12 февраля 1934 года у Зельды случился третий нервный срыв, вследствие чего ее вновь поместили в клинику Фиппса. До предела исхудавшая, она нуждалась в почти постоянном постельном режиме и находилась под постоянным наблюдением, чтобы предотвратить возможные попытки самоубийства. В клинике Фиппса улучшения не последовало, и по предложению доктора Фореля 8 марта Зельду перевели в «Крейг-хаус». Это была дорогая загородная больница клубного типа, занимавшая триста пятьдесят акров на реке Гудзон, в Биконе, находящемся в полутора часах езды на север от Нью-Йорка. Той весной, несмотря на плохое самочувствие и всевозможные осложнения, оба они, и Скотт, и Зельда, добились важных профессиональных успехов: Скотт увидел вышедший из печати роман «Ночь нежна» над которым он бился почти десять лет; Зельда, которая начала более серьезно относиться к своему творчеству, выставила свои живописные работы в Нью-Йорке, где ее небольшую выставку организовал друг Фицджеральдов, арт-дилер Кэрри Росс.
В следующих ниже письмах обсуждаются эти события. «Ночь нежна» впервые напечатана в четырех номерах Scribner’s Magazine; отдельное издание вышло 12 апреля 1934 года. Зельда прочитала журнальный вариант, а потом и книгу. В своих письмах она отзывается о романе по мере чтения; она подбадривает Скотта, разочарованного неоднозначными отзывами. Кроме того, она пишет о своих собственных устремлениях – в прозе и живописи.
Хотя она высоко ценила великолепное поместье «Крейг-хаус» и была благодарна Скотту за проявленную щедрость, однако часто настаивала на том, что проживание там слишком дорого и уговаривала мужа поместить ее в менее роскошное заведение.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
BRM16 38 DL=БИКОН НЙ 12 1023
СКОТТ ФИЦДЖЕРАЛЬД=
13 07 ПАРК АВЕНЮ=
ПУСТЬ МИССИС ОУЭНС УПАКУЕТ ВСЮ МОЮ ОДЕЖДУ ВКЛЮЧАЯ ВЕЩИ ДЛЯ ВЕРХОВОЙ ЕЗДЫ ТЕННИСНЫЕ РАКЕТКИ КЛЮШКИ ДЛЯ ГОЛЬФА ПРЕЖДЕ ВСЕГО Я ХОЧУ МОИ МАСЛЯНЫЕ КРАСКИ ОТ ХОПКИНСА УЧЕБНИКИ ПО ИСКУССТВУ И ДАНТЕ ЛЮБЛЮ И БЛАГОДАРЮ ЭТО ЧУДЕСНОЕ МЕСТО=
ЗЕЛЬДА
Подписанная рукопись, 2 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Дорогой До-До.
Пожалуйста, попроси миссис Оуэнс поторопиться с моими красками. Здесь так много зимних деревьев с их неотразимой замысловатостью и масса неоклассических колонн, и величественные снежные просторы, и нависшее серое и тяжелое небо, и все это очень хочется нарисовать.
Я работаю над «отелями»[162] и хочу послать их, как только закончу. А еще готовое из моей книги, чтобы ты сделал машинопись[163]. Обязательно напиши, что ты думаешь о прочитанных главах.
До-До:
Было так грустно видеть твой поезд, отходящий в золотом блеске зимнего дня. Грустно, что у тебя так много поводов для беспокойства, что делает тебя несчастным, хотя твоя книга так хороша и должна приносить тебе безмерное удовлетворение. Надеюсь, что дом не покажется тебе заброшенным и бессмысленным; если хочешь, можешь оставить Скотти в Брин-Мар[164] или даже у Тернбуллов[165], а сам побыть в Нью-Йорке с людьми, которых ты любишь[166].
Это прекрасное место; здесь есть все на свете, даже маленькая комната для рисования с окном выше моей головы, как я люблю. С такими окнами можно смотреть в небо и чувствовать себя Фаустом в его берлоге или алхимиком, или кем угодно, кто нравится тебе и смотрит в такие окна. А моя комната – самая красивая из тех, что у меня были – и это совсем несправедливо, учитывая то бремя, которое ты уже на себя взвалил.
Дорогой – я скоро тебя увижу. Почему бы тебе не привезти на Пасху Скотти? Ей здесь понравится – бассейн и восхитительные прогулки. А я, безусловно, обещаю тебе, что к тому времени мне станет гораздо лучше – я очень постараюсь.
Дорогой:
Пожалуйста, помни, что ты в долгу перед теми прекрасными чертами, что есть в тебе, и обязан извлечь из них все возможное.
Работай и не пей, и совершённое усилие, возможно, откроет неожиданные источники счастья или удовлетворения или что ты еще ищешь – несомненно, чувство безопасности – Если бы я была тобой, я бы инсценировала твою книгу – самостоятельно. Я уверена, что в ней есть отличная острая драма, вполне подходящая для устремлений театральной гильдии: пьеса, основанная на двух элементах внутри человека: его мирских склонностях и его стремлении быть выдающимся человеком – хотела бы я уметь это делать.
Люблю, дорогой —
Подписанная рукопись, 6 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Дорогой Скотт:
Я вполне осознаю то финансовое давление, которое ты претерпеваешь весь последний год, и я в отчаянии, что на твои плечи легла и эта дополнительная нагрузка. Вся красота этого места должна стоить невообразимую кучу денег, и, возможно, было бы разумным переехать туда, где условия более соответствуют нашим нынешним средствам. Пожалуйста, не думай, что я не понимаю, в каком напряжении ты находишься. Я приложу все возможные усилия, чтобы восстановиться в менее роскошных, но, возможно, более подходящих нашему положению условиях.
Пожалуйста, не отказывайся от занятий Скотти музыкой. Хотя она в том возрасте, когда детей возмущают подобные упражнения, я не сомневаюсь, что потом она получит огромное удовольствие от фортепьяно. Что касается французского, поступай, как считаешь лучше. В ее возрасте она его уже не забудет и сможет быстро восстановить, как только услышит вокруг себя.
Очень жаль Вилли. Она была лучшей кухаркой за последние годы, а вот Эсси я всегда держала под подозрением: с тех пор, как она в доме, у нас произошла длинная череда ссор из-за пропавших вещей.
Сундук прибыл. Я очень обязана. Но я бы еще хотела мой голубой купальник, который, возможно, лежит в коробке с нафталиновыми шариками в задней комнате на третьем этаже, а также остальную одежду: синий костюм, зеленую клетчатую юбку и вечерние наряды. И еще, пожалуйста, попроси миссис Оуэнс прислать мне заостренную кисточку из верблюжьего волоса от Вебера за 2 доллара и два незаконченных холста, оставшихся у Фиппса, а также фунтовую банку веберовских белил.
Дорогой: я не стараюсь изобразить себя великим художником или еще чем-нибудь великим. Хотя ты упорствуешь в мысли, что непомерные амбиции являются основной причиной моего краха, я, понимая мотивирующие элементы, заставляющие меня сейчас работать, не могу согласиться с тобой и доктором Форелем – хотя, разумеется, в самом начале воля к могуществу могла сыграть свою роль. Однако с тех пор прошло пять лет, а человек взрослеет. Я делаю то, что могу делать, и то, что мне интересно, но если ты считаешь, что мне следует отказаться от всего, что мне нравится делать, я с готовностью сделаю это, если тем самым дело как-то продвинется. Я не упряма, и мне нравиться существовать целиком за чужой счет и быть вечной обузой для окружающих едва ли больше, чем нравится тебе мое нынешнее положение.
Если ты считаешь, что для Кэрри накладно устраивать выставку, то картины могут и подождать. Я в них верю, как и в теорию Эмерсона о высоком качестве работы. Если они хороши, то когда-нибудь на них обратят внимание.
Насчет моей книги: и ты, и врачи согласились, что я способна над ней работать. Если теперь ты предпочитаешь, чтобы я пока отложила ее, то так и нужно сказать. Рассказ – это форма, требующая от меня сейчас слишком большой концентрации, так что я могла бы попробовать пьесу, если ты хочешь и не одобряешь роман или что-то такое, где эмоциональная цель может быть достигнута точным выполнением оригинального интеллектуального замысла. Пожалуйста, сообщи, чего же ты хочешь, так как я действительно не понимаю. Как тебе известно, работа для меня – в основном удовольствие, но если для меня будет лучше заняться чем-то совершенно чуждым моему темпераменту, я так и сделаю – Хотя я сама не в состоянии понять, чего хорошего в том, чтобы вязать сумки, когда хочется рисовать анютины глазки, возможно есть необходимость в том, чтобы иногда делать то, что тебе не по душе.
Тильда позвонила и сказала, что они с Джоном приедут меня повидать. Буду очень рада встретиться с ними.
Люблю
Рукопись, 3 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Дорогой, Месье, Д. О.;
Третья часть превосходна. Мне очень понравилась та ретроспективная часть глазами Николь, что вначале не нравилась из-за твоего недоверия полифонической прозе. Это отличная книга.
Кажется очень легкомысленным со стороны Мерфи, что они так постарели; словно белье в коридорах курортного отеля. Они могли бы ломать трагедию или вступить в замысловатую секту, или сбежать на острова, нанизанные на параллели незнакомых широт, но не выставлять механику сладости жизни в сокращающихся кругах непристойности.
Мне жаль, что Чарли[167] по-прежнему столь очарователен. Я почему-то никогда не ощущала в Чарли истинной привлекательности и подозреваю, что на самом деле он вовсе не с Борнео, хотя никакие исследования не обнаруживают ни малейшего признака фальшивых усов. Хотя есть в нем паразитический привкус —
Я рада, что ты светский лев. Доктор Ренни говорит, что ты лев, вот я и рада. Ты этого заслуживаешь. Надеюсь, что останется достаточно христиан, чтобы оно того стоило – хотя среди львов ходят разговоры о том, чтобы провести зиму с Барнумом Бейли – просто набраться опыта —
Одолжи у своей матери $1000 и напиши пьесу. Она почувствует себя совершенно добродетельной и получит то, чего ждала все эти годы. Пьесу ожидает большой успех; если нет, всегда можно вставить немного пропаганды. И тогда ты сможешь поддержать мистера Лоримера[168] в его преклонные годы без всяких рассказов.
Хотела бы я уметь писать рассказы. Хотела бы я, чтобы у меня получилось написать что-то вроде книги откровений: знаешь, как все могло было быть, если бы мы могли подобрать слово из трех букв для египетского бога дифирамбов. Желательно, преисполненное угрозами, а в конце очень осторожное признание, что я слишком уж ослабила себя собственной горячностью, чтобы когда-нибудь снова испугаться.
Если Скотти чихает, тебе следует поискать правильный метод предотвращения у Льюиса Кэрролла; «Дети Каценджаммера» тоже полны конструктивных идей о воспитании детей. Правда, для использования последнего в качестве учебника нужны дети, которые взрываются, если их стукнуть палкой.
Будь у нас $500, мы все могли бы отправиться в Грецию – Сады Шалимар все еще существуют где-то на востоке; столицы с короткими помпезными именами тонут в приливах Черного моря; путешественники путаются в произношении многосложных метрополий, словно миссионеры в самых заброшенных представительствах Кука. В кинохронике об Индокитае облака дородны, как мешки с сокровищами. Туземцы во всех этих неведомых местах кочуют, мигрируют и думают о мире как очень большом месте. Хоть бы только значимость дорог не покинула западное полушарие!
Пожалуйста, попроси Кэрри навестить меня, если он захочет. И скажи ему, как я сожалею, что была груба, и что если он одолжит мне Сати[169], я нарисую для него дивную розовую картину, наполненную глубочайшим осмыслением самых поверхностных эмоций —
Д. О:
Ты меня не любишь – но я рассчитываю на собак Павлова, которые исправят такое положение вещей – а тем временем, в условиях дополнительного эмоционального напряжения, вызванного распадом нашего государства, возможно, хоть старые соглашения приобретут дополнительную остроту. Кроме того, личная любовь должна быть побочной музыкой, вероятно. Да и что бы то ни было личное никогда не было устремлением нашего поколения – мы были обязаны думать о себе в героическом ключе; мы договорились в «Плаза-гриль», и договор был подтвержден кивком Конни Беннетт[170] и звучным проявлением раннего гастрита Ледлоу[171].
Подписанная рукопись, 4 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Дражайший До-До —
Миссис Оуэнс написала мне, что отправила все, что я просила, в том числе «Мемориал Ки»[172], что очень любезно с ее стороны. Надеюсь, твой рассказ идет хорошо и не требует чрезмерных усилий. Д.О. – я бы так хотела, чтобы тебе не приходилось писать то, чего ты не желаешь – Я пишу для «Нью-Йоркера», и вещь становится все длиннее и длиннее, но, может быть, тебе удастся ее куда-нибудь продать. Я, конечно, отправлю ее тебе, чтобы ты сделал машинопись.
Вчера мы с миссис Киллан продырявили несколько мячей для гольфа, и я чуть не выкорчевала гигантский дуб тем, что предполагало быть чип-шотом. На следующей неделе откроется поле, и мы сможем кое-как потренироваться, даже если придется использовать сетки для лакросса.
Еще мы играем в бридж. Ты знаешь, как я играю: я сижу и жду, когда Божий промысел покажет мне разницу между прорезыванием и (вставь сюда любой известный тебе технический термин). А когда я делаю ошибку, то притворяюсь, будто задумалась о чем-то другом и как можно убедительнее сетую на свою рассеянность.
Здесь так хорошо. Земля трепещет от подснежников и горечавок. Вряд ли ты согласишься отдохнуть. Но как бы мне хотелось, чтобы ты смог немного побыть в прохладной яблочной зелени моей комнаты. Занавески здесь как в стихотворении Джона Бишопа, обращенного к Элспет? А за ними лужайка без конца и края. Конечно, можно пойти туда, где молодые люди в агрессивных двухместных автомобилях устремляются туда, где правит бал какая-нибудь Джиневра Митчелл[173] – но в основном мы ходим в другую сторону, где ветшающие деревни опираются на лучи послеполуденного солнца. Мы пьем чай и все такое прочее. Это ужасно милое место.
Пожалуйста, пришли мне книгу[174].
Люблю
Подписанная рукопись, 4 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Дражайший До-До:
Я сейчас добралась до эпизода Розмари в Риме. И совсем загрустила – в основном из-за того, что это прекрасная, прекрасная проза. Всегда трогателен пересказ легкомысленной юности в более нежных выражениях, которым человек учится с годами. Ты знаешь, я люблю твой стиль: он так утончен и сбалансирован, и ты умеешь пронзительно и лаконично добиваться нужного акцента. Это прекрасная книга, напоминающая мне об этих черных деревьях, устремившихся ввысь или отчаявшихся, рассыпающих свои белые лепестки, чтобы в долину пришла еще одна весна.
Пожалуйста, не волнуйся, если я не пишу; есть на что посмотреть снаружи, а внутри моя комната отражает нежность молодой зелени и дает приют квадратикам горного солнца —
Я так счастлива, что снова жарко.
Вчера мы с миссис Киллам колотили по мячикам для гольфа, сделав столько ударов, что хватило бы для постройки Рокси-центра – по крайней мере, я. Она-то очень хорошо играет. Ты знаешь мою психологическую позицию по отношению к гольфу: это как раз то, что завезли в Англию при Карле II. Французы, наверное, играли в него в сапогах на высоких каблуках, с переполненными вином желудками, и жульничали немножко —
Надеюсь, дома все в порядке. Все, что ты действительно должен делать для Скотти, это следить за тем, чтобы она не ходила в Брин-Мар в грязных блузках. Кроме того, она ни за что не станет добровольно мыть уши: я заметила, когда она была, здесь и надеюсь, что Луиза Перкинс[175] не заметила. Не могу сказать, что осуждаю ее, но от некоторых всего можно ждать, так что боюсь, тебе время от времени придется производить тщательный осмотр —
Люблю
Подписанная рукопись, 1 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Мистеру Скотту Фицджеральду
1307 Парк-авеню
Балтимор, Мэриленд
Дорогой – книга великолепна. Эмоциональный подъем, поддерживаемый мощью прекрасной поэтичной прозы, и герои, подчиняющиеся силам, превосходящим их представления о жизни – все это очень трогательно. Слезы наворачиваются, когда наблюдаешь за тем, как индивидуальная вера в индивидуальную волю поддается целям меняющегося мира. Именно в этом заключается предназначение хорошей книги, и ты ее написал. Эти люди беспомощны перед самими собой, а проза прекрасна, и во взаимодействии первого и второго проявляется цельность. Это грандиозная и очень хорошая книга, а также первый литературный вклад в то, чем займутся писатели спустя несколько лет.
Люблю
Подписанная рукопись, 1 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Дражайший До-До.
Смотрю газеты, и никаких рецензий. Мне не терпится узнать, что скажут критики об этих «экскурсах за пределы общественного сознания». Что бы они ни говорили, это изысканная проза и, в том, что касается материала, путешествие в неисследованные области – Так что если Банни[176] хочет продолжать свои раздумья о том, что он прочитал о коммунизме, не возражай. Ритмичные приключения человеческого сердца и точная картина конца эпохи – вот то, по моему мнению, что вдохновило тебя написать книгу, и меня бы не слишком волновало мнение, основанное на обезжизненной версии христианства. Он станет думать иначе, когда Павлов и ему подобные откроют такую механистическую вселенную, о которой вечно мечтали греческие атомисты, но только с доказательствами для всего. У тебя прекрасная и трогательная книга. Оказалось, что человек, которого я подразумевала как клинициста для кино, это Ратофф[177]; а главный герой, который мне понравился, был Пол Лукас[178], но, возможно, они недостаточно знамениты. Хотя они превосходные актеры.
Я сожалею из-за подоходного налога и тех денег, которые трачу. Не понимаю, почему я должна купаться в роскоши, когда у тебя такие трудности. Поскольку, похоже, нет способа ускорить мое выздоровление, возможно, стоит попробовать найти более дешевое место. Я обещаю не впадать в уныние из-за любых перемен, которые ты предпримешь, и, конечно же, сделаю все, что в моих силах, где бы ни находилась. Красота напоказ стоит денег, но как обнаружил Толстой задолго до Эйнштейна, все относительно, и универсальные качества, которые действительно имеют значение, присущи всем. Толстой, кажется сказал, что когда Петр уставал от войн, его армейская койка казалась не менее мягкой и удобной, чем розовые лепестки, к которым он привык в более благоприятных условиях.
Я отправлю статью в New Yorker, как только завершу корректуру – наверное, во вторник. Если они ее не возьмут, возможно, тебе доставит удовольствие узнать, о чем думает леди, когда откупоривает бочку – старую бочку, набитую давно забытым содержимым.
Люблю
Подписанная рукопись, 3 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Дражайший Д. О.:
Я боялась, ты станешь переживать из-за тех глупых рецензий, которые я заметила только сегодня. Пожалуйста, не надо. Все те, чье мнение ты уважаешь, сказали о книге то, что ты хотел услышать. Это не роман о простодушных и невнятных, и тема не слишком подходящая для литературы, одна из главных функций которой обогащать человеческий разум. Всякий человек, наделенный некоторым талантом, способен выразить прямое действие или даже чувство, изолированное от мирской суеты его времени, но представить развитие человеческой трагедии, проистекающей из социальных условий – вот настоящий подвиг. На мой взгляд, ты это сделал хорошо и в то же время сберег более простые красоты пронзительной трогательности, свойственные изысканной прозе.
Не переживай из-за критиков – какие у них страдания, чтобы мерить ими, или какое ликующее счастье, которое они могли бы сопоставить с этими восторженными пассажами?
Атомисты – последователи Демокрита – говорили, что одну вещь от другой отличает количество, а не качество, так что критикам придется однажды подняться к вершинам хороших книг. Они не могут вечно жить воспроизведением своих собственных эмоций в достаточно простых обстоятельствах, нисколько их не смущающих: бедный мальчик, переживающий трудные времена, прекрасные по причине этой нищеты и т. п.[179]
Это прекрасная, разрывающая сердце книга, потому что проза заставляет тебя реагировать на происходящее – как должно быть.
Я очень беспокоюсь по поводу финансов. Пожалуйста, не стесняйся делать все, что способно облегчить твое положение.
Люблю
Подписанная рукопись, 4 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Дражайший До-До:
Я так беспокоилась, что тебя расстроят некоторые из этих рецензий – Что знают критики о психологии психиатра, мне неведомо, но те, которых я видела, казались нелепыми и мало принимали во внимание тот факт, что роман, не растянутый на восемнадцать томов не может охватить все, но должен опираться на изъявительное наклонение. Ты сам знаешь, что твои персонажи как люди – трогательные и душераздирающие создания; но как инструменты твоих творческих устремлений они приобретают значение, которого иначе не имели бы, и именно такова функция персонажей в романе, который, в конечном счете, является способом посмотреть на жизнь. Как ты думаешь, можно ли заставить Менкена[180] написать толковую рецензию? Остальные, похоже, сами не знают, что думать, кроме того факта, что прежде они о подобных проблемах никогда не задумывались. И ни за что не позволяй им приводить тебя в уныние. Это превосходное воскрешение эпохи и виртуозное изложение трагедий, проистекающих из убеждений (или их отсутствия) тех времен, которые расцвели из семян отчаяния, посеянных войной, и обстоятельств, зависящих от калибровки философий. Вулкотт[181] мог бы написать приличную рецензию, поскольку имеет какое-то представление о том, что там происходит, но в последнее время мне на глаза попалось несколько его чрезвычайно глупых и просто абсурдных комментариев, так что он, похоже, уже поддался псевдорадикальным догматам Кауфмана и Гершвина[182].
Пусть Бромфилд[183] питает их спутанные мозги маковыми зернышками сельских молодежных трагедий и позволяет им писать замкнутые в себе эпосы, лишенные какого бы то ни было эпического свойства помимо благоговения. Твоя история происходит за кулисами, и мне остается надеяться, что ты не забудешь, что большая часть публики никогда там не бывала.
В любом случае, все они, кажется, понимают, сколько сил и средств было вложено в эту работу, и, возможно – если б они только могли понять —
Д. О. – дорогой – ты достучался до тех, к кому стремился, чего еще желать?[184] В конце концов, умение показать товар лицом, это второстепенное соображение – у них есть сверкающие блестки в цирке и на ипподроме, а критики, вопиющие о еще большем в литературе, немного напоминают младенцев, плачущих о том, чего не могут получить между приемами пищи – надень на них картонные наручники – это старомодный метод, но других я не знаю.
Пока писала, пришло твое письмо. Конечно, я пропустила почти все рецензии. У Билла Уоррена превосходное чувство драматизма, и я надеюсь, он выделит те моменты, которые привлекут мистера Майера[185]. Мой совет – вернуться к денежному треугольнику, раз уж невозможно использовать инцест. Или же изначально сделать героя слабым и обаятельным, постоянно тяготеющим к центру событий: что и притянуло бы его, когда он был в больнице, к Николь, а потом к Розмари. Содержанием последней части могло бы стать раскаяние – разумеется, это всего лишь совет, и я понятия не имею, согласится ли звезда экрана играть нечто настолько далекое от Тарзана и всякого такого в пустыне, где все такие храбрецы, а ошибки совершают только второстепенные персонажи.
Люблю
Подписанная рукопись, 4 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Дражайший Скотт:
Я рада, что ты не стал расстраиваться из-за этих непритязательных рецензий. Ведь ты не можешь не испытывать удовлетворения, оттого что написал трагическую и поэтическую личную драму на фоне превосходного описания времени, в которое мы взрослели. Ты знаешь, что я всегда считала основной функцией художника взывать к чувствам, и, несомненно, «Ночь нежна» полностью удовлетворяет этому критерию. Я не знаю, чем будут жить люди в грядущее десятилетие: ведь с синхронизацией света, звука и цвета (пока еще в зачаточном состоянии демонстрируемой на Всемирной выставке) может произойти колоссальный пересмотр эстетических суждений и реакций. В некоторых недавних фильмах появились кинематографические эффекты, недоступные кисти – все это, как мне кажется, тяготеет к коммунистической концепции искусства. В таком случае работа писателя станет самым индивидуалистичным из всех способов самовыражения, или социологическим органом.
В любом случае, твоя книга это возвышенное произведение с долгой судьбой —
Билл Уоркен, на мой взгляд, глупец, раз взялся переписывать ее тонкости в духе промысла, что востребован сейчас самыми выдающимися талантами: ведь люди будут смотреть, ожидая, что их увлекут визуальным обращением к эмоциям, а также сюжетом, ты же лишишься бесценной способности твоей прозы возвышать, ранить и снимать напряжение. Но тебе лучше знать. В кино один символический прием стоит тысячи футов объяснений (конечно, в твоем распоряжении нет столь опытных техников, что сделали иные из недавних фильмов). Сходи посмотри Рут Чаттертон и Адольфа Менжу в той последней вещи про убийство[186]. Это отличная, традиционная психологическая история – я просто подумала, что со всем тем, что есть в твоей книге, можно было бы так много сделать: фуникулер, пляжные зонтики, сад, возвышающийся над всем миром, а в конце два человека, плывущие во тьме.
Когда миссис О. пришлет:
1) «Технику драмы»
2) «Золотую сокровищницу»
3) «Жизнь Павловой»[187]
4) Книгу о современном искусстве,
я верну «Сокровищницу» Скотти. А до тех пор у меня нечего читать, поскольку я не в состоянии выносить «Инферно» или псевдоблагородную простоту той книги, что дала мне Дороти П[188].
Не мог бы ты ее попросить? А еще краску от «Веберс». Она сказала, что сделает. – Они пошлют почтой.
Люблю
Подписанная рукопись, 4 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Дражайший До-До:
Я так рада, что хорошим людям нравится твоя книга. Просто отлично насчет Мэри Колум[189] и Селдеса[190], и я не понимаю, почему ты не используешь мнение Эллиота о твоих работах[191] в качестве рекламы. Этот Д. А. Д. из Times[192], тот самый, о котором я говорила, что он недавно отверг роман исключительно по моральным соображениям. Он придурок, и было бы хорошо, если б кто-нибудь поставил его на место. Он ничего не смыслит в искусстве, ни эстетически, ни социологически, да и ни в чем, что происходит в современном мире. Однако у тебя уже была хорошая рецензия в Times[193], так что все замечательно! Жалко только, что рецензировать книги дают людям, которые понятия не имеют ни об их сути, ни о художественном замысле. Надеюсь, ты не против; это такая чудесная книга, с чем все остальные, похоже, согласны.
Кэрри написал, что Эрнест вернулся в Нью-Йорк и ходил смотреть мои картины. Почему бы тебе не пригласить его? Комнат в доме больше, чем людей, а миссис Оуэнс найдет тебе горничную. Еще он сказал, что Мерфи купили акробатов[194]. Я собираюсь написать картину для Мерфи, чтобы они сами выбрали, поскольку те акробаты кажутся, почему-то, совершенно для них неподходящими, а я бы хотела, чтобы у них было то, что им нравится. Может, они совсем не такие, как я о них думаю, но не могу поверить, что им может нравиться это буддистское состояние массы и формы, так что постараюсь изобразить некое настроение, навеянное их садом.
Хотелось бы увидеть рецензии в New Republic, Forum и т. д. Не мог бы ты прислать их? Я тут же отправлю их обратно.
И не обращай внимания на эту подписанную инициалами дыру в Times, проеденную молью.
Видимо, этот человек из Tribune[195] все еще верит, что в кинозвезды попадают через клоаки «Отверженных» – Но мы же не можем купить ему билет в Голливуд, а в целом это была разумная и благожелательная рецензия – и книга ему понравилась, пусть он не понял, в чем ее психологический смысл. Если он перечтет ее, она понравится ему еще больше.
Надеюсь, она понравилась и Эрнесту; Боюсь, Морли Каллаган обиделся, что на его долю осталось меньше внимания[196]. Пожалуйста, пришли мне экземпляр —
Люблю
Машинопись (копия), 3 стр.
1307 Парк-авеню, Балтимор, Мэриленд
Прости за то, что диктую это письмо вместо того, чтобы написать самому, но ты бы все поняла, если бы увидела сейчас мой письменный стол, заваленный корреспонденцией.
Главное, с чем тебе нужно бороться, это с любого рода пораженчеством. У тебя нет для него причин. На самом деле ты никогда не обладала меланхолическим темпераментом, но, по словам твоей матери, всегда отличалась радостным, веселым, дружелюбным отношением к жизни. В особенности я имею в виду, что ты совершенно не подвержена меланхолии, которая, похоже, стала уделом Энтони и Марджери[197]. У нас с тобой были в прошлом прекрасные времена, и будущее по-прежнему искрится возможностями, если только ты сохранишь боевой дух и постараешься мыслить в нужном направлении. Внешний мир, политическая ситуация и т. п. по-прежнему мрачны, и это напрямую влияет на каждого и неизбежно коснется тебя опосредованно, но постарайся оградиться от всего этого какой-нибудь формой ментальной гигиены – самостоятельно разработанной, если это необходимо.
Позволь мне повторить, что я не хочу, чтобы ты уделяла слишком много внимания моей книге, произведению меланхолическому и, похоже, мучающему большинство рецензентов. Я очень переживаю, оттого что ты ее перечитываешь. В ней представлены определенные периоды жизни, которые уже позади. Мы, несомненно, пребываем на некой восходящей волне, пусть даже точно не знаем, куда она направлена.
У тебя нет ни малейшего повода для уныния. Твои картины имели успех, твое здоровье значительно улучшилось, если верить докторам – и единственная печаль это жить без тебя, жить, не слыша твоего голоса с его особенными интимными оттенками.
Мы с тобой были счастливы, мы не были счастливы единожды, мы были счастливы тысячу раз. Шансы на то, что весна, которая для всех, как поют в популярных песенках, может принадлежать и нам – эти шансы сейчас весьма высоки, потому что я, как обычно, способен большую часть современного литературного мнения унести в горсти погашенным – и когда я делаю так, то вижу там плывущего лебедя и понимаю, что это ты и только ты. Но, Лебедь, плыви беспечно, потому что ты лебедь, потому что за изысканный изгиб твоей шеи боги оказали тебе некую особую милость, и даже если ты разорвала ее, наткнувшись на какой-то мост, сотворенный человеком, она исцелилась, и ты продолжила путь. Забудь о прошлом – забудь о нем все, что сможешь; развернись и и плыви домой, ко мне, в твою гавань навсегда и навеки – пусть даже подчас она покажется темной пещерой и освещается вспышками ярости; это лучшее для тебя прибежище – осторожно развернись в водах, по которым движешься, и плыви обратно.
Это звучит как аллегория, но это совершенно реально. Хочу, чтобы ты была здесь. Печаль о прошлом останется со мной навсегда. То, что мы делали вместе, и ужасные разногласия, которые когда-то превратили нас в выживших в войне, остаются своего рода атмосферой вокруг любого дома, где я обитаю. Все, что было хорошего: и первые совместные годы, и те месяцы, что мы провели два года назад в Монтгомери, останется со мною навсегда, и хорошо бы ты ощущала, как и я, что они могут вернуться и обратиться если не новой весной, то новым летом. Я люблю тебя, моя дорогая.
P. S. [198] Говорил я тебе, что, помимо прочих, приходила Адель Ловетт и купила картину, а также Луиза Перкинс и Томми Дэниелс из Сент-Пола? Прослежу, чтобы Дик Майерс получил картину бесплатно[199].
Подписанная рукопись, 4 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Дражайший До-До:
Спасибо за длинное милое письмо: я как раз снова дочитала первую часть твоей книги. Это великолепнейшая проза, в которой нет ни единого лишнего или неуместного слова. А еще она такая трогательная и так хорошо передает те залитые солнцем места, чье ослепительное сияние в конце концов размылось и поблекло – возможно, совсем потускнело. Нет, правда, До-До, это прекрасная книга, изрядно насыщенная ощущением обезличенной трагедии, как то и надлежит хорошим книгам: индивидуальным счастьем, истощенным ради воплощения теорий сиюминутного удовольствия. К тому же тебе удалось сохранить неповрежденными характеры на фоне столь яркой мизансцены, что любые менее значимые творения утонули бы в ее блеске. Это прекрасная книга.
Ты, кажется, боишься, что она заставит меня переосмысливать прошлое: вспомни, что в те времена я была погружена в нечто иное – и я полагаю, что большая часть жизни – это переформулировка трагедий и счастья, из которых она состояла за считанные дни до того, как мы начинаем провозглашать причины, по которым все было так, а не иначе. Конечно, это захватывающая книга – все хорошее захватывает, потому что обнаруживает нечто новое в нашем сознании.
Скотт: это место, скорее всего, чудовищно дорогое. Я не хочу, чтобы ради меня ты мучился под очередным бременем, как это было уже в Швейцарии. Ты слишком хорошо пишешь. Кроме того, ты же знаешь, что я в основном замкнута в себе, и сейчас буду совсем не так сильно, как при обычных обстоятельствах, переживать от того, что бы ты мог захотеть. Ради Скотти и ради литературы ты не имеешь права жертвовать собой для меня.
Я ужасно рада, что картины хорошо расходятся: ты знаешь, которые из них твои, а те белые анемоны я отдала доктору Ренни. А еще я не хочу продавать тот портрет Егоровой. Кэрри был так мил – спроси, что бы он хотел, и я постараюсь нарисовать для него. Я только что закончила рисовать «Пляж в Антибе». Может, ты захочешь поменять его на твоих «футболистов» – хотя он не так хорош —
Люблю
Подписанная рукопись, 4 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Дражайший:
Ты казался таким усталым по телефону. Пожалуйста, не надо. Если хочешь присоединиться к прогрессивному эстетическому движению, то придется тебе не обращать внимание на те статичные сиюминутные комментарии, которые остаются уделом газетных критиков и т. п. Я читала тебе тот чудесный пассаж из Аристотеля о людях, любящих причины для своей жизни больше, чем то, что они любили. Прямо как Дик Дайвер. Есть еще прекрасный и трогательный пассаж у Платона о политическом провале олигархии, тинократии [?] и т. п., который, кажется, соответствует твоему конкретному намерению. Там загнута страница, если захочешь прочитать. Речь там идет о несовершенстве человеческой природы. Это очень горько, и это то, что убило мой интерес к чтению Карла Маркса. Твоя книга это прекрасная и трогательная история крушения иллюзий и относительности ценностей на фоне социальной среды, где герой наиболее значим. Так что не обращай внимание на людей, которые никогда не ощущали личной ответственности за соответствие мнениям, имеющим отношение к будущему, или необходимости выносить суждения о настоящем, но радуйся, что ты успешно зафиксировал наше время и личность, пытавшуюся избежать компромиссов, которые в итоге ее погубили.
Помимо всего прочего, она написана исступленной и вдохновенной прозой, для которой, как мне кажется, большинство критиков слишком поглощены добыванием хлеба насущного, чтобы уступить темпу журналистики —
Глупо было привлекать Билла Уоррена к работе над сценарием – но я все же надеюсь, что он не подкачает. Имея некоторую склонность к драматизму, парень решил воспользоваться ею для пущей театральности. У тебя – психологическая драма, так что я уверена, что доктор Ренни оказал бы куда большую помощь, потому что владеет материалом: «разница между тем, что есть, и тем, что могло бы быть», говорит Бейкер, работая над пьесой.
Впрочем, это не мое дело. А вот мое дело в том, что в сложившихся обстоятельствах я не понимаю, как ты можешь рассчитывать на то, что я продолжу беззаботно расходовать одному-богу-известно-сколько-ежедневно, когда мы никак не можем этого позволить. Ты должен понять, что с такой болезнью, как у меня, одно место не слишком отличается от другого, и что я буду только признательна, если ты внесешь любые коррективы, делающие твою жизнь менее тяжкой —
Подписанная рукопись, 3 стр.
[«Крейг-хаус», Бикон, штат Нью-Йорк]
Дражайший До-До
Когда бы ты ни был готов к переменам, я буду готова к отъезду. Несмотря на все красоты этого места, я ужасно скучаю по дому. Если ты не в состоянии приехать, не сомневаюсь, что доктор Слокум[200] способен что-нибудь придумать, чтобы избавить тебя от расходов и необходимости забирать меня самому.
Д. О: ты знаешь, что к государственным учреждениям я отношусь не так, как ты. Доктор Майер и, полагаю, множество других превосходных врачей начинали свою карьеру именно там. Во всяком случае, ты должен будешь как можно дольше скрывать это от Скотти. Так что, словами Эрнеста Хемингуэя, спасай себя сам. Вот чего я от тебя добиваюсь. В последнее время ты с головой погряз в денежных проблемах, и если я способна хоть как-то облегчить твое бремя, ты знаешь, с какой радостью я готова буду оказать любое содействие – похоже, это все, что я могу предложить.
Я так рада, что твоя книга попала в список бестселлеров[201]. Может, теперь ты обретешь покой и чувство безопасности, которые так давно заслужил. Как бы там ни было, я надеюсь, книга будет продаваться и продаваться
Преданная