В 1930-е годы Эшвилл, Северная Каролина, и его окрестности считались модным местом для отдыха. К счастью, там была создана больница «Хайленд», передовое учреждение для душевнобольных. Врачи Зельды в Балтиморе были хорошо знакомы с основателем и директором больницы, доктором Робертом С. Кэрроллом, и согласились с тем, что для нее это идеальное место. Подростком Зельда бывала с семьей в находящейся поблизости Салуде – историческом викторианском летнем курорте в горах Голубого хребта. Ее мать и сестра Розалинда продолжали отдыхать здесь и, когда Зельда поселилась в «Хайленде», навещали ее летом, чего все ждали с нетерпением.
Период тяжелейшей депрессии сменился у Зельды религиозной манией, во многом характерной для всей ее оставшейся жизни и ставшей доминирующей темой ее поздней живописи, многих писем Скотту и последующих попыток в литературе. В последние годы жизни Зельда работала над романом, названном ею «Вещи Цезаря», в котором снова интерпретировала те же автобиографические события, что в «Спаси меня, вальс», на сей раз помещая их в библейскую канву. Были времена, когда Зельда одевалась только в белое, а когда ее навещали посетители, падала на колени и настаивала, чтобы все молились вместе с нею. Однако такое религиозное рвение вовсе не приносило ей истинного облегчения, а, напротив, все более отдаляло ее от семьи и друзей.
Скотт откровенно выражает свою точку зрения на Зельду того времени в письме Саре и Джеральду Мерфи:
«Я перевожу Зельду в санаторий в Эшвилле – ей не лучше, хотя суицидальные настроения прошли… Зельда теперь утверждает, будто находится в прямом общении с Христом, Вильгельмом Завоевателем, Марией Стюарт, Аполлоном и всеми прочими атрибутами шуток о психушках. Конечно, это нисколько не смешно, но после ужасного случая с удушением прошлой весной я иногда утешаюсь безрадостной иронией по поводу нынешних внешних проявлений ее болезни. Не было ни одной трезвой ночи, когда бы я не отдавал ей дань бессонным часом в темноте за то, что она действительно выстрадала. Каким-то образом, возможно, для вас совершенно невероятным, она всегда была моим ребенком… моим ребенком в том смысле, в котором им не является Скотти, которую я воспитывал в строгости… За пределами того, что ты назвал «ужасно опасными тайными мыслями» Зельды, я был ее основной реальностью, часто единственным связующим звеном, способным сделать для нее мир осязаемым» – (Life in Letters 298–299)
Между тем, положение Скотта оставалось плачевным и быстро ухудшалось; жизнь его рушилась со всех сторон. Он постоянно беспокоился о Зельде. Хотя у нее случались периоды улучшения, в целом ей становилось все хуже, процесс и жалкий, и пугающий, который он совершенно не мог контролировать. Он оплачивал бесконечные медицинские счета, состоял в непрерывной переписке о болезни Зельды с ее врачами и семьей, отвечал на вопросы друзей о ее состоянии, не выражая при этом особой надежды на выздоровление. Он неохотно признал возможность того, что им с Зельдой никогда больше не суждено жить вместе. Хотя их отношения порой были разрушительными для обоих, утрата Скоттом дружеского общения с Зельдой стала для него невосполнимой. Он скорбел об утраченной ею живости, равно как и своей. Счета всё накапливались, ему всё труднее становилось зарабатывать деньги, и, подвергая себя дополнительному стрессу, он одалживал деньги под залог будущей работы.
Кроме того, усугублялся его алкоголизм и туберкулез вновь перешел в открытую форму, что привело к стремительному ухудшению его здоровья. Он неоднократно ложился в больницу, но незначительные улучшения вскоре сменялись болезненными рецидивами. В 1935 году у Скотта началась длительная депрессия, продлившаяся до 1937 года. Он как-то пережил все свои предыдущие разочарования и неудачи, но вместе с депрессией пришла утрата эмоциональной глубины, потеря всех чувств за исключением чувства собственной никчемности, и все это становилось невыносимо. В страхе, что никогда больше не сможет писать, он переживал полнейший крах своей личности. Именно в это время он поселился в дешевом отеле в Хендерсонвилле, Северная Каролина, и, питаясь яблоками и мясными консервами, написал три эссе, составившие цикл «Крушение»: «Крушение», «Склеивая осколки» и «Осторожно! Стекло!» опубликованные в февральском, мартовском и апрельском номерах журнала Esquire за 1936 год.
Мотивом для написания этих эссе отчасти было желание положить конец мучительному чувству изоляции, которое он испытывал: «В написанное мною я хотел добавить элегию, пишет он в “Склеивая осколки”, – пусть даже без колорита Эуганских холмов на заднем плане». Другими словами, он хотел представить себя в тисках отчаяния, не предлагая ни героизма, ни надежды на преодоление. Публикация эссе в Esquire 30-х годов была «взрослым» эквивалентом размещения информации о себе или своих сверстниках в университетском ежегоднике. Журнал читали все друзья и знакомые писатели Скотта. Хотя он вскоре пожалел об этих статьях, в то время Скотт крайне нуждался хотя бы в косвенном разговоре со своим прежним кругом общения (что само по себе является признаком его попытки отыскать выход из сложившейся ситуации). Идентичность, с точки зрения Скотта, не отделена от других и не является частным делом; персональная идентичность напрямую связана с процессом самоопределения в выбранном социальном контексте. Примечательно, что человек, так стремящийся к популярности, раскрыл столько подробностей своего унижения. Но если одной из характерных черт Скотта было самокопание, то такой же чертой была его способность делиться открытиями с современниками. Немногие из его друзей сознавали, какое для этого требовалось мужество.
В первом эссе Скотт пишет, что его «нервные рефлексы» разрушились оттого, что он «слишком много злился и слишком много плакал», что он «непрерывно кого-то спасал или его спасали» – вполне понятная ситуация, усугубленная продолжающимся кризисом, вызванным болезнью Зельды и его собственным пьянством (хотя в эссе он отрицает, что в последнее время употреблял спиртное). «Я начал сознавать, – продолжает он в “Крушении”, – что последние два года моя жизнь основывалась на ресурсах, которыми я не обладал, и я полностью истощился как физически, так и духовно». В «Осторожно! Стекло!» Скотт искусно охарактеризовал эмоциональный тон, или безэмоциональность, своей депрессии: «У меня сформировалось печальное отношение к печали, меланхолическое отношение к меланхолии и трагическое отношение к трагедии», – и далее сообщает, что «стал отождествлять себя с тем, что вызывало ужас и сострадание». Он решил, что утрата непредвзятости и мотивации способна объяснить, почему ему стало так трудно писать: «…такое отождествление влечет за собой гибель свершений… Я больше не мог выполнять обязательства, которые возложила на меня жизнь или которые я сам на себя возложил».
Казалось бы, дальше некуда, но обстоятельства жизни Скотта продолжали ухудшаться. Негативные, подчас жестокие отзывы на цикл эссе «Крушение» еще больше подорвали его моральный дух. Более того, и он, и Зельда были слишком больны, чтобы обустроить нормальный дом для их дочери. Той осенью Скотти, которой было почти пятнадцать, поступила в школу Этель Уокер, пансион в Коннектикуте; супруги Обер стали ее опекунами, и она жила у них, когда не находилась в школе. Вдобавок тяжело заболела мать Скотта, жившая в Роквилле, Мэриленд, что отложило его переезд в Эшвилл. После перевода Зельды в больницу «Хайленд», Скотт вернулся в Балтимор, чтобы быть рядом с матерью. В июле, когда он наконец переехал и поселился в гостинице «Гров-парк» прямо перед тридцатишестилетием Зельды, Скотт, ныряя в гостиничном бассейне, сломал себе правое плечо. После этого несчастного случая с ним произошел еще один: он упал в ванной комнате гостиницы и пролежал там, пока не простудился и не заболел артритом. В конце лета умерла его мать, но но еще был слишком слаб, чтобы отправиться в Мэриленд на похороны. Она оставила ему чуть больше двадцати тысяч долларов, в которых он отчаянно нуждался; однако связанные с ее имуществом юридические вопросы еще несколько месяцев не позволяли ему претендовать на эти деньги. Когда он в конце концов получил свое наследство и расплатился с некоторыми долгами, у него осталось всего около пяти тысяч долларов. Скотт описал свое сложившееся в том октябре положение в письме состоятельному другу, умоляя его одолжить денег:
«Я был на грани финансового краха, когда приехал сюда, в Эшвилл. Целый год я серьезно болел и едва-едва оправился… Я собирался провести довольно спокойное лето, отложив выплату долга по тем деньгам, что занял под мою страховку жизни, когда отправился с Зельдой… в бассейн неподалеку отсюда и попробовал прыгнуть с вышки… а в результате разбил и вывихнул плечо… Через две недели рука начала заживать, но я упал на нее, когда она была мокрой от пота под гипсовой повязкой, и в результате получил такую штуку под названием “миотоз”, какую-то форму артрита. Короче говоря, я пролежал на спине десять недель, дни напролет не вставая с постели и пытаясь писать или диктовать… Чем больше я переживал, тем меньше мог написать. Будучи в одной миле от Зельды, я видел ее дважды за все лето и не смог поехать на Север, когда у моей матери случился удар и она умерла, а потом не смог поехать туда же, чтобы определить дочь в школу… Ты, наверное, догадываешься, что в последнее время я изрядно выпиваю…» (Life in Letters 310–311)
В довершение всего, 24 сентября, в день сорокалетия Скотта, в номере «Гров-парк-инн» его посетил репортер и написал разгромную статью для New York Post, предав огласке один из самых тяжелых моментов в жизни Скотта. Заголовок гласил: «ПО ТУ СТОРОНУ РАЯ: СОРОКАЛЕТНИЙ СКОТТ ФИЦДЖЕРАЛЬД ПРЕБЫВАЕТ В ОТЧАЯНИИ»; далее следовал яркий портрет пьяного писателя, с трудом ковыляющего к стойке, чтобы налить себе еще. Скотт был настолько удручен этой историей и тем, что ее выставили на всеобщее обозрение, что совершил, скорее всего не вполне серьезную, попытку самоубийства. Вот как он объяснял этот мрачный эпизод в письме Оберу:
«Я лежал в постели с температурой около 102-х, когда… зазвонил телефон, и незнакомый голос сообщил, что он приехал из Нью-Йорка, чтобы взять у меня интервью. Я повелся на это, как последний дурак, пригласил его в номер, налил выпить + и терпел его жлобские манеры. У него оказался родственник с психическими проблемами (жена или мать), так что я спокойно поговорил с ним о симптомах, лечении и т. д., о депрессии в зрелом возрасте и немного посетовал на впустую потраченное лето из-за плеча и руки… У меня не возникло ни малейшего подозрения на то, что может произойти… Когда эта штука [статья в газете] вышла, я схватил флакон морфия и проглотил четыре грана, которых достаточно, чтобы убить лошадь… Меня вырвало, потом вошла медсестра, увидела пустой флакон + мне это чертовски дорого стоило… Я чувствовал себя полным дураком» (Life in Letters 308–309).
Пока Скотт боролся, Зельда привыкала к новому распорядку в «Хайленде», где у нее постепенно проявились признаки улучшения. Доктор Кэрролл был твердым приверженцем активного образа жизни как метода лечения психических расстройств. Больница принимала лишь небольшое количество пациентов, здесь тщательно следили за их диетой и физическими упражнениями. Прекрасная территория, расположенная в Дымчатых горах, была идеальным местом для прогулок. Через три месяца после переезда Зельды в «Хайленд» Скотт писал Скотти: «Твоя мать выглядит на пять лет моложе, она похорошела и прекратила эти дурацкие моления на публике, – и добавляет с надеждой: – Возможно, она еще к нам вернется». Письма Зельды этого периода полны описаниями природы, воспоминаниями и, прежде всего, искренним выражениями благодарности Скотту за то, что он не оставляет ее в беде.
Подписанная рукопись, 1 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дорогой Пупсик —
Я возвращаюсь к жизни – Большое спасибо за холст – Здесь есть потрясающий кусочек голубого неба, проступающий сквозь сосны, и я собираюсь его написать – Эти открытые поля ближе к лету и насыщенной мечтательной теплоте юности, чем игрушечные деревни со стороны гор.
Преданная тебе Зельда
Подписанная рукопись, 2 стр.
вытисненными вертикально наверху справа буквами «ZSF»
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Мой дражайший, любимый До-До:
У меня за окном с бесстрастным розовым изяществом – изяществом деловитости – расцветает дикая яблоня; и благотворны лучи заходящего солнца; и уже пять – мягкий, благословенный час. Вчера я была так счастлива с тобой. Так приятно, что ты поделился со мной мыслями о твоей работе; ощущение, что мы закончили в спешке то, что могли начать где-нибудь вовремя – какое счастье!
Ты всегда так добр ко мне. И хотя моя благодарность, наверное, недостаточна, все же сердце знает, как много ты для меня делаешь. Хотела бы я дать что-то тебе взамен. Какую-нибудь прекрасную драгоценность, которой ты бы обрадовался.
Как бы то ни было, я думаю о тебе – и постоянно молюсь, чтобы мне удалось донести до тебя Красоту Господню – красоту Его замысла и принципов, на которых построено человечество. Может, когда-нибудь.
А пока вспоминай меня по мере возможностей; а я никогда не забываю о твоей душевной щедрости и материальной помощи.
И я благодарю Господа за твою ко мне доброту —
Люблю
Подписанная рукопись, 1 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До:
За окном абстрактное время. Это летнее время и прошедшее время – и я совсем молодая и беззаботная. Там луга – не поля, не фермы, а луга из книжек. Ты такой милый, До-До. Хотела бы я быть такой, какой себя считала; и такой обаятельной; вот такой обаятельной.
Я думаю о лодочных сараях в Атланте, с мостками и большими мертвыми лунами, с выпивками за лодками. Мне кажется, я была счастлива или, по крайней мере, было какое-то сладостное ощущение возможности покорить мир.
До-До – ты такой славный До-До, хотя сама я так нехороша, что невозможно писать тебе.
Я знаю, как прекрасен Эшвилл. Горы для меня – это хижины, старые заброшенные мельницы и маленький мальчик-горец по имени Джим Боб, которого я встречала у заросшего мхом источника. Меня пугала сова? Я спала на матрасе, набитом кукурузной шелухой, и ужасно скучала по дому. Теперь я опустошена. Я думала, что была счастлива. На реке Роки-Брод я так боялась бурного потока.
Ты очень добр ко мне. Жаль, что я причинила тебе столько бед. Но я уверена, что когда-нибудь ты будешь счастлив.
С самыми теплыми чувствами, которые только есть —
с любовью и миром, и надеждой, что
ты вскоре поправишься —
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший Скотт —
Я рада, что жизнь по-прежнему течет на окраинах мегаполисов, и наша подрастающая дочь скоро станет типичной американской женщиной. Название школы впечатляет. Атмосфера формального величия всегда вызывает почтение.
Завидую путешествующим Мерфи, как и всем, кто в пути. Я приступила к легкой агитации, чтобы доктор Суитт[234] разрешил мне съездить домой. Он не то чтобы возражает, но хочет получить всевозможные аффидевиты и убедиться, что у меня будет билет. Не позволишь ли ты мне провести неделю в занятиях греблей в аквариуме Оак-парка, катании на арендованном велосипеде и беззаботном житье на хлебе, холодном чае и ежевичном джеме? Когда исчезает эмоциональный итог духовной эволюции, душа порой кажется несколько капризной, и я чуть ли не все бы отдала, чтобы восстановить осязаемые свидетельства того, чем я жила и о чем заботилась: июньское солнце над всклокоченными зарослями и жару, сгущающуюся снаружи, чтобы получился настоящий летний день в Алабаме.
Преданная
Подписанная рукопись, 1 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До, любимый:
Так приятно было повидать тебя и прогуляться вместе под ярким солнцем. Быть может, через две недели мы отправимся на маленький песчаный пляж, где под соснами притаились глубокие поэтичные тени и мелодично переливается вода —
Пожалуйста, береги себя; как было бы хорошо, если б мы снова могли заботиться друг о друге – это всегда приводило к такой очаровательной неразберихе.
Дорогой, дорогой —
С любовью к Бу
и
Я тебя люблю
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До:
Как мне жаль, что твоя мама больна. Угроза потери жизненной опоры придает остроту забытым граням существования, развертывавшихся в других сферах. В любом случае, я надеюсь, твоей маме полегчает, и мне очень жаль, что я не могу быть рядом с тобой и, возможно, чем-то помочь. Я думаю о тебе, До-До – и если тебе принесет утешение восковая дикая роза, цветущая у заросшей ежевикой тропинки, я пришлю ее. Преисполнены сочувствия голуби, а ближе к вечеру благоденствие под полупрозрачной листвой даруют тебе умиротворение и покой.
В Эшвилле жарко. Сегодня бледно-голубые толпы любовались процессией рододендронов. Под непроницаемым итальянским солнцем с холмов лился рев духовых оркестров. С высоты башни раскинувшийся средь Господнего величия гор, долин и бескрайних просторов Эшвилл кажется завершенным и самодостаточным – изолированным, вневременным и библейским в клочковатой безбрежности холмистых лесов. Приятно видеть и ощущать близость к нашим истокам, когда на праздник съезжаются люди со всех окрестностей —
Скотти написала мне очаровательное письмо о бесконечных мероприятиях, о сказочных прудах и непрерывных танцах под луной – я так рада, что она счастлива —
И так благодарна тебе за все, что ты делаешь для нее и для меня —
Преданная
Машинопись (копия), 1 стр.
Гостиница «Гров-парк», Эшвилл, Северная Каролина,
27 июля 1936 г.
Дорогая,
Очень жаль, что все так неудачно обернулось в твой день рождения. В то утро я уехал из гостиницы с твердым намерением вернуться вовремя, чтобы пообедать с тобой, так как сначала казалось, что это просто сильное растяжение, которое можно вылечить горячими компрессами, покоем и повязкой, но рентген показал, что это перелом плечевого сустава с вывихом шаровидного сочленения, так что на снимке видно, как сустав отошел на полтора дюйма.
Они послали за специалистом по костям, и тот сказал, что надо немедленно вправлять, иначе я больше никогда не смогу поднять руку выше плеча, поэтому мне дали газ, как когда рвут зубы, и я уснул, думая, будто ты в комнате и говоришь: «Да, я собираюсь остаться; в конце концов, это мой муж». Я проснулся в гипсе, начинающемся ниже пупка, идущем вверх и уходящем от плеча на запад. Я практически как рыцарь в доспехах и только сегодня к вечеру смог встать или сесть в кресло или лечь в постель без посторонней помощи. Это на неделю отложило все мои планы, так что я остаюсь здесь до следующего воскресения, второго числа, а не сегодня вечером, как собирался, и это, конечно, даст мне возможность увидеть тебя до отъезда. Очень жаль, что у твоей мамы в тот же день расстроился желудок, отчего день рождения оказался настолько ущербным.
Несчастье случилось, когда я прыгал «ласточкой», еще до того, как оказался в воде. Видимо, все из-за того, что я напрягся впервые почти за три года и кость надавила на хилые нетренированные мышцы и связки. Я прыгал со средней вышки и ощутил разрыв, прежде чем коснулся воды, а потом с трудом добрался до бортика.
Однако я попал в хорошие руки, и они спасли меня от необратимой деформации руки, хотя, боюсь, мне придется неделю диктовать Джиму Херли окончание рассказа, вместо того чтобы марать бумагу карандашом, что представляется мне более естественным.
С самой нежной любовью,
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дорогой и любимый До-До:
Какой ты забавный на фотографии в газете. Как бы хотелось, чтобы мы вот так плавали вместе – Я буду просто счастлива, когда ты снова вернешься домой. Когда же мы снова будем втроем – Помнишь, как мы впервые обедали в «Билтморе», и ты сказал: «Теперь мы никогда не будем вдвоем – отныне мы будем втроем». И в этом была какая-то грусть, а потом стало самым грустным на свете? Но никогда мы не были так близки и безмятежны – Ох, как я буду рада увидеть тебя десятого числа.
Скотти была милая, как я себе и представляла. Она на дюйм ниже меня, а весит на четыре фунта больше – и я ее самый преданный тайный обожатель —
Может, я смогу вернуться домой
О, любовь моя
} да, я серьезно
О, мой дорогой
Вот о чем мы говорили в нежности той необъятной алабамской ночи много лет назад, когда ты пригласил меня на обед, а я прежде никогда не обедала, а всегда только ужинала. Генерал был в отъезде. Ночь была мягкой и серой, деревья перистыми в свете фонарей, а темные дебри соснового леса источали аромат прошлого, и ты сказал, что вернешься, где бы ни оказался. На что я ответила, что буду ждать здесь. Я не совсем в это верила, но теперь верю.
И вот, годы спустя, я написала тебе картину с неизменными маками, и картина эта гласила: «Что бы ни происходило, я всегда любила тебя именно так. Так мы ощущаем себя; иные чувства могут накладываться, даже случайность способна привнести другие свойства в наши эмоции, но здесь наша любовь и ничто не может ее изменить. Ибо это правда». И я по-прежнему люблю тебя.
Это я сказала:
«У меня такое чувство, будто что-то произошло, но я не знаю, что именно».
Ты сказал:
«Ну», – и улыбнулся (для меня это стало комплиментом, потому что ты прежде никогда не слышал, чтобы слово «ну» использовалось подобным образом), дескать, если ты не знаешь, то я и подавно.
Затем я сказала: «Полагаю, никто не знает».
и
ты надеялся, и я догадалась,
что все будет хорошо —
Так мы и поженились —
И, может быть, все, в конце концов, и будет хорошо.
Существует так много домов, в которых я бы хотела с тобой поселиться. О, разве ты не будешь моим – снова и снова – и опять, и опять —
Душа моя, я люблю тебя
Счастливо, счастливо на веки вечные – насколько в наших силах.
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До:
Как жаль, что происшествие, будто сошедшее со страниц юмористической газеты, случилось именно с тобой; и я рада, что все позади. Здесь аромат пропечённых тропинок в сосновом лесу и печальный протест раскидистых дубов, а ранним вечером смуглые лесные голуби, и янтарный сумрак заливает дорогу. Маленькие птички заливаются сладчайшими и самыми библейскими из каденций, а жимолость так же чувственна и обволакивающа, как жара от полудня до двух.
Я очень горжусь Скотти; такое трудолюбие в учебе чего-то заслуживает – но что-то у нее и так есть – в любом случае, я рада, что она собирается стать президентом Соединенных Штатов, когда вырастет, и хотела бы послать ей какой-нибудь подарок. Город стал такой же розовой и такой же далекой мечтой о недостижимой славе, как человечество, кружившееся и кружившееся по тропинкам собственного домашнего сада.
Ощущение печали и законченности, когда покидаешь какое-нибудь место – это хорошее чувство; мне нравится, что историю нельзя изменить и в очередном месте поселяются призраки – старые печали и полузабытое счастье сложены там, откуда они могут вернуться.
Пожалуйста, возьми с собой все, что сможешь отыскать: ощущение от всепоглощающей жары летних улиц Балтимора с вязами и пестрыми тенями на кирпичных стенах. А я постараюсь между среди дубов и сосен, в зарослях флоксов и в подлеске на склоне холма отыскать хоть что-нибудь и принести тебе —
Люблю
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До:
Мне так жаль твою маму[235]. Когда человек стареет и в завершение сталкивается с различными аспектами своего прошлого, истории жизней, которые мы разделяем друг с другом, систематизируются.
Зная о том, что окажется в конце переплетения трагедий, разочарований или счастья, жизней, преисполненных служения или служащих балластом, печально воскрешать в памяти те нечаянные судьбы, которые затронули твою собственную.
И столь же печально воспроизводить ту вечную надежду, на которой зиждется жизнь, щеголять в дуновениях ее счастливой безопасности или увядать в обволакивающей горячке человеческих грез.
В любом случае, твоей маме сейчас лучше, чем на земле. И Краса Небес такова, какой мы способны ее оценить.
Лето здесь прошло. Были золотые яблоки Гесперид, но все они обратились яблочным пюре. Леса уступают сентябрю. Вершина горы Сансет скрыта кронами деревьев, а голубые хребты простираются до библейских времен. Пахнет сухой пылью и пропыленным золотарником, по лесу разносится запах очага и кофе. Здесь есть счастье одиночества и красота лета, отказывающегося от своей красоты. Хотелось остаться там и молоть кукурузу.
Я люблю благочестивое и почитаемое кукурузное поле. Тыквы здесь золотые, и утреннее солнце раскалывает мир по линии ручья.
Если ты все же отправишься в Калифорнию, пришли мне, пожалуйста огромную кипу твоих самых фешенебельных адресов. И куда писать Скотти —
Спасибо за чек. За прошлый год я напряла столько, что хватило бы Клото[236] и навсегда отвратило бы Мойр от их ремесла – так что закажу из вытканной ткани красивый костюм от Пуаре или что-нибудь еще достаточно незаменимо-бесполезное, чтобы родить ощущение роскоши.
Ты выглядишь таким отдохнувшим и совсем непохожим на инвалида – надеюсь скоро совсем поправишься. И в ободрение моя неизменная признательность, моя вечная благодарность постоянная, навсегда преданность, ведь я
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До:
Осенняя грусть + грусть о том, что прошло, притаилась за дымчатым горизонтом; с неохотой вступаешь в новое утро. Грустно сознавать, что завершилось еще одно лето + время каникул и все ожидания от этого года. Ты был так добр, предприняв ради меня столь долгую поездку, и я знаю, чего тебе это стоило. Когда ты уходишь, я всегда оглядываюсь по сторонам, систематизирую проведенное с тобой время и веду счет твоим постоянным одолжениям.
Скотти уехала совершенно счастливая – образцовое путешествие для пятнадцатилетней девушки – моды + папильотки, снимки «кодаком» + полные карманы – я надеюсь, у нее впереди счастливый учебный год; она кажется красивее + милее, чем когда-либо прежде.
Спасибо за деньги. Я уже придумала, как ими распорядиться – думаю купить приличный костюм на случай, если загорится дом и мне придется помогать со шлангом. Будет интересно снова обладать проверенным продуктом. Хорошо бы нам с тобой очутиться в чарующих сумерках, чтобы окрестить его – Здесь приятно, пока не наступила зимняя тьма.
Люблю, До-До – и еще раз спасибо —
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дорогой Скотт:
С днем рожденья тебя. Я вспомнила тебя и пожелала тебе счастья —
Эта истощенная земля теряется в голубой осенней дымке, скрывающей горизонт, а тусклое и недолгое солнце заполняет небеса с какой-то, возможно, более осмысленной целью. Я сожалею о лете; однако для меня нет более счастливого союза природы и поэтического наследия, чем существует между этой землей и этими утонченными золотыми рассветами и сумерками, хрипящими строительством домов.
Я маневрирую в вечерних одеждах, предназначенных для примерки перед зеркалом леди Шалот и скроенных специально для полетов на волшебных коврах – я наслаждаюсь небесной отвагой этих лесов и мечтаю о множестве приятных вещей.
Я решила освежить свои знания о современном мире с помощью гаргантюанской кипы актуальных публикаций, которые нахожу чрезвычайно захватывающими. Прежде чем снова тебя увидеть, я узнаю практически все об открытии недоступных лекарств от неизвестных недугов; о жизни всех знаменитостей, известных только авторам, нуждающимся в деньгах; и о домашних обычаях некоторых из наших самых избранных гангстеров – а еще как эму воспитывают своих детенышей.
Между тем, желаю успеха тебе и твоей работе, и еще множества счастливых дней рождения —
Той осенью, когда Скотт поправился, он смог навестить Зельду и пригласить ее на обед в «Гров-парк инн», после чего они прогулялись по ухоженной территории курорта, укрывшегося в горной долине. Состояние Зельды медленно улучшалось под неусыпным контролем персонала больницы. Это было спокойное время, однако не слишком хорошее для Скотта, поскольку не прекращалось его тяжелое пьянство. В декабре Скотт отправился в Балтимор, чтобы в каникулы устроить для Скотти чайную танцевальную вечеринку в изысканном отеле «Бельведер», которую испортил, напившись и устроив постыдную сцену. Остаток каникул он провел в больнице Джона Хопкинса, где лечился от гриппа и алкоголизма. Скотти отпраздновала Рождество с школьной подругой Пичес Финни и ее семьей, а затем поехала в Эшвилл навестить Зельду. В январе Скотт переехал в гостиницу «Оак-холл» в Трайоне, Северная Каролина. С доходом, который еще никогда не был так низок, он изо всех сил старался не сорваться и писать, но, судя по всему, без особого успеха.
Подписанная рукопись, 1 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До:
Для справки: мы оставили картину в художественном магазине Причарда за день до твоего отъезда в Балтимор, так что получается 22 декабря или около того – Вот и все, что я о ней знаю, и меня не было с тобой, кода ты распоряжался о ее доставке. Возможно, она все еще там.
Я рисую, гуляю и вообще здорова; только умираю от скуки; все время жду, когда ты меня навестишь, и буду рада дождаться. Ты не забыл ответить насчет рамы, предназначенной для того, чтобы придать презентабельности большой картине для Ма —
которую я так жажду увидеть?
Ou travaille[237] —
С любовью
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
До-До:
Идет дождь – не жалуюсь. Пасха накапливается в грушах; деревья готовятся к торжеству. На дорогах отражаются отреченные небеса, а дома хороши и вытравлены на серебряном фоне времени. Все это было совсем недавно. Теперь идет снег, слегка отягощены ветки, и мир к воскресенью припорошен от напастей. Снег осваивает горизонты; мир как прекрасный белый будуар; он ухожен и дорог. Я постоянно надеюсь, что ты скоро покажешься в нем.
А пока я мастерю красные мантии – справедливости – Я делаю картины и открытки, и здоровье, и всё, кроме магии – и я надеюсь весной увидеть дуновение этого искусства. Холод выстуживает меня и отставляет в такой тоске, что просто невыносимо. Дашь ли ты мне согласие на раму для мамы? Я хочу, чтобы к Пасхе она была дома.
Всегда с любовью
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший Скотт:
Автобус мчался по краю утомленного праздника, фонари погасли, но не было никаких бандитов.
Я весь день рисовала свои цветки персика – такие бесстрашные. Они у меня в каменном кувшине, и это очередная надежда создать картину, достойную Музея.
Сегодня вокруг моих вещей все еще витала аура внешнего мира. Какое было счастье увидеть тебя. Мне нравится атмосфера затерянных, отдаленных, незнакомых земель, относящихся к Трайону, и здешний привкус пыли и летних полей. Как же я буду рада, когда снова придет время поездки.
Спасибо за два моих лучших дня и спасибо, что ты есть. Увидимся в понедельник или как придется —
До встречи,
С любовью и преданностью,
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дорогой До-До —
Пикник удался. Мы затерялись в лабиринтах панорамы и расположились с обедом среди неизведанных широт и долгот. Я мечтала о тебе в ожидании того дня, когда мы сможем взобраться так высоко, потому что поездка в автомобиле немного пугает. Вершина мира – это яблоневый сад, частично принадлежащий доктору Кэрроллу и соответствующий термину «campagna» – история тянется для меня по белой горной дороге —
Мы женаты уже невероятные семнадцать лет – поражающее воображение накопление времени. Надо бы заказать торт.
1. На обочинах распускаются фиалки, бледные + безупречные.
2. Анемоны – маленькие совершенные цветы, высеченные из тончайшей хрупкости. Они зеленовато-голубые.
3. Начинают ссориться птицы из-за прав на первые весенние рассветы.
4. Кизил ожидает более насыщенного сезона чтобы раскинуть свое деспотичное великолепие.
С преданностью и благодарностью
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
До-До, сэр —
Завтра снова наступит июнь – и тени с изысканным ароматом окаймляют лужайку. Пусть у нас будет лосось с шабли, поданные на белом облаке, а сами устроимся в маргаритках. Привезешь ли ты с собой Скотти, или она проведет лето в окрестностях Мадрида, чтобы ощутить тамошнюю атмосферу?
Роскошная жара обещает каникулярное пекло; и мне так хочется в Алабаму, пока на улице продаются персики, а жара еще лазурна и свежа.
Я задела глаз ядовитым плющом, но теперь уже все прошло. Только я в результате неделю пробездельничала.
Веселись – я завидую тебе и всем на свете, кто продолжает и продолжает действовать – несмотря на все гнусные обязанности.
С любовью,
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До:
Спасибо за телеграмму: каждый день я готовлюсь к твоему возвращению всеми возможными способами; планирую, какой буду на пляже и надеюсь мы во всем друг другу подойдем, когда окажемся вместе.
Хотя сама я не могу себе представить более захватывающего повода для пересечения континента, чем четверка братьев Маркс, однако рада, что ты освободился —
Плющ ржавеет на разбитых балконах Трайона, а вечером мир поглощают глубокие колодцы теней. Хорошо сидеть там с мамой летним полднем, поскрипывая старым обшарпанным креслом-качалкой. Яблоневые сады дремлют на склонах холмов, непроницаемо обвивая ствол Времени – и то и дело вдали подрагивает поезд, а потом даль снова выглядит чарующей и желанной.
Я читаю заметки о том, какой ты замечательный парень, вышедшие из-под пера Джона Бишопа[238]. Подобен нарциссам, признает он, но ни слова о моих розах.
Люблю
и снова люблю
В июне Скотт получил предложение отправиться в Голливуд и писать для «Метро-Голдвин-Майер». Несмотря на плачевный опыт работы сценаристом в прошлом, он был воодушевлен, особенно перспективой получать регулярные выплаты – студия предложила ему тысячу долларов в неделю в течение первых шести месяцев с возможностью дальнейшего повышения. В июле 1937 года Скотт переехал в Голливуд, где, на основании контракта с МГМ, взял на себя обязательство выбраться из долговой ямы, одновременно оплачивая счета за пребывание Зельды в больнице и Скотти в школе. Несмотря на воодушевление, он все еще был болен и не мог надолго оставаться трезвым. Приехав в Голливуд, Скотт вначале поселился в «Саду Аллаха», отеле на Сансет-бульвар, где оказался среди старых нью-йоркских приятелей – писателей, тоже приехавших в Голливуд на работу в киноиндустрии, в числе которых были Дороти Паркер, Алан Кэмпбелл и Роберт Бенчли. Вскоре он познакомился с Шейлой Грэм, молодой привлекательной журналисткой, ведущей раздел светской хроники, которая напоминала ему Зельду; она стала его подругой, его возлюбленной и подчас его сиделкой. Многие полагают, что преданность Шейлы Скотту и ее благотворное влияние стали причиной того, что последние три года его жизни оказались сравнительно счастливыми и продуктивными. Тем не менее, он был полон решимости сделать все, чтобы Зельда не лишилась надежды на будущее. Он навещал ее при любой возможности, устраивал ей каникулы и, когда не имел возможности приехать сам, старался организовать посещения Скотти и поездки Зельды к матери в Монтгомери. В сентябре Скотт вернулся в Эшвилл и устроил Зельде каникулы в Чарльстоне и Мертл-бич. Тем временем, они не прекращали переписку; Зельда отзывалась на его впечатления от Голливуда и выражала надежду на успех и счастье Скотта.
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До:
Я так огорчилась, получив на днях твое письмо. Больно думать, как ты мучаешься в этих ужасных корсетах. Как будет хорошо, когда ты наконец снова станешь здоровым – и счастливым. В Калифорнии очень счастливый мир. Там повсюду витает счастливейшее счастье, там счастье расцветает на каждом кусте, и воздух там голубой и трепетный, и земля бледно-розовая и цветущая. И ты напишешь хороший сценарий, полный новизны, которую открывает тебе эта земля.
Как жаль, что мы не всегда ладили – потому что ты сам знаешь, что я думаю так:
Душа художника прекрасна и драгоценна, и без художника нам было бы не дано ни разгадать, в чем смысл жизни, ни соотнести наши жизни с космическими закономерностями. И больше всего в мире я люблю красоту благородной души – вот почему, До-До, я молюсь за тебя.
Конечно, насчет денег это несправедливо; если ты позволишь мне поехать с мамой или хотя бы попросишь доктора Кэрролла отпустить меня как можно скорее, чтобы он не думал, будто мы способны вечно жить в благополучии и достатке – как я буду рада облегчить твое бремя.
С бескорыстной любовью и любовью к тому, что ты любишь – мои самые сердечные пожелания.
Образ твоей души —
это Слава Господня —
До свидания, До-До. Счастья тебе навечно, где бы ты ни был.
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
До-До, самый выдающийся и глубокоуважаемый из мужей —
Итак, ты сбежал, так что теперь в безопасности и счастлив в волшебной стране – вот и радуйся.
Время продолжает кружиться вокруг этих лесных тропинок. Пошел дождь, и мир становится глубоким, ясным и преисполненным свежей зеленью. В лесу распускаются маргаритки, оповещая о середине лета и предрекая летний полдень.
Надеюсь, скоро приедет мама. Она пишет о жаре в Алабаме, которой я завидую, и о том, как приводит в порядок дом перед отъездом.
Спасибо за то, что думаешь обо мне. Я постараюсь произвести несколько открыток, способных украсить любой фасад – и передать мою Любовь Скотти.
И буду с нетерпением ждать встречи с тобой, чтобы услышать о жизни, о мире, о том, как обстоят дела, и о том, когда же ты вернешься.
Преданная
Рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До:
Я с нетерпением жду завтрашнего дня; под соснами воцарится формализованная неформальность и вежливый шорох отрицания глубокого значения блюда для пикника.
Как будет хорошо снова увидеть двух близких мне людей.
Редкий страстоцвет взрывается бледной экзотической фанфарой, а над тропинками возвышаются грубые горячие сорняки. Голуби баюкают сезон созревания, а я всегда буду думать о тебе.
Меня радует, что у тебя появилась возможность чего-то неосязаемого и подлежащего систематизации, а также более привлекательные возможности, нежели в последнее время.
Не беспокойся о нас больше, чем способен помочь, потому что я обещаю:
1) Соблюдать правила, что обычно приносит плоды.
2) Мама рядом, и я не останусь в одиночестве.
3) Но встречу твое возвращение с блистающим энтузиазмом и сияющими видами на будущее.
Люблю, До-До, и удачи тебе —
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До —
Под ласковым летним солнцем мы со Скотти парили над террасой в «Гров-парк-инн» и наблюдали, как Время восстанавливает силы в долине, отдыхающей перед сбором урожая. Она такая миловидная и обходительная, мне так с ней хорошо, хотя я как-то беспокоилась из-за расходов. Но одежда ее была хороша и уместна, за исключением шляпки, и очень ей шла, так что счет не показался мне чрезмерным.
Моя семья великодушно о ней не забывает, так что сезон открывается достаточным количеством перевязанных ленточками пакетов, чтобы придать ей торжественный вид. Мы посетили церковь и сходили на «Я заведу роман»[239], остроумный, утонченный, одним словом, очаровательный фильм. Грейс Мур с каждым годом все адекватнее, что, должно быть, доставляет ей немалое удовольствие.
Еще раз спасибо за деньги —
И нет нужды говорить, что побережье Флориды – это больше, чем искушение – это мечта или даже экстаз —
Неужели мы будем коричневые + прожаренные и будто покрытые чешуйками слюды —
Я буду ждать тебя —
Преданная и благодарная
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дорогой Скотт:
Дождь добросовестно льет ежедневно, и Время неусыпно бдит над унылейшим из концов лета. Я выиграла теннисный турнир и теперь я чемпион: это такая замечательная игра, что будет очень жаль, когда я больше не смогу играть. Стремительность взаимозависимых ритмов; поединок одного набора рефлексов против другого в непрерывном залпе так же захватывает, как сама игра. В художественном отношении игра просто неисчерпаема.
Я написала Розалинде насчет шляпы и вечернего платья, которые мне совершенно необходимы. Она пообещала отвезти меня на машине из Атланты, когда я поеду на юг, мне ее ужасно не хватает. Она привносит ощущение жизненной благодати даже в самых унизительных обстоятельствах, что весьма поучительно и приятно. Поскольку в Атланте тоже каждый день идет дождь, она, возможно, вернется ради осенней дымки и полнолуния. Ничто так не к лицу этим местам, как пылающее небо конца сентября, убаюкивающие тайны бабьего лета, убегающие вдаль яркие парчовые холмы и и их грозные возможности.
Мне жаль, что Скотти доставляет столько хлопот. Как бы я хотела, чтобы она осталась здесь. Но в Эшвилле ей было так скучно, и она так страстно его возненавидела, что я сомневаюсь в какой-то пользе от дальнейшего ее здесь пребывания, разве что здесь она вспоминала бы о семейных обязанностях, а также не забывала о политесе, необходимом для успеха в любых близких отношениях —
Подписанная рукопись, 7 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дорогой Скотт:
Спасибо за столь приятную поездку: как хорошо было ехать по этим длинным, унылым дорогам, останавливаясь по пустякам, и приезжать ночью, пахнущей сладкой пыльцой и бензином, чтобы вновь испытать постоянное чувство неуверенности в том, где находишься.
Замыслом отеля в Фредериксберге было чувство собственного достоинства, безопасность и красное дерево, в то время как гостиница в Ричмонде, несомненно, заключала в себе драматический подтекст.
Доведенный до совершенства Уильямсбург, возможно, подготовит к совершенное празднество, когда мы снова приедем туда. Это место столь гармонично своим гостям, что становиться самой привлекательной целью. Об отеле в Шарлотте сказать нечего, но, возможно, его послание заключалось в насущной необходимости мест для ночлега: о своей ущербности они решили не беспокоиться.
Мне нравятся золотые деревья и это золотое время года: солнце в дымке и дороги, ведущие обратно в лето.
Поместье Маунт-Вернон показалось мне искренним + милым, а Монтичелло – приятно лаконичным, но я подумала, что оба места не обладают единой планировкой, и ни одно из них не обладает ни размахом, ни ощущением поглощенного пространства, как следовало бы подобным сооружениям. Очевидная экономия архитектора ставит во главу угла самооправдание (разумная красота, в конечном счете, но лишь традиционная). В абсолютном смысле: цель дома может колебаться в зависимости от эстетических устремлений, а не разделяться в соответствии с еще не возникшими непредвиденными обстоятельствами, т. е., где разместить соседских детей и что делать с тещей.
Погода была прекрасная, машина забавная, еда соответствовала бродячей жизни, и я чудесно провела время. Возможность возникновения новых устремлений позволяет человеку вполне счастливо следовать по жизни, и даже попытка достичь старых помогает оценить начинания, за которые он цепляется как за «направление».
Дороги пахнут воспоминаниями и погоней.
Хотя бродяжничество Скотти, несомненно, наследственное, я не хочу, чтобы она снова этим занялась: таким полуосознанным скольжением по стране в поисках приятного места, которое захватит ее воображение – как бы то ни было, она все равно милейшая из малышек + вдобавок, проводники пульмановских вагонов, возможно, помогут ей освоить греческие + латинские корни, которые, похоже, требуют постоянных разъездов.
Еще раз спасибо: каникулы были лучше, чем прежде, и, возможно, наш отпуск обернется светлым будущим
когда-нибудь.
Благодарная
Подписанная рукопись, 5 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дорогой Скотт:
Мы вернулись как раз вовремя: злобно бушует ветер, и стихия уже готова разыграть трагедию. Как я рада, что мы хорошо провели время.
Мне не хватает любимого в постели и яркого утреннего солнца, с любопытством заглядывающего в мою комнату, не хватает встречающего меня светлого и бесстрастного гостиничного номера.
Не мог бы ты попросить мистера Голдвина прислать мне духи и все такое? У тебя ведь где-то есть список? Но мой истинный, скрытый, мотив заключается вот в чем:
Эти картины и моя ширма, которую я до сих пор люблю, должны храниться в каком-то более достойном месте. Я помню, что ты дал мне на это двадцать долларов, но не знаю, где сейчас эти двадцать долларов, а картины до сих пор здесь. Так что могу ли я получить
1) Доверенность для доктора Кэрролла о том, что я могу перевезти домой мои шедевры.
2) Чек на покрытие расходов по перевозке. Со времени нашей прогулки я хорошо поработала и, возможно, создам нечто, способное поразить твое воображение.
Сегодня цирковой день: уже вовсю гремит радио, в воздухе разливаются отголоски интермедий и позолоты, и никто не хочет дожидаться начала дома. Я там порисую и в воскресение напишу тебе о невероятных подвигах акробатов в четвертом измерении.
Для меня нет более возвышенного момента, чем расслабленное тело, взмывающее в силу своей концепции, выделывающее в воздухе заранее определенные кульбиты – разработка ритма и баланса, перед которыми меркнут архитравы Нотр-Дама.
Это хороший день для цирка: чуть ветреный, ясный и солнечный.
Бронзовые листья и коричневые стволы, освещенные сияющими отблесками, и ясные небеса, объясняющие неумолимую безотлагательность жизни и смены времен года.
С любовью
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До —
Спасибо за деньги – попадая в темные подвалы здешних хранилищ, они становятся столь же недоступны, как монетный двор Соединенных Штатов. Впрочем, с приближением Рождества, возможно, произойдет землетрясение или еще что-нибудь подобное. В любом случае, еще раз спасибо —
Он не отпустит меня домой на День благодарения или на Рождество. Но обещает следующей весной.
Я готовлю открытки и рисую маме лилии, которые не растут на этих суровых холмах, несмотря на то, что день сегодня замечательный.
Яркое + благополучное воскресение заливает бунгало потоками солнца, и прошлое ностальгически развешивает вдоль дорог великолепие своих сбывшихся надежд – а я бы хотела, чтобы мы устроили пикник где-нибудь в этих сухих + пронзительных небесах.
Было бы восхитительно, если бы ты мог прилететь и навестить меня когда-нибудь.
Преданная
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший Д. О.
Последние мои новости – от пророка Иеремии, и я размышляю о культе Осириса, читая книгу о танцах. Это придает более осмысленный характер гриппу, которым я переболела и который преодолела. Какое мучение! Как я рада, что все прошло.
Ура-ура по поводу Флориды. Притащи все, что найдешь, и будем наслаждаться. Пожалуйста, привези книги по архитектуре, чтобы мы могли изучать патио, если утратим интерес к океану.
Несмотря на чудеснейшую из погод, зима тоскует по чему-то еще, по какому-то другому месту – и, кажется, так же мечтает смыться отсюда, как и все остальные: грезя и хандря, и выслеживая более полезные в личном плане часы, пока это не превращается в безумие, не слишком отождествляемое с некими чарующими целями, которые во-вот распустятся чередой счастливых моментов.
Эти газеты – рассадники несчастий: несчастий столь космических масштабов, что уже невозможно выбрать самое страшное. Все это держит меня в непрекращающемся состоянии ужаса перед коллапсом коммунальных служб и перед тем, что мы никогда больше не увидимся. Может, нам стоит как-то экипироваться: нагрудниками, защитными масками и тому подобным.
Не мог бы ты попросить секретаршу прислать мне еще пару мокасин? Или отчего бы не прислать саму секретаршу? Тогда я совершенно перестану беспокоиться, откуда берется вся моя прелесть. Пожалуйста, усеянные бисером; размер 5½, наделенные свойствами Зодиака.
Преданная
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
До-До
Радость + благие вести! Завтра доктор Кэрролл везет груженую людьми машину в Сарасоту, Флорида, и я наконец вошла в число привилегированных. Пять дней в пути, и я смогу вдоволь покататься по глинистому побережью Джорджии, мимо суровых одиноких сосен, по длинным заброшенным дорогам – все, как я люблю.
Спасибо за деньги. У меня пока не было возможности их потратить, но я обязательно напишу тебе, как только получу новую клетку.
Здесь не ощущаешь никаких признаков Рождества. Ночами то тут, то там хаотически носится отчаяние, а небеса разверзаются космическим ужасом. Я даже не могу смастерить рождественские открытки.
Я в Хайленд-холле, и я очень милая и симпатичная. Какое будет счастье увидеть тебя на Рождество, там, где очаг будет лучше, чем в Трайоне, и леса благоуханнее – и обещания + ожидание первых цветов + сырость ранней весны вдоль дорог.
Не мог бы ты прислать мне свою маленькую фотокарточку? И спасибо, что вспоминал обо мне у Розалинды.
Преданная +
благодарная
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До —
Жизнь раздулась и лопнула, обернувшись летним днем, облака + весна клубятся в небе, как будто календари это список математических ошибок.
Кажется, уже начинает волновать Рождество: магазины стали красными + золотыми + магазины в сияющем экстазе, а улицы украшены гирляндами. Я буду ужасно рада вас увидеть, любезный сэр.
Если ты сможешь остановить поезд у каких-нибудь предприимчивых индейцев, я бы все равно хотела бы мокасины – целиком расшитые бисером + настолько бирюзовые, насколько им хватит небес. Может быть, в Тусоне или в одном из тех мес, где мы давным-давно покупали браслеты.
Я занята множеством мелких + незначительных деяний и ощущаю себя довольно-таки духовно организованной, пусть и без каких-то титанических проектов.
Ты спрашиваешь, что я могу делать – я хочу вернуться на время домой, в Алабаму, чтобы утвердиться в качестве способного и незаменимого гражданина. Приятно, если есть что предложить, когда что-нибудь предлагаешь. Я могла бы разобраться во всех моих вкусах и устремлениях и встретить жизнь с лучшим ощущением гармонии, как только привычка снова станет проявлением воли —
Но это мы сможем обсудить, когда ты приедешь —
А пока вечеринки кажутся достаточно забавными, чтобы нанизывать их на уверенность, что они, в конце концов, и есть счастье —
А потому –>
Преданная
Я написала тому человеку, что нужно сделать с юбкой. Сможет он следовать инструкциям? Потому что в противном случае он сделает мне корабельную оснастку, то есть клапаны и все такое. Спасибо + спасибо
В рождественские каникулы Скотт отправился в Эшвилл навестить Зельду и взял ее отдохнуть во Флориде, а затем посетить в Монтгомери ее мать. В письме Скотти он признает, что поездка не была всецело успешной: «Твоя мама оказалась в лучшем состоянии, чем я ожидал, так что наша поездка прошла весело, если не считать того, что я очень устал. Мы поехали в Майами и Палм-Бич, слетали в Монтгомери, что звучит эффектно и беззаботно, но в действительности не очень» (Life in Letters 345). Когда Зельда вернулась из отпуска, состоялся новогодний бал-маскарад, темой которого была Матушка Гусыня; Зельда, несмотря на свою болезнь сохранившая чувство юмора, с удовольствием выступала в роли «Мэри, Мэри, девочки наоборот» [Mary, Mary, Mary, Quite Contrary]. На Пасху Скотт запланировал семейную поездку в Вирджиния-Бич для себя, Зельды и Скотти. Оказавшись там, все трое перессорились, и Скотт с Зельдой устроили в отеле скандал. Возвращаясь в Голливуд, Скотт приехал в аэропорт таким пьяным, что ему потребовалась медицинская помощь. Он был настолько болен, что его приходилось кормить внутривенно.
Весной 1938 года он обменялся несколькими письмами с доктором Кэрроллом и убеждал врача продолжить отпускать Зельду из больницы; в противном случае, опасался Скотт, Зельда, утратив надежду, погрузится в отчаяние. Тем временем, Скотт переехал из «Сада Аллаха» на бульваре Сансет (со всеми его шумными постояльцами) в более спокойное бунгало в Малибу-бич, а затем, в ноябре, когда стало холодно и сыро, в коттедж в имении «Белли-Эйкес» в Энсино, принадлежавший актеру Эдварду Эверетту Хортону, где жил до мая 1940 года, когда переехал в квартиру рядом с квартирой Шейлы в Голливуде.
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До:
Февраль выставляет напоказ наши страдания на таком же промозглом ветру, как тот, что когда-то обращал наши надежды в предметы первой необходимости – и жажду уехать на поиски более загорелых и солнечных надежд.
Мама прислала мне для шитья набивного ситца – он заставляет вспомнить о пятнах от ягод, о первых лучах июльского утра, о птицах, сидящих на ветках на рассвете – вот ведь летнее счастье: неприлично только, что самые высокие ожидания подчиняются надежде согреться.
Спасибо за твое письмо и деньги на шмотки. Они нужны для поездок – и я не сомневаюсь, что они будут хороши, если их пришлет Розалинда. Ты прислал удивительно подходящие и такие приятные духи, что мне захотелось еще. Они называются Salud от Скиапарелли, и когда ты снова поедешь в Мексику, вспомни обо мне.
Я пишу работу для нашей группы о том, будет работать наш мозг или не будет. Если я что-то и знаю, то об этом, так что должно получиться весьма поучительно. Я одолжу ее тебе на Пасху, и мы сможем использовать его в качестве вступительной речи Скотти в этот мир.
Тем временем на моих холстах расцветают фиалки, лилии и всякая розовая красота, а я надеюсь и жду —
Преданная
Подписанная рукопись, 4 стр.,
на бумаге с вытисненным «МОНТГОМЕРИ, АЛАБАМА» наверху в центре
Дорогой Скотт:
Я очень расточительная женщина; Я – Иезавель – Как бы там ни было, это возможно, а деньги кончились, и я утром уезжаю, и должна маме $10 за всякую всячину.
Все это очень деморализует, и совсем не хочется просить у тебя еще, особенно когда совсем недавно ты проявил такую щедрость —
Но не будешь ли ты так добр, чтобы послать ей чек?
Если бы ты мог понять, как отчаянно я устала от медицинской рутины, от неизбежных унижений, от подавления моей воли, характера, мнений, которые мы (ты и я) всегда разделяли, и любого самовыражения, что предписано подобной жизнью, то, уверена, ты бы согласился позволить мне еще раз попробовать выйти отсюда. На протяжении года в Хайлендской больнице был наилучший режим из всех мне известных, но это единственная больница, в которой не предусмотрено никаких условий для хоть какой-нибудь личной жизни – [досуг, право на мнение, свободы вроде выхода в город и пр.][240] – и после трех лет в подобных условиях душа начинает гибнуть.
Умоляю, не оставляй меня там после Пасхи.
В любом случае – я очень благодарна тебе за твою постоянную заботу, щедрость и за все хорошее, что ты для меня делаешь.
Преданная
Почему бы тебе не разрешить мне завершить дела в Эшвилле, приехать к тебе на две недели на Пасху и вернуться в Алабаму?
Если этот план окажется успешным, я потом могла бы все организовать сама и, возможно, найти где-нибудь домик, где ты смог бы счастливо провести месяц-другой, когда того пожелаешь.
Подписанная рукопись, 2 стр.[241]
[Голливуд, Калифорния]
Я не смог себя заставить написать тебе на прошлой неделе – был очень зол на себя, а также, в немалой степени, и на тебя. Но теперь, когда в душе улеглось, я способен рассматривать все это с некоторой отстраненностью. Как я тебе уже говорил, я покинул Калифорнию, будучи болен – с прекрасным маленьким кровотечением в конце марта, первым за два с половиной года, – и держался только на ложном воодушевлении оттого, что проделал действительно превосходную работу. Я думал просто поваляться в Норфолке, но это была фантастическая идея, потому что я должен был отдохнуть перед поездкой. Здесь я не пью, ни капли, но я попал в неудачную колею кофеина днем и хлорала ночью, что приблизительно так же вредно для нервов. Как я уже говорил, если смогу закончить одну превосходную кинокартину, превосходящую «Трех товарищей»[242], то, полагаю, смогу выторговать себе условия получше – больше отдыха и больше денег.
Слишком много «я» для того, чтобы выразить, как я о тебе беспокоюсь – видимо, я находился в эмоциональном напряжении и подумал, что ты излагаешь несколько помпезные идеи, как потратить на эту грандиозную поездку те деньги, которые я должен заработать и рассматриваю как капитал. Отношение доктора Кэрролла к денежным делам заключается исключительно в том, что он хочет временно регулировать твои дела и он может это сделать, если ты будешь жить скромно и в пределах досягаемости. Лично ему безразлично, тратишь ты сотню в месяц или десять тысяч – несомненно, в последнем случае ты могла бы ездить с личным врачом вместо сиделки. Вот первая проблема, с которой ты столкнешься, пытаясь вернуться в мир + я надеюсь, ты попробуешь посмотреть на это вместе с нами и приспособиться к обстоятельствам. Ты замужем не за богатым тридцатилетним миллионером, а за разорившимся и преждевременно состарившимся человеком, у которого нет ни гроша помимо того, что он способен извлечь из своего изнуренного разума и изможденного тела.
Я не против любых отношений, которых ты пожелаешь, но я ничего такого от тебя не слышал, и любое слово меня бы успокоило, ведь я постоянно о тебе беспокоюсь.
Ох, Зельда, получилось такое холодное письмо, но не таковы мои чувства по отношению к тебе. Когда-то мы были одним целым и полностью это никогда не исчезнет.
В июне Скотти окончила школу Этель Уокер и подала заявление в Вассарский колледж. Скотт не смог присутствовать на церемонии, но он организовал Зельде и ее сестре Розалинде поездку в Нью-Йорк, а затем в Коннектикут для участия в торжествах. Его подарком Скотти стала поездка во Францию, и прежде чем отправиться в Европу, она навестила отца в Калифорнии. Когда Скотти вернулась в Соединенные Штаты, Зельда встретилась с ней в Нью-Йорке. Ее сопровождали Розалинда, миссис Сейр и сиделка; так как сестра Зельды Клотильда жила рядом с Нью-Йорком, Зельда наслаждалась воссоединением семьи. Общение с семьей и возвращение в Нью-Йорк пробудили в ней страстное желание навсегда покинуть больницу. Эти поездки нарушили ее привычный уклад жизни, отчего больничный режим стал ей казаться совершенно невыносимым. Врачи же считали, что только находясь большую часть времени в лечебном учреждении, она может чувствовать себя так хорошо, как во время поездок. Чтобы обеспечить ее безопасность, Зельду в поездках всегда сопровождала сиделка.
В 1938 году Скотт работал над тремя фильмами – «Измена», «Мадам Кюри» и «Три товарища». Зельда посмотрела «Три товарища» в июне, когда ездила к Скотти на церемонию окончания школы, после чего немедленно послала поздравление Скотту. Позже, в том же году, работа над сценарием «Мадам Кюри» не позволила ему повидаться с Зельдой на Рождество; он организовал каникулы для нее и Скотти в Монтгомери, с матерью Зельды.
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «ХАРТФОРД, КОННЕКТИКУТ» наверху в центре
Дражайший Скотт:
Скотти – прехорошенькая девица, уравновешенная эстетически и с пластически осязаемой духовностью. На ней были белые гардении и белая фланель, и белые надежды, а также изящество и свобода лучшей из лучших, так что мы были очень горды и просто перед ней преклонялись. Она была в восторге от твоих цветов, которые и вправду были великолепны: желтые, лиловые, розовые, несущие спонтанный импульс и распускающиеся в ожидании самого светлого и счастливого утра. Хотя день был пасмурный.
Еще раз спасибо за все и за великодушие —
Не посылай мне часы; я хочу отдать деньги на благотворительность – потому что так сейчас счастлива. Так что, пожалуйста, хорошо? Конечно, если они есть.
Завтра мы собираемся в кино, а потом я напишу.
А пока – жизнь так прекрасна, когда есть чем жить. И пока – удачи тебе. Скотти замечательная. Как хорошо, что она у нас есть.
Еще раз спасибо —
Я послала Скотти белые цветы.
Подписанная рукопись, 4 стр.[243]
[Нью-Йорк]
Любовная сцена на пляже была великолепна: актерская игра, диалог, декорации и режиссура.
Уличная драка поставлена блестяще: изрядное напряжение, когда гибнет одинокая фигура, и адекватно переданное ощущение бездонной пустоты городов, лишенных своей безопасности. Мужчины вполне хороши на протяжении всего фильма, хотя и не поражают воображение.
Комедия превосходна от начала до конца; изысканная, реалистичная, веселая с привкусом горечи – зрители много смеялись.
Девушка такая, какой и должна была быть: очень убедительна, совершенно очаровательна и глубоко трогательна, когда он несет ее завернутой в одеяло. Она казалась ребенком. Но почему-то показалось несколько надуманным, что трое мужчин решили посвятить жизнь ее благополучию —
Диалоги выше всех похвал; отдельные сцены просто великолепны; актерская игра превосходна (Маргарет Саллаван) или первоклассна (мужчины). Немало добавляет музыка.
Но отсутствует некая драматическая непрерывность, что лишает напряжения все в целом. Я понимаю, насколько сложно экранизировать философский трактат, но было бы лучше, если бы возникало ощущение неотвратимости, проступающей независимо от персонажей – или появлялось бы чувство, будто персонажи подчиняются некой непреодолимой динамичной цели. Но фильм местами плывет; динамика разрозненна + спорадична, а не кумулятивна или непрерывна.
Публика была более чем отзывчива и аплодировала. Монтаж музыки и техническая сторона в целом выполнены прекрасно.
Говоря непринужденно или так, как я бы сказала о работе незнакомого человека: совершенно адекватный и интеллектуальный диалог (необычно) – блестящая игра героини – убедительная серьезность + значимость, которые никогда не были реализованы, потому что не было сюжета: духовного или материального.
Большинство сцен доставляют удовольствие силой и насыщенностью.
Поздравляю бесконечно.
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дорогой Скотт:
Меня охватывает ужас от того, как летит время: еще одно лето наполовину прошло, и, возможно, больше не будет ни солнечных ожогов, ни знойных полдней.
Как ты думаешь, по-прежнему ли они готовят автомобили в Антибе, по-прежнему ли наслаждаются сумерками в Ко, все такой же розовый Париж в лучах заходящего солнца и все так же таит в себе счастье, которое уже было.
Как бы там ни было, теперь я знаю адрес лета, знаю, где оно живет, размножается и обустраивает свой дом, откуда берутся поля маргариток и где варятся птичьи трели, а мы с Мамой, быть может, проведем там пару недель: если будет получено разрешение.
Между тем, Ньюман считает «Трех товарищей» одной из лучших картин, им когда-либо виденных, да и прочие разрозненные отзывы весьма положительны – так что, быть может, мы получим немного больше денег, больше престижа, больше свободы и все такое прочее.
– а пока здесь Мама – как всегда прекрасная и деятельная, но на год старше, чем год назад, и это меня огорчает —
Надеюсь, у нее будет счастливый отпуск – Горы здесь очень зеленые и такие же величественные, как прежде – а Эшвилл – самая высокая точка к востоку от Скалистых гор. Так говорят по радио —
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший До-До:
Потоп продолжается: вчера мы ужинали в унылых серебристых отблесках раздувающейся реки, пока парящий зной влажного лета грозил разродиться всем, чем угодно.
Мама в порядке, и пребывающие в Монтгомери Сейры процветают в Салуде перед фасадами типа Суда Аппоматтокса и под деревьями непревзойденной красоты. «Большое яблоко»[244] метет полы и стало самым привлекательным развлечением. Танец преисполнен всеми видами эмоционального безличного кокетства и обворожительной самодраматизации. Может быть, Скотти тебя научит.
Сэр: лето угасает и убывает, и я не могу понять, куда делись маргаритки и что стало со спелой кукурузой.
Сэр: при желании я легко могу сделать кувырок назад, а еще встать на мостик.
Сэр: я шью два вечерних платья в ожидании, когда на вершинах гор затрубят фанфары.
И я буду очень рада тебя увидеть —
Бабани – какие-нибудь или
Розине – «Sur Mon Balcon»
и те, и другие дешевые в Мексике.
Туфли: бирюзовый или красный бисер
пояс: яркий + латунные гвоздики –[245]
С любовью и тысячью благодарностей
Машинопись (черновик), 2 стр.
2 сентября 1938 г.
Дражайшая Зельда:
Ситуация слишком сложная, чтобы объяснить ее в телеграмме. Вкратце она такова:
Как тебе известно, семья Финни брала Скотти не только дважды на рождественские каникулы, но и в общей сложности на три с лишним месяца летом, и, как тебе тоже известно, я действительно ничего не мог предложить взамен; иными словами, ни Норфолк, ни Монтгомери, ни Скарсдейл[246] не слишком похожи на дом. В то время как дом Финни – благодаря огромной любви Скотти к Пичес, благодаря тому, как она себя там чувствует и как они к ней относятся, а также благодаря тому, что годы ее становления прошли в Балтиморе, который она научилась любить – стал для нее настоящим домом.
Естественно, я испытывал чувство вины из-за этой задолженности, особенно пока болел, поскольку не было никакой возможности ее возместить. Я долго вынашивал идею предложить Скотти на два-три дня привезти сюда Пичес взглянуть на Голливуд. Но расходы были так велики, и вечно какие-то непредвиденные, что я решил это отложить. А недавно миссис Финни написала мне, что в следующем году Пит хочет взять Скотти на Котильон холостяков в Балтиморе, и я почувствовал, что было бы совсем неучтиво никак не откликнуться. Поэтому я пригласил Пичес провести пару дней со Скотти. Это будет означать, что Скотти сможет безбоязненно принять приглашение в Балтимор – своего рода сделка, если угодно. В любом случае, это нужно было сделать.
Это объясняет следующие обстоятельства:
Скотти приезжает сюда в середине сентября – забирает Пичес – летит сюда на три дня – летит обратно – встречается с тобой в Нью-Йорке примерно 20-го, чтобы ты тоже смогла провести с ней три дня. Я бы очень хотел поехать с ней и в Вассар, но если ситуация не изменится, никак не смогу уехать отсюда в сентябре.
Я пишу твоей матери, чтобы убедиться, что она забронировала себе купе в спальном или салон-вагоне с тем, чтобы там и питаться. Не забывай, что поездка в любом случае окажется для нее утомительной, поэтому ты должна настоять, чтобы она сделала это и не пыталась ходить по каменистым насыпям между вагонами ни утром, ни вечером. Все расходы мы возместим.
Я напишу Розалинде, а также врачам и все организую. Думаю, тебе лучше всего уехать в воскресение вечером, 19-го, и планируй вернуться через неделю. За это время ты многое успеешь и, как ты сама говоришь, будет очень уместно, если ты проводишь Скотти в новый этап ее жизни.
Навсегда с любовью —
Подписанная рукопись, 4 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дорогой Скотт:
Пункт первый и самый важный: доктор Кэрролл согласен на нью-йоркское приключение, и мы планируем уехать отсюда, как только я смогу выполнить
Пункт второй: покупка приличного осеннего костюма, в котором я встречусь со Скотти.
Пункт третий: могу ли я поручить Розалинде, или пошлешь ли ты ей деньги + одобрение на следующие вещи:
1) пальто + туфли и шляпа к нему
2) платье для званого обеда
3) плащ
4) свободный зимний костюм, чтобы бродить по этим лесам.
Это самое необходимое. При всей доброй воле, отсутствие насущного для выполнения самых элементарных социальных обязательств является материальной несостоятельностью, предусматривающей другой образ жизни.
Мама едет со мной – отчего я на седьмом небе от счастья. Она приедет с Тильдой, и мы надеемся попасть на несколько дневных спектаклей, а в перерывах наслаждаться жизнью в «Ирвинге»[247], как прежде.
Не сомневаюсь, что Скотти будет в восторге от всех этих путешествий; и я хочу, чтобы мы вместе поступили в Вассар – но только отчасти.
Теннис колотит по этим летним сумеркам, а по утрам с сосен падает свежесть. Мной овладевает отвага горного одиночества, и я начинаю любить долгие дороги, ведущие к забытой и оплаканной тоске по прошлому. Приятно пахнет дымом, и одинокие фигуры блуждают, словно первопроходцы. Склоны холмов продолжают цвести, а ночи преследуют с каким-то умыслом.
Если ты не доберешься досюда раньше, День Благодарения здесь – золотое и августейшее время с яркими + мудрыми + непроницаемыми голубыми небесами и виноградом, теплым и ароматным от бесстрашного солнца.
Разве не весело будет? Разве не весело?
Я более чем благодарна за поездку, которая, нечего и говорить, пройдет настолько безупречно, что лучшего не могла бы пожелать даже Скотти, и убедит меня, что жизнь все еще идет своим чередом —
Премного благодарная
Не мог бы ты немедленно подтвердить все эти планы телеграфом, если еще не сделал этого?
Подписанная рукопись, 8 стр.,
с вытисненным «ОТЕЛЬ ИРВИНГ / 26 ГРАМЕРСИ ПАРК / ИСТ 20-я СТРИТ / НЬЮ-ЙОРК» наверху в центре
Дорогой Скотт:
Нью-Йорк – это блаженство, снова. В магазинах торгуют всевозможными устремлениями к всевозможным перспективам, и находится здесь, в стране столь многих надежд и обещаний, все равно что жить в сказке.
Спасибо за эту поездку; ты знаешь, что я всегда благодарна за счастье, которое ты мне даришь.
Скотти очаровательна как никогда; Скотти на грани того, чтобы стать восхитительной; Скотти невероятно мила и отвечает самым строгим требованиям. Радостно наблюдать, как хорошо она справляется со своими мировыми проблемами.
Пункт первый в моей программе духовной экономики:
Хотя доктор Кэрролл запросил список всех моих трат на покупки, он дал сиделке всего $100 на все развлечения и одежду. Я не знаю, как ты поступил, но посылать деньги на мои нужды в эту больницу означает отправлять их в неизвестность. Они не дадут их мне и действительно лелеют идею, что любой обязан довольствоваться жильем для туристов, питанием в закусочных, не давать чаевых и, вообще, уклонятся от всех обычных щедрот, которые поддерживают простой и приятный социальный порядок.
Во время той поездки во Флориду, за которую доктор Кэрролл послал тебе счет на $200, он как-то утром потратил полчаса, торгуясь из-за пятидесяти центов, которые стоили отдельные кровати для меня и сиделки. Я не считаю, что это учреждение безупречно как в духовном, так и материальном смыслах.
Не мог бы ты отдавать им только необходимую плату, а остальное Маме или Розалинде?
Зрелищ нет никаких, но улицы искрятся и сверкают воспоминаниями и стремлениями. А на это воскресное утро проливает свой свет янтарная благодать.
Мне бы хотелось, чтобы тебе удалось приехать на Восток – забавно было бы снова здесь с тобой встретиться. Мерфи выглядят просто обворожительно; возраст и прожитые годы ничуть их не тревожат и, возможно, делают максимально невосприимчивыми. Это были поистине выгодные отношения – если б они знали, насколько повлияли на жизненные ориентиры других людей, то меньше бы на вызовы своим собственным. И все это лишь самые мимолетные впечатления на переполненном причале.
Для Мамы это сказочная страна. Ты, должно быть, с благодарностью вспоминаешь множество радостей, которое принес людям.
Еще раз спасибо тебе.
Розалинда уезжает в Атланту 24-го. Воспоминания о Нью-Йорке без нее будут менее сладостными. Но хорошо, что она ближе к дому.
Можно мне съездить домой на День Благодарения и на Рождество, а вскоре и навсегда?
Меня настолько тошнит от морализаторского тона и репрессивной атмосферы этой больницы, что просто не знаю, как это вынести. При самых моих желательных достижениях, они в лучшем случае относят меня к категории подозрительных; и любая непосредственная реакция в каких угодно обстоятельствах здесь означает неделю без свободы. В моей жизни не было места, которое я бы так ненавидела. И я еще раз тебе повторяю, что им нельзя доверять.
Сегодня мы повезем Скотти к Оберам и молимся, чтобы она не приехала вся измотанная. Когда ты с ней встретишься, она уже полмира объездит.
Глубочайшая благодарность и тысяча спасибо за цветы и за это обновление моего эго.
Как только у тебя закончится этот стресс, не мог бы ты посмотреть, как мне уйти отсюда с сиделкой? Так будет и дешевле, и практичнее – и как же приятно самой выбирать себе зубную пасту.
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дорогой Скотт:
Нью-Йорк, как обычно, совершенно меня очаровал: в одеждах таились обещания, скрытые в вихре и блеске, а всякая мелочь обретала величие абстрактной эпохи и почти абсолютную ценность.
Никаких спектаклей не было, а статую Свободы закрыли на ремонт; но я сходила на два очень интересных концерта и попыталась осмыслить несколько случайных фильмов.
Мы навестили Оберов. Их дом словно сошел со страниц Лонгфелло или какого-то причудливого, но простодушного поэта: мечтательно витает в аромате орхидей и будто осыпается по каменистому склону. Я никогда не видела более очаровательного ребенка, нежели их долговязый рыжеволосый мальчишка. Нам бы хоть как-нибудь выразить им свою благодарность.
Это было мечтой, роскошеством, снова лежать в постели и уговаривать утренние булочки + кофе; к тому же так приятно убеждаться в проистекании времени. Потому что в этих холмах лето взрывается пеной пурпурных астр, и золотарник сохраняет сияние уходящего лета, а Время рассеивает дружеские оплошности.
Большое тебе спасибо; и еще раз спасибо; и снова, и снова спасибо за самый желанный из отпусков.
Скотти должна была встретить меня на вокзале, но я не смогла отыскать адрес миссис Финни —
Как было бы хорошо повидаться с тобой.
Машинопись (черновик), 1 стр.
[Малибу-Бич, Калифорния]
Дорогая Зельда:
Очень жаль, что со Скотти все так перепуталось. Вернее, жаль, что ветер начудил и ее самолет приземлился в Вашингтоне. Надо думать, ты узнала об этом, прежде чем отправилась в Ньюарк; полагая, что ты покинула Нью-Йорк в два тридцать, она, разумеется не последовала дальше, а осталась в Балтиморе.
Ей здесь очень понравилось, чего не скажешь обо мне. Ужасная нагрузка и масса усилий в такое напряженное время.
Кажется, она преисполнена благими намерениями относительно колледжа, но я уже немного устал от ее благих намерений, так что подожду хоть каких-нибудь результатов. Она вела интересный дневник, который я собираюсь отдать машинистке и прислать тебе копию.
Надеюсь, ты получила удовольствие от Нью-Йорка, и с нетерпением жду нашей встречи.
С любовью —
Подписанная рукопись, 4 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший Скотт:
Пункт первый: я бы очень, очень хотела, чтобы мы со Скотти вместе поехали в Алабаму на Рождество – я на столько времени, на сколько это возможно устроить, а Скотти – пока не надоест. Очень важно поддерживать ее связь с семьей: хорошо, что она узнает моих родственников, так же, как и тех, кто окружали нас с тобой. А еще я твердо убеждена, что ребенок, получивший в жизни столько преимуществ, сколько имела их Скотти, и сам будет с благодарностью выполнять свои родительские обязанности, и никак не следует поощрять отношение к «семейным» хлопотам как к делу скучному и неинтересному. Если ты не согласишься с такой точкой зрения, ее жизнь в конечном счете полностью подчинится материальным ценностям и лишится какого бы то ни было понимания духовных усилий и обязательств. Уже года три я прошу тебя предоставить нам возможность хотя бы познакомить ее с такими натурами, которые наверняка найдут отражение в ее собственной. Это и нас осчастливит, любой порадуется, когда почувствует заботу со стороны окружающих. Тем не менее, тебе известно, что я всегда подчинялась твоим суждениям, и добровольно, и волей-неволей. Я также прекрасно осознаю, каких усилий и обязательств стоит тебе благополучие Скотти, и понимаю, с какой радостью ты жертвуешь собою.
Мы могли бы чудесно провести время на Рождество – и зачем ей приезжать на Новый год, разве что нет другого способа оказаться вместе. [Впрочем, в канун Нового года здесь будет прекрасная вечеринка, и я буду чрезвычайно признательна, если получится провести с ней это время. Мы могли бы вместе приехать из Алабамы][248].
Мне желанно все, что ты хочешь послать. Я бы предпочла чемодан для выходных чему-нибудь невообразимому из желто-коричневой кожи – еще бы я хотела наручные часы – самые маленькие, для улицы. Если все это слишком дорого, ты знаешь, что поездку я предпочту всему остальному. А чем я могу одарить тебя на Рождество? Если тебе захочется сделать мне маленький презент, пришли мокасины 5 размера, целиком расшитые бисером. Ничто не доставляло мне такого удовольствия, как то, что дарил мне ты.
Работа над «Мадам Кюри» должна быть очень интересной, но как же непроста такая инсценировка. Однако нынешнее поколение, похоже, проявляет исключительный интерес к причинам умственных процессов, так что я полагаю, что фильм будет успешным. В наши дни все хотят учиться и начинают понимать, что нет большего удовольствия, чем расширять свои горизонты. Здесь заключается элемент возбуждения + приключения, цели и перспективы, который отсутствует в удовольствии от уже знакомых развлечений, то есть школы повседневного + механистичного чувственного наслаждения. Их ответом был спорт, но в этой стране спорт особо не ценился (слишком всеобщий). Наши награды достаются экспериментальному, разве не так?
В любом случае, мадам Кюри – личность значимая, и мы всяко должны знать о ней, а кино кажется хорошей возможностью получить золото без попрошайничества, так что готова поспорить, что это будет более чем успешное предприятие —
С любовью
Пожалуйста, устрой что-нибудь с Рождеством. Ждать ли мне твоего ответа или послать подарки почтой?
Не пришлешь ли ты мне свой адрес, чтобы я могла быстро связаться с тобой, возникни такая необходимость.
Подписанная рукопись, 6 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший Д.О:
Рядом с нами одно из самых впечатляющих учебных заведений, о котором я и мечтать не могла. Дюкский университет это поразительное, высокоорганизованное, амбициозное учреждение, затерявшееся на одиноких, поросших соснами вершинах холмов этой в чем-то поразительной местности. Что касается социальной атмосферы, университет благоухает остротой ценностей мирового значения и изобилует всевозможными интеллектуальными предприятиями. Это единственный из виденных мною колледжей, не обладающий привкусом ностальгии, совершенный именно в данный момент и преисполненный духовных амбиций. Я не понимаю, отчего Скотти отказывается сюда поступать и почему любой другой не старается провести хотя бы часть своей жизни в среде, где проявления цивилизации настолько осязаемы и доступны. Любой может экспериментировать со своей жизнью.
Чапел-Хилл ностальгичен, изящен, мечтателен и призрачен. Его облупившиеся розовые фасады, элегантные переулки, заросшие лавром и магнолиями, и сумерки, сгущающиеся над пустошами, напоминают мне Эллерсли и все хорошее, что осталось в прошлом. Я думала о тебе, благодарила тебя и вернулась, преисполненная новыми устремлениями. Молодежь была такой юной, такой немногословной, такой энергичной и, по-видимому, полной благородных амбиций и сведущей во многих, возможно, замысловатых и невысказанных крайностях.
Мы погружены в печальное очарование бабьего лета. Ноябрь бродит по дорогам и ждет восхода полной и зловещей луны.
Следует ли мне дожидаться Рождества или попробовать поехать домой на День Благодарения? В зависимости, разумеется, от нашего финансового состояния.
Я усердно рисую, а потому не так медленно, хотя и более тщательно, чем прежде, и люблю эти прекрасные утренние часы, что выделены мне для рисования.
Во всем остальном, Время – это вопрос ожиданий и воспоминаний – и я стараюсь каждый день довести до совершенства.
Впрочем, этот год гораздо лучше прошлого, и он принес много прекрасных моментов – так что я благодарна —
Преданная
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший Скотт:
Доктор Кэрролл обещал, что я смогу съездить домой: уехать 19-го и пробыть до 27-го. Я глубоко тебе благодарна; визит так обрадует Маму. Увидеть любимых людей у себя в доме, где она способна оказать гостеприимство и подарить радость, это, пожалуй, самое приятное, что может случиться в жизни; и я знаю, как она будет порадуется рождественской трапезе, а мое ликование эхом разнесется по тихоокеанским склонам, если ожидания соответствуют возможностям. Я вся фонтанирую идеями, как наряжать елки: украшенные только черными и серебряными звездами в духе легенд о Камелоте, украшенные только звоном + мерцанием серебряных колокольчиков – украшенные бледно-голубыми отголосками всех уже случившихся рождественских праздников. Так что еще раз спасибо.
Конечно, я буду благодарна за любую встречу со Скотти, где бы и когда бы ты ее ни назначил: а провести с ней время дома станет для меня величайшим удовольствием.
Я рисую некие искрящиеся, расплывчатые печали, воплощенные в белых гвоздиках, и с величайшим интересом впитываю свою философию – древние греки писали такую прекрасную + захватывающую прозу и так мелодично размышляли.
Первый снег погрузил мир в мягкое забытье. К счастью, холод все еще терпим, но я каждое утро просыпаюсь, страшась взглянуть на термометр. В доме радио, снаружи сугробы, и я готова к тому, что дом улетит, куда ему вздумается —
Преданная
Неужели мистер Голдвин съел мои тапочки?
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший Скотт:
Сделаешь ли ты что-нибудь со всем этим? Я бы предпочла, чтобы чек на мои рождественские подарки был отправлен Маме: в зависимости от твоих намерений относительно пребывания Скотти. Пожалуйста, организуй, если это возможно, чтобы мы провели дома хотя бы несколько дней. Иначе сердце у Мамы будет разбито.
Здесь холодно, и моя душа с каждым часом съеживается все сильнее. Должна быть какая-то процедура, которую можно было бы применить против изменений погоды: чтобы в любом случае холодно не было. Как бы там ни было, я рисую, читаю философию, изображаю из себя образцового пациента, правда, похоже, именно в этом году все это особо не ценится. Не мог бы ты прислать мне книгу по архитектуре? Мне нравится накапливать огромное количество вещей, на которые я подписываюсь, чтобы смотреть как кони медленно разлагаются от ненадобности.
Не думаешь ли ты, что нам пора что-нибудь спланировать? Поездку в Грецию или еще какое-нибудь приятное и премудрое теплое место, где мы могли бы по меньшей мере изучить возможности возможного счастья. Или ты предпочитаешь на пасху Бермудские острова? Я слегка увлеклась духовным золотоискательством, на что, полагаю, имею полное право, учитывая то, насколько я хороша.
Между тем, Время спешит, несмотря на морозные утра, и страстно желает некой более агрессивной политики – возможно, ведь оно неохотно дает комментарии – но Время приносит счастье, и с ним можно поладить.
Новостей нет никаких. Да и откуда им взяться? Но нет никакой неприязни к существованию – его непрерывности и событиям.
Розалинда согласна, что, возможно, устраивать дома чайную вечеринку для Скотти было бы не лучшим решением. Тем не менее, я по-прежнему считаю, что это была прекрасная затея.
Преданная
Передай, пожалуйста, мистеру Голдвин-Майеру, что из трех оплаченных пар обуви пришли только две.
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дражайший Скотт:
Мне, похоже, и сообщить нечего, кроме как еще раз тебя поблагодарить. Я уезжаю во вторник, и отпуск обещает забренчать серебряным звоном на семейном древе.
Здесь холодно, но Эшвилл лучится сумрачным, восхитительным, вдохновляющим очарованием. Улицы упорядочены обезличенной доброжелательностью, и место кажется гордым и независимым. Когда я захожу в «Фатерс» или еще куда-нибудь, резкий запах мужественности напоминает мне о часах, которые мы низвели до неких забытых снов – я часто думаю о тебе.
Одно из самых духовно обогащающих человеческих усилий это мобилизация воспоминаний: поэтому я счастлива, возвращаясь домой. С каждой новой ориентацией все стороны жизни приобретают новые + более осязаемые черты, и так прекрасно ощущать свое право на наследование традиций этого места.
Мама говорит, что некоторые из друзей Скотти уже к ней обращались – так что, вполне возможно, что вечеринка состоится.
А пока: какой твой нынешний адрес? Вдруг я захочу тебе позвонить – или совершить что-нибудь столь же беспрецедентное.
Преданная
Рукопись, 3 стр.
[Монтгомери, Алабама]
Дражайший Скотт:
Домик такой чистый и солнечный и так благоухает отсутствием запахов. Есть только едва ощутимый дух утренней пыли и блеск тщательно исполняемых обязанностей. Розы цветут и распускаются приятными сладостными воспоминаниями; нам тепло, и мы достойны дарованной милости. Я все время скучаю по тебе. Солнце резвится на широких улицах, а магазины открыты дыханию субтропиков. Монтгомери исцеляет многие травмы.
Еще раз спасибо тебе за это счастье и за столь щедрый подарок. Не стоит и говорить, что Мама не собиралась обналичивать твой чек (тот, что предшествовал моему приезду). Однако визит обошелся дорого: больше топлива, чем обычно, и три лишних рта, а еще Мелинда[249], которая о нас заботится, так что я намерена оставить деньги от твоего первого чека здесь, у Мамы.
Она попросила меня особо отметить, что сама она чек не обналичивала, и, по ее мнению, ты проявил незаурядную щедрость, но если она потратит $50 на дополнительные расходы, то никакого другого подарка не нужно.
Неделя выдалась благодатной. Час за часом счастья; хочется проснуться среди ночи, чтобы и тогда ощутить это счастье.
Скотти приехала двадцать четвертого. Джерри Ле Гранд, Бетти Никрози, Энн Хаббард и Мисс Флауэрс встретили ее на вокзале и устроили настоящий вихрь (даже визуально). Девушки были столь очаровательны, что я затосковала о собственной юности. На первый взгляд они показались мне очень самостоятельными, красивыми и целеустремленными[250].