду и небольшие вкрапления ярчайших сапфировых сумерек, а еще водопады, создающие гласные звуки, в которых ты мог бы рыбачить. И вода взбивала бы свет в прекрасную пену, и ты мог бы ощутить то, к чему не привык, а это всегда заставляет видеть весь мир как некий экспериментальный процесс.
Нечего поместить в это письмо, кроме летних облаков и неба, вздымающегося над теннисными кортами. Я играю весь день и внедряю очаровательную привычку не обращать вообще никакого внимания на судьбу. Первые листья падают на воды Мидоубрука – и я думаю о Гэтсби на его великолепном пневматическом матрасе – и о тебе, пишущем во французском пансионе, где до утра горит очаг, или в шаблонной дымке 59-й улицы, или в La Paix за виноградниками
Мне грустно, потому что я не могу писать —
Люблю-люблю-люблю,
дорогой
Подписанная рукопись, 4 стр.
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
Дражайший До-До —
Спасибо за твое письмо. Поскольку за долгие годы, прошедшие за две недели, ты медленно таешь, обращаясь в мифическую личность, я расскажу о себе:
1) Я одинока.
2) У меня нет ни родственников, ни друзей, и я бы хотела завести знакомство с малайским воином.
3) Я не готовлю, не шью и не устраиваю в доме кавардак.
Больница «Шеппард Пратт» расположена где-то на задворках человеческого сознания, и меня можно там обнаружить в любое время между закатом сознания и началом старости.
Дорогой: Жизнь сложна. Существует так много проблем. 1) Проблема дальнейшего здесь пребывания и 2) Проблема, как выбраться отсюда. И я отчаянно хочу уехать в Гватемалу и катить на велосипеде до конца длинной белой дороги. Вдоль дороги растут ливанские кедры и тополя, древнее великолепие осыпается на иссохших выбеленных холмах, а туземцы спят в тени высокой серой стены. Поскольку здесь по радио очень красиво поет Грейс Мур[227], а малоизвестные короли позволяют себя убить тем, кого я считаю приспешниками Муссолини, специально для того, чтобы Лоуэлл Томас[228] не разочаровал почтенных старушек – все это весьма удручает.
Мы отлично покатались по лесу, горделиво пылающему последней отчаянной роскошью. Тропинки будто туннели в залежах драгоценных камней, все в зелени, золоте и пурпуре, а под кленами мир янтарный.
Не можем ли мы сходить на русский балет? Или я схожу с миссис Оуэн? Или ты попросишь Деда Мороза принести мне русский балет – или попросишь повара добавить немного в следующий пудинг – или хоть что-нибудь.
Мне понравились «Новые модели»[229], Такая милая девушка с челкой, которую чуть треплет ветерок. В любом из твоих рассказов обязательно находится что-то, за что цепляется память: за одиночество в сохранении Веры – Я люблю твои убеждения – и твои рассказы. Я собиралась написать тебе о «Самом темном часе»[230]. – Это нечто суровое, великолепное и преисполненное давления творящейся истории, но я бы предпочла побольше описаний и поменьше сражений. Миссис Риджли брала меня посмотреть, как начинается охота. В такой атмосфере возникает история – есть дедушка, маленький и осмотрительный, как Папа Римский, и мисс Лейди из любовных писем, здесь, в клинике, и никто из них не сражался в Гражданской войне. Конечно, это, может, и не семейная хроника, но чертовски хорошая история[231].
Подписанная рукопись, 2 стр. (фрагмент)
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
[…] какой-то забытый детский стишок. Существуют человеческие тела без индивидуальности, такие, как я. Но я надеюсь, что жизнь в твоем отеле очень важна; вестибюль полон людей, оценивающих мирские блага друг друга. Места, где жизнь протекает под флером подозрения, более возбуждают. Твоя интерес, неиссякаемый, толерантный и всеобъемлющий, любое место всегда делал желанным.
Д. О. – береги себя. Хотела бы я сделать все лучше. Ты мне никогда не верил, когда я говорила, как мне жаль – но это действительно так.
Скоро ты снова станешь здоровым + счастливым. Может, ты окажешься в Норфолке, просоленный и загорелый. Твои глаза светятся в полутемной комнате, а глухой шум и гул разгоряченного лета проникают сквозь жалюзи. Песок в ванне, липкий лосьон и полотенце для твоих плеч. Мне придется лежать на животе, пока не пройдет ожог, и отрезать рукава самой мягкой рубашки. Твои волосы совсем золотые на фоне золотистой кожи. Ноги у тебя слипаются, когда ты сидишь, скрестив их. В комнате так тихо из-за дрожащей жары снаружи. Приятного времяпрепровождения. Конечно, в гриле попрохладнее и укромнее, и поддувает легкий ветерок.
В Северной Каролине должны быть сосны и галька, герань и красные черепичные крыши – и все очень лаконично. Вдохни голубое небо. Это хорошее место, чтобы рано вставать; перед завтраком яркое солнце полирует рододендрон. А ручьи сияют холодным блеском в тонких ранних тенях. Печенье и овсянка плавают в масле; смола на твоих руках и лягушки, выпрыгивающие из сумрака.
Д. О. —
Д. О. —
Что тут скажешь? Ты знаешь, как сильно я тебя любила.
Подписанная рукопись, 4 стр.
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
Любимый и навсегда
Дражайший Скотт:
Мне тоже жаль, что нечем тебя поприветствовать, кроме пустой оболочки. Мысль о тех усилиях, что ты прикладываешь ради меня, о страданиях, которых тебе стоило это ничто, была бы совершенно невыносима для любого, кроме совершенно бессмысленного механизма. Будь у меня хоть какие-то чувства, они бы изъявлением благодарности тебе и тоской оттого, что в моей жизни не осталось и следа той любви и красоты, с которых мы начинали, так что в конце предложить тебе нечего.
Ты всегда был так добр ко мне, и я могу сказать только то, что в глубине моего сердца всегда остается главное: моя жизнь – это ты.
Ты помнишь розы во дворе Кинни[232] – ты был так обходителен, и я подумала: «Он любимейший человек на земле», – а ты сказал: «Дорогая». Ты и сейчас такой. Стена была сырая и мшистая, когда мы переходили через дорогу и говорили, что любим юг. Я думала о юге и счастливом прошлом, которого у меня никогда не было, думала, что я часть юга. Ты говорил, что любишь эту прекрасную землю. Глициния вдоль изгороди была зеленой, тени прохладными, а жизнь старой.
Жаль, что я не подумала о чем-то еще – но это была общая, романтическая и ностальгическая, мысль. У меня были влажные волосы, когда я сняла шляпу, и я была в безопасности, дома, а ты был рад, что я так чувствую, и проявлял почтение. Мы загорели и были счастливы всю дорогу домой.
Теперь, когда счастья больше нет и дома нет, нет даже какого-то прошлого и нет эмоций, кроме тех, что были твоими и давали хоть какое-то утешение – какая досада, что мы встретились так сурово и холодно там, где прежде было столько нежности и столько грез. Твоя песня.
Я хочу, чтобы у тебя был маленький домик с мальвами и платаном, где предзакатное солнце отражается в серебряном чайнике. Где-то бегала бы Скотти, вся в белом, как у Ренуара, а ты бы писал книги том за томом. И к чаю по-прежнему был бы мед, хотя дом пусть будет не в Гранчестере[233] —
Я хочу, чтобы ты был счастлив – будь на свете справедливость, ты был бы счастлив – может, и будешь, несмотря ни на что —
Ох, До-До
До-До —
Я все равно тебя люблю – даже если нет ни меня, ни любви, ни даже жизни никакой —
Я люблю тебя.
Подписанная рукопись, 1 стр.
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
Дорогой мой возлюбленный:
Нет никакой возможности умолять тебя о прощении за страдания и боль, которые я тебе причинила. Могу только просить поверить, что я делаю все возможное и с самой первой нашей встречи я любила тебя всем своим существом. Ты навсегда останешься моим возлюбленным. Я хочу, чтобы ты снова обрел счастье со Скотти – где-нибудь там, где будут радость и счастье, и ты сможешь обрести то, ради чего так упорно и преданно трудился – всю свою жизнь. Ты – мое наваждение; единственная радость моей жизни.
До-До – мой любимый! Пожалуйста, поправляйся, люби Скотти и отыщи что-нибудь, чтобы наполнить свою жизнь —
Моя Любовь,
моя любовь
моя Любовь
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
Дражайший До-До:
Подчас в это пыльное время года цветы и деревья приобретают вид цветов и деревьев, прилетевших из других летних дней: пропыленной, закрытой ставнями задней стены отеля в Антибе, тех дорог, что давным-давно баюкали солнечные лучи. Как мне хочется вернуться туда. Конечно, если ты пригласишь меня в Северную Каролину, тоже будет очень приятно. В последней отчаянной надежде получить приглашение хоть куда-нибудь, я собираюсь написать маме и спросить, не могу ли я навестить ее.
Разве ты не хочешь снова вдохнуть аромат сосновых лесов Алабамы? Помнишь, в тот вечер, когда ты устроил мне день рождения, с одной стороны было три сосны, а с другой четыре, и ты был юным лейтенантом, а я благоухающим призраком, разве не так? И это была лучезарная ночь, ночь нежного сговора, и деревья соглашались, что все будет к лучшему. Вспомни тот блекнущий, серый роман. И милосердие деревьев, которые вместе с нами вздыхали, будет ли так или иначе, ибо мы никогда не могли понять, за нас судьба или против нас – дорогой. Я впервые в жизни об этом говорю.
Я надеюсь, тебе лучше – я так надеюсь – и я надеюсь, что ты – хотя я все равно знаю, что ты любимый —
Подписанная рукопись, 1 стр.
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
Дражайший До-До:
С тех пор, как я писала тебе, здесь побывал доктор Мёрдок. Он:
1) Не советует мне ехать в Эшвилл, но
2) Разрешит мне навестить маму. Подразумевался короткий визит – но
Нужно кое-что подготовить к этой зиме. Ты забыл или еще почему-то сообщить мне, что собирается делать Скотти, а поскольку она скоро вернется, я бы хотела знать.
Думаешь, я могла бы взять ее с собой на зиму в Алабаму? Конечно, я хочу этого только при условии, что мы ни при каких обстоятельствах не сможем быть вместе —
На самом деле, До-До, я больше не знаю, что происходит, и хочу, чтобы ты смог хотя бы организовать наш совместный уикенд. Доктор, похоже, считает, что ты еще недостаточно здоров – и я, разумеется доверяю его мнению, но кто-то должен навестить ее где-нибудь в школе
Дорогой Дорогой
Я тебя люблю
Пожалуйста, напиши мне как можно скорее
Люблю
Подписанная рукопись, 1 стр.
[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]
Дражайший До-До —
Из такого пустого мира, кажется, ничего послать, кроме веселого хоровода первых опадающих осенних листьев. Отовсюду доносится гулкое эхо – странно знакомый звон, но ты лишь смутно различаешь звуки. Это потому, что осень печальное время, да и все времена печальны из за их быстротечности.
Было так приятно увидеть тебя пополневшим и словно вышедшим из леса – в серебристо-зеленом и сером – цветах оливковой рощи – и таким ты останешься навсегда. Мы разделили друг с другом столько слов и надежд, и фраз, сказанных для того, чтобы перехитрить то, чем мы не делились – ты должен знать, как мне не хватает игр, в которые мы играли.
Не пришлешь ли ты мне сжатые версии Аристотеля и хронологический список, который уже обещал? Чтобы я могла продолжить мудрствовать —
Люблю, дорогой – Люблю —
Несмотря на ностальгические минуты, которые Скотт проводил с Зельдой, проблемы со здоровьем заставили его переехать. В ноябре 1935 года Скотт писал Гарольду Оберу из Хендерсонвилла, Северная Каролина, близ Эшвилла: «Я здесь, пока не закончу рассказ для “Пост”… В Балтиморе я снова начал кашлять… а еще пить… Я здесь живу в отеле за $2.00 в день…» (Life in Letters 292). В начале декабря он пишет Оберу, что решил как можно скорее переехать в Эшвилл:
…Я перееду в Эшвилл… + пока я пишу, попрошу врача осмотреть меня. Я приехал сюда совершенно ослабевший, подхватил грипп + снова кашляю с кровью (первый раз за 9 месяцев) + шесть дней провалялся в постели… Хотя я благодарю судьбу, что переехал на юг, но совершил ужасную ошибку, когда отправился в сентябре на север + снял то жилье + пытался сделать 1000 дел одновременно… Как это получится (я имею в виду жизнь в Балтиморе), я не знаю. В любом случае Скотти должна закончить семестр. Все остальное зависит от здоровья + денег + это все очень непросто. Я трачу здоровье, чтобы заработать деньги, которые трачу на восстановление здоровья. (Life in Letters 293)