После нескольких дней в Нью-Йорке, где они встречались с друзьями, Фицджеральды вернулись в Монтгомери и обосновались на Фельдер-авеню, 819, неподалеку от дома Сейров. Монтгомери не затронул как бум, так и депрессия. Лишь естественные ритмы смены времен года оказывали реальное влияние на родной город Зельды. Она была рада оказаться рядом с семьей, тем более, что ее отец уже год как болел, а Скотт с нетерпением ожидал спокойной обстановки, когда он смог бы вернуться к своему роману. Но с деньгами было туго, и предложение писать для Голливуда показалось слишком выгодным, чтобы от него отказаться. Не желая оставлять семью и еще более страшась возвращения в Голливуд, он, тем не менее, согласился в течение шести недель работать для «Метро-Голдвин-Майер» над адаптацией для кино «Рыжеволосой женщины», популярного романа Кэтрин Браш.
В его отсутствие Зельда, казалось, радовалась общению с десятилетней Скотти больше, чем когда-либо; также она была занята недолгим сотрудничеством с местным преподавателем балета, написанием рассказов в надежде на их публикацию, а также работой над одноактной детской пьесой, которой хотела позабавить Скотта, когда он приедет на Рождество. Кроме того, она перечитала множество рассказов Скотта, среди которых «Прибрежный пират», «Детский праздник», «Отпущение грехов» и «Самое разумное», посчитав это способом стать ближе к мужу и вдохновиться на собственное творчество. Судья Сейр умер через две недели после отъезда Скотта, и Зельда заверила Скотта, что ему совершенно не нужно возвращаться домой. Однако от переживаний к ней вернулись легкие приступы астмы, экзема и проблемы со зрением. В декабре Зельда примерно на три дня съездила во Флориду отдохнуть и пропитаться солнцем. Ее сопровождала сиделка. Вернувшись, она проводила много времени с матерью, Минни Сейр, чье мужество перед лицом утраты восхищало Зельду. Слушая воспоминания Минни о прошлом и ее собственном детстве, Зельда не могла не сочувствовать желанию матери обратиться к тем временам, когда она пребывала под куда большей защитой и опекой.
Скотт, занятый сценарием, нечасто писал Зельде, а те письма, которые отправил, похоже, не сохранились. Впрочем, он послал Зельде аудиозапись – нечто вроде звукового письма – которую она часто и с удовольствием проигрывала. От биографов Скотта мы знаем, что в Голливуде ему было не по душе; царящая на студии система совместного творчества показалась ему невозможной, а светская жизнь устрашающей. Он снова начал пить, позорясь на вечеринках, что укрепило его репутацию человека безответственного. Когда Скотт в декабре покинул Голливуд, он поклялся больше никогда туда не возвращаться.
Несмотря на переживания, вызванные смертью отца и необходимостью в отсутствие Скотта самостоятельно справляться с проблемами, Зельда в это время, похоже, оказалась на высоте. Ей нравилась домашняя прислуга: Джулия, кухарка и экономка, заботилась о ней, а муж Джулии, Фримен, которого Зельда называла «Старик Река» и «Отец Время», работал по двору и развлекал их своими писательскими амбициями. Также Зельда считала приятной собеседницей мадемуазель Б., гувернантку Скотти. Первое из писем Зельды Скотту свидетельствует о том, что перед его отъездом они поссорились; тем не менее, она писала ему ежедневно, отсчитывая дни и недели, сообщая, как страшно без него скучает, и держа его в курсе своих ежедневных занятий. Она называет его ласковыми прозвищами – Пупсик и бесконечными вариациями от Део, такими как Дудо, Д.О. и Ди О. – и письма ее выражают глубочайшую любовь к дочери и мужу, в то время как она любовно готовится к семейному Рождеству по возвращении Скотта.
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой:
Мне так грустно сидеть за твоим столом. Весь день я просто ходила вокруг да около и разглядывала разные предметы. Твоя трость по-прежнему лежит на кровати. Невыносимо думать, что я была так груба с тобой. Я телеграфировала в Лафайет, Луизиана, но телеграмма вернулась —
Дорогой, я так тебя люблю. Пустота и безысходность без тебя мертвы, безмолвны и фальшивы
– только что вернулась телеграмма из Хьюстона. Милый, ты опоздал на поезд?
Мы все работаем над рождественским подарком для тебя – надеюсь, получится хорошо —
Совершенно незачем жить и не о ком заботиться, кроме как для тебя и о тебе – Мы так тебя любим —
Скотти плакала всю дорогу домой, потому что поняла, что мы поссорились. Пупсик, пожалуйста, люби меня.
Сегодня звонил один из тех гуттаперчевых директоров Маленького театра, который думает, что все «шикарно» и должно быть заперто в арт-колонии, но я не собираюсь участвовать в его шоу. Повеселимся, когда ты вернешься. А еще звонила девушка, похожая на любительской работы глиняную статуэтку, всю в отпечатках больших пальцев, и миссис Рубен Маккинни. Они нарастили особого рода защитную корку на свои аморфные души, и мне хочется посыпать их солью и смотреть, как они тают. Однако я пригласила их на обед в субботу, так что теперь мне придется выступить с одной из тех телефонных проповедей о том, как серьезна жизнь и как я переживаю, что не существует награды за нервирующие манеры и надменные веки, скрытые под развалюхой над родником, а только два старых семейных слуги и нечистая совесть —
Дорогой, я люблю тебя – Пожалуйста, береги себя. Я хочу, чтобы ты вернулся – сам выбирай, на каких условиях
Зельда и Скотти
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой, я люблю тебя и
Скотти говорит, что будет держать тебя в курсе всех важных событий посредством еженедельной газеты, так что мне остается только сообщить новости:
Фримен проявляет глубокий интерес к литературе и говорит мне, что хочет написать историю своей женитьбы. Его жена, как оказалось, была «не той девушкой», а сам он в то время не был «стойким парнем».
Мы очень скучаем, и похожи без тебя на каких-то мокрых бумажных кукол.
Я решила не играть в четверке, потому что не хочу и мне не по душе делать без тебя все то, что мы делали вместе. Иначе твои зеленоватые бриджи выросли бы на всех деревьях, заполнили все «бункеры» и заставили меня грустить на плоской зелени поля для гольфа.
У меня не было времени писать рассказы из-за твоего рождественского подарка – чувствую, как важно находиться в твоей комнате.
Твое кимоно отправилось в стирку, а из стирки в химчистку, а сегодня вечером я приведу в порядок счета. В День благодарения я собираюсь взять Скотти на футбол.
Рассвет тянется весь день, и воздух спертый, как в театре летом, и пришел из Англии туман, так что свет фонарей обратился в таинственные шары.
Папа неизбежно все тот же – он, как всегда, не замечает окружающего, когда погружен в себя, а когда нет, его изводят воображаемые темницы – бедный папочка!
Мы не напуганы и не унылы, ничего такого, но нам тебя не хватает, Дорогой – Дорогой – Дорогой – Любимый. Скотти иногда на тебя похожа – Во всяком случае, когда кожу ее окутывает лунный свет, я, глядя на нее, думаю о тебе —
Как ты уже, наверное, догадался, этот день прошел без особенных происшествий, потому что любовь неравномерна, она своего рода поршневой шток, заставляющий работать двигатель.
Дикая телеграмма от Обера, на которую я ответила успокоительно —
О, Дудо —
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой —
Четыре дня прошло, так что до твоего возвращения у нас осталось всего тридцать восемь. Мы словно куча второстепенных персонажей, чинно сидя за столом ожидающих появления звезды. Так одиноко по утрам и днем, и вечером. Вчера вечером мне делали массаж, но это была только половина процедуры – поскольку не было тебя, чтобы сделать другую половину. Я оставляю гореть свет на твоем письменном столе, чтобы подумать, что ты там, когда просыпаюсь, но как же ужасно выключать его, когда наступает день. У тебя в комнате тепло и уютно, я сажусь и смотрю туда, где ты оставил свои вещи.
Сегодня был парад, но я не пошла. Мне нравятся пустые безмолвные задворки, когда мужчины маршируют. Погода здесь – непрерывный день цирка – солнце в дымке, словно красный воздушный шар – такая ласковая, романтичная и чувственная. Надеюсь, в Калифорнии так же славно.
Я встретила старого слепого горниста времен Гражданской войны, который продавал мне сладости, когда я была маленькой. Я сказала: «Дядя Боб, я покупала твои леденцы двадцать пять лет тому назад», – а он ответил: «Ничего нового» – Так что я ощутила себя частью поколения сражающегося и трогательного. Я купила Скотти трубочку с кремом. На вкус она была, будто зарытое сокровище, так что мы отдали ее кошке, снова у нас появившейся.
Я снова рассылаю рассказ про убийство. О «Чепухе»[116] ни слуху ни духу, так что боюсь, я всего лишь «пишу для себя».
Вирджиния Браудер позвонила мне насчет «Святилища»[117]. Говорит, три ночи спать не могла, так ей было страшно и ужасно. Думаешь, нам стоит тратить время на всех этих людей? Две такие умницы явились вчера вечером к Матильде (ее тетки): когда при них кто-то произносит слово «год», они говорят: «В году, знаете ли, двенадцать месяцев», а стоит кому-то упомянуть «субботу», тут же следует: «После нее воскресение» – Боже мой! Ты сам знаешь это тип: пятидесятилетних женщин до сих пор называют «малышками». Дорогой: я беззащитна в этом ужасном мире, когда тебя здесь нет.
Если бы я могла как-то дать тебе почувствовать, насколько тебя люблю —
Сегодня читала «Прибрежного пирата». Когда-то ты был самым юным в этом мире – и как веселился в это чудесном месте, которое моложе жизни – Это хороший рассказ. Они там в Голливуде умеют делать часы из виолончелей?[118]
Подписанная рукопись, 3 стр.
819 Фельдер-стрит
[Монтгомери, Алабама]
Жила-была одинокая старая крестьянка, а может, это был преданный сенбернар. Так или иначе, нечто очень одинокое проживало по вышеуказанному адресу и испытывало немалые трудности, выжимая из себя мысли достаточно расторопно, чтобы они свежими попали в Калифорнию. Эти мысли были просто дурацкими мелочами, практически не имеющими смысла. В основном они заключались в «я тебя люблю», и вот в один прекрасный день, тринадцатого ноября, они отправились гулять по лесу и встретили большого могучего почтальона, который вручил им письмо из Эль-Пасо, и все они вернулись домой и вышли замуж за Дудо, а потом очень счастливо жили в кармане Короля Роз присно и во веки веков.
Я прекратила свои занятия танцами, поскольку сегодня утром в пух и прах разругалась с Амалией. Она обозвала меня коровой, потому что я ей сказала, что не могу делать па, которые не соответствуют ни времени, ни духу музыки. Я даже купила книгу вальсов Шуберта и принесла ей в надежде, что она способна их прочувствовать, но у нее, похоже, проблемы со слухом, так что можешь о ней забыть. Так как я человек привычки, то буду, наверное, скучать какое-то время – но только не после твоего возвращения. В общем, я тоже обозвала ее коровой, а она ответила, что не могла бы ею стать, даже если бы захотела, а Мама и Марджери сказали, что я была безупречна, и то же повторят все люди за завтрашним обедом – хотя я не хочу им ничего рассказывать.
Пупсик, мой дорогой —
«Отпущение грехов» – один из лучших рассказов, из когда-либо мною прочитанных, и «Детский праздник» – замечательный рассказ. Я бы никогда, никогда так не написала. Помоги, Део.
Скотти говорит, что больше не будет заниматься акробатикой. Я уговорила ее сходить сегодня. Так ли это обязательно? Она прелесть и ведет себя очень хорошо. Вечером мы играем в подобие бриджа, которое называем «Пиковая дама».
Скакать сейчас в этих лесах – будто низвергаться в медном каскаде. В шампанском солнечном сиянии они сверкают, словно средневековые солдаты.
Фримен и в самом деле написал четыре страницы своего рассказа. Старик Река все еще сгребает жизни и, без сомнения, хоронит кости за амбаром. Джулия удочерила меня в твое отсутствие, так она сама говорит, и вот-вот высидит меня свои постоянным кудахтаньем и насиживаньем. Она превосходна.
Мадемуазель Б. очень приятная, и действительно ужасно милая, внимательная и славная.
Но мы так без тебя скучаем, что это просто невыносимо. Я все время о тебе думаю.
Люблю. О, как сильно люблю
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой:
Я сегодня упала и вывихнула лодыжку: неделю ходить не смогу, но, к счастью, она не слишком распухла, так что, возможно, пройдет быстрее: Скотти оступилась и совсем чуть-чуть обожгла руку о плиту и теперь ходит перевязанная – такова у нас неделя профилактики несчастных случаев. Бойскауты мучают невинных пешеходов веревками и флажками, а полицейские смотрятся очень стильно со своими значками для дневного ношения. Возможно, я смогу писать, пока заживает нога.
Это прекрасная статья[119]: Надеюсь, она в какой-то мере исцелила тебя от утраты уверенности в себе. Део, мой дорогой – Ты лучше всех.
Очень жаль, что работа твоя неинтересна. Я-то надеялась, что она сможет раскрыть новые драматургические грани, что компенсировало бы ее занудность. Если работа кажется тебе слишком уж утомительной, и ты столкнулся с методом «соберитесь и обсудите» – возвращайся домой, милый. По крайней мере, навсегда избавишься от Голливуда. Я бы не стала тратить время на то, что неизбежно окажется посредственным и слишком тяжело дается.
Мы со Скотти ужасно скучаем без тебя: я погрузилась в традиционную апатию и, кажется, вообще ничего создать не могу. Я работала над автомобильным рассказом, изменила название на «Прекрасная колесница»[120] и отослала его. В том числе Эльзе Максвелл, которая, несмотря на твою критику, все еще кажется мне хорошей. Думала, не назвать ли его «Фуа-гра» – Как ты думаешь? Сюжет банальный, но написано так, что лучше я никогда не писала[121] —
Я не знаю, о чем думать, когда тебя нет – Мой разум спотыкается о тени в твоей комнате и неспособен вообще ни о чем думать, кроме того, что ты был здесь неделю назад —
Дорогой мой, любовь моя – Не оставайся там, если ты там несчастен. Здесь тебя ждут сердечность, удовлетворенность и счастье, и тебе не придется продираться сквозь экспериментальные лабиринты со всем тем, что у тебя позади —
Я так тебя люблю – На что угодно для тебя готова —
Очень милый человек, которого я не помню, сказал, что он служил с тобой в армии, и очень искренне о тебе расспрашивал – так же, как и все наши друзья
Мистер неописуемый Дудо, я люблю тебя.
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой:
Это был один из тех дней, когда я тупо без тебя тосковала. Я ощущаю себя недостаточной, так, будто жизнь была исчерпывающей. Я бы хотела надеть свою старую одежду и вскопать поле.
Леса здесь расплавлены и расколоты на золотые осколки осенним солнцем, а иногда они красно-серые, как Санта Клаус под Испанским мхом. Я думаю о тебе и хочу жить в бархатной амазонке и декламировать Суинберна, и быть призраком в каждом ветшающем кирпичном доме на проселочной дороге. Не знаю, почему ты такой любимый. Фермы обуглились, а пыли столько, будто только что прошла армия на марше и началась очистка хлопка.
Папа ужасно разболелся, но мама выглядит спокойной и умиротворенной.
Я забыла рассказать тебе, что озаглавила свой рассказ:
Все о синдроме Дауна!
Буду рада приезду твоей матери. Станет немного больше тебя. Скотти населяет дом вспышками Дудо, но я бы предпочла погрузиться в твой образ. По причинам, непонятным мне самой, я пишу одноактную пьесу о детях.
За твоим окном сверчат сверчки, и с деревьев тихо осыпаются листья. Боюсь, к твоему возвращению все деревья будут голыми и омертвевшими. Но это неважно, ведь мы будем друг у друга и сможем обеспечить себе тепло и безопасность —
Я не видела ни души с тех пор, как ты уехал, так что никаких сплетен – Мои друзья звонят по телефону, но дом – это пчелиный улей, и мне не хочется тратить время по пустякам.
Каждый вечер я читаю какой-нибудь из твоих рассказов. Мы пребываем в штиле времени, и многого я сделать не могу.
Део – прихвати с собой несколько пленок для камеры, чтобы мы могли сделать фильмы про нас.
Дорогой, я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя
Спокойной ночи, любимый
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой, мой драгоценный:
Ветерок на улице теплый и мягкий, словно взмах кисти художника, и сухие листья опускаются в медленном ноктюрне. Вялыми спиралями плывет по ветру бесплодная меланхолия, вызывая чувства, подобно ночам в «По эту сторону рая». Лучезарный чувственный дождь осыпает верхушки деревьев, а тьма возмущенными клубами проталкивается вдоль улиц. Я люблю тебя и ненавижу, что тебя здесь нет, когда все так хорошо.
Я закончила свою одноактную пьесу и отправила Оберу все остальные мои вещи, так что нет, к сожалению, никакого оправдания моему безделью. Дом в порядке, и верные слуги усердны и вежливы. Мадемуазель действительно очень приятный человек и со Скотти тоже все в порядке, только вот тебя нет. Мне в основном так одиноко, что я подумала пригласить твою маму, просто чтобы ты не казался таким далеким. Пупсик – даже после прошедшей недели остается еще четыре – вот ужас так ужас.
Мы поехали в Пикетт-Спрингс, где есть чудесный дом, в котором прежде располагался штаб, а на месте твоей палатки теперь большая хлопкоочистительная машина. Это вызвало изрядную ностальгию. На ярмарочной площади одинокий слон предается зимней сиесте, а три льва стряхивают моль со своих грив. Есть во всем этом нечто чарующее, и в воскресение мы собираемся посмотреть, как упражняются акробаты. Это такой причудливый образ существования – под убогим навесом на сжатых хлопковых полях, с вечерним небом ползущим красной лавой по пыльным дорогам, словно все они вот-вот окажутся погребены под этим неистовым великолепием.
Нога изрядно мне докучает – поскольку я не могу заниматься спортом, то сплю кое-как, и прошлой ночью ко мне прибыла кавалькада полицейских, чтобы согнать кошку с твоей жестяной крыши – Но, впрочем, это была не шизофрения – Просто я легла спать с антологией О’Брайена[122]. Никогда я не видела столь единодушного и отвратительного отстаивания всего макабрического и анормального, мелодраматического и бесперспективного. Что за беспросветное разочарование обрушилось на человеческую душу и расплющило ее, превратив в бесформенную массу? Део – сдвинь паровой каток с наших размельченных сущностей —
Я так тебя люблю – Каждые пять минут я хочу послать тебе блестящую телеграмму, чтобы сделать тебя Дорогим-Понимающим, но я не в состоянии думать ни о чем, кроме того, что я люблю тебя – а ты, должно быть, уже к этому привык —
Дорогой —
Подписанная рукопись, 4 стр.
[Монтгомери, Алабама]
Дражайший, любовь моя:
Прошлой ночью мне приснился о тебе самый ужасный сон. Ты пришел домой с огромной копной седых волос и сказал, что поседел из-за переживаний по поводу вероломства. У тебя был вместительный кожаный кофр, о желании купить который ты всегда говорил, а в нем два огромных полотна, пейзажи с набивными тряпичными деревьями, свисающими, словно кукольные ручки. О, Пупсик! Я так тебя люблю и весь день словно помешанная из-за этого сна.
Люди валили толпами, каждый оставался на обед, всего десять, и все получилось очень удачно. Миссис Маккинни, Эва Мэй Кларк (пригодная для гольфа), Марджери Аллен? Вирджиния Юлия, Фрэнсис Стивенсон и директор Маленького театра. Он сказал, что поставит «Частные жизни», если я там сыграю. Я подумала, что он испарится со своими обещаниями, но он очень приятный.
Ты видел это в New Yorker?
Дорогой, с каждым днем я все больше скучаю – В эти душные дни, когда все ощущается интерлюдией после большого события, и леса интроспективны, а небеса стары и трезвы, я так хочу, чтобы ты был рядом со мной. Но сегодня прошла неделя – еще одна неделя, чтобы понять, как же я люблю тебя. Де-е-о.
Замечательно, что мы никогда не говорили друг другу оскорбительных слов и не делали ничего плохого. Разве не ужасно бы было, поступай мы подобным образом? Дорогой, я никак не могу начать писать. У меня нет того внутреннего счастья или отчаяния, которое оставляет человека свободным в запредельном мире воображения, а есть лишь застревание в ощущении, что когда ты вернешься домой, мы сможем быть счастливы.
Если подчас мы кажемся тебе тусклыми и далекими, дорогой, пожалуйста, все равно думай о нас, пусть даже это покажется бесполезным эмоциональным наказанием. Ты – все, что мне дорого на этой земле: прошлое обесчещено и отвергнуто, будущее скрючилось в настоящем; дару мне покой в моей единственной убежденности – что я люблю тебя. Это единственный пример в моей жизни, когда интеллект подкрепляет чувства. Какой же это был ужасный сон, дорогой, ужасный. Я не хотела жить, а ты сожалел лишь формально —
Как ни странно, я всегда вспоминаю Дольфа Паттерсона, когда думаю о Голливуде – Его иллюзии кажутся мне реальнее моего собственного спорадического отчаяния того времени —
Я ничего такого не имею в виду: я хочу, чтобы ты хорошо провел время и отовсюду взял все, что сможешь, и любил меня, если захочешь, и был добр —
Но я тебя люблю
Подписанная рукопись, 4 стр.
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой, о любовь моя!
Вчера я написала тебе такое глупое эгоцентричное бессмысленное письмо – меня преследовал ночной кошмар. Сегодня с десяти до двенадцати тридцати я играла в теннис с Нуни и минут десять мы плавали, и я радуюсь и ничуть больше не подавлена, разве что думаю, не встревожило ли тебя что-нибудь в том нелепом письме.
Дорогой, я дочитала «Все юноши печальные»[123] – кроме «Молодого богача», которого я приберегла на вечер. Они все такие хорошие – прекрасные рассказы. Хотелось расплакаться над «Самым разумным». Когда я читаю твои рассказы, ты становишься мне особенно интересен. Вряд ли я на самом деле так уж хорошо тебя знаю – но мне известно, что ты пахнешь, как одуряющая влажная трава, растущая у старых стен, а руки твои так красиво выглядывают из рукавов, и твой затылок – укрытая мхом пещера, когда в воздухе витает беда, и моя щека точь-в-точь укладывается во впадину на твоем плече.
Скотти и Мадемуазель сегодня катались верхом. Они в восторге – а Мадемуазель начала брать уроки бальных танцев. Я так рада, что она нашла себе какое-то развлечение. Дом продолжает прислушиваться к тебе, и нам ужасно одиноко.
Врачи говорят, что папа стремительно угасает. Я прихожу только раз в день и забираю маму на длительную прогулку, поскольку он в помутненном сознании, нас не узнает и, кажется, никого не хочет видеть.
Сегодня я легла спать в твоей кровати. Это было словно дремать под колыбельную, играющую на краях времени и пространства. Твоя трость все еще там, где ты ее оставил. Хочешь, пришлю ее тебе?
Я собралась провести День благодарения втроем и с Нуни в Панама-Сити рядом с Дотаном, где, как говорят, не хуже, чем на Бискайском заливе. Если позволит состояние папы, мы поедем на все выходные, и если нам понравится, сможем поехать все вместе, когда ты вернешься. Это всего 150 миль, превосходные пляж и купанье. Нуни отлично играет в теннис: она дала мне 30, но я выиграла, так что она настояла, чтобы я взяла 15. Мы собираемся упражняться каждый день, чтобы я могла играть с тобой —
Пупсик, мой дорогой, я постоянно о тебе думаю и вечерами строю себе теплое гнездышко из своих воспоминаний и до утра плыву в твоем очаровании —
Вся моя любовь и мое сердце,
и всё-всё-всё
DB687 21 МОНТГОМЕРИ АЛАБАМА 17 1931 НОЯБРЬ 17 22 54
СКОТТ ФИЦДЖЕРАЛЬД =
ОТЕЛЬ КРИСТИ ГОЛЛИВУД КАЛИФОРНИЯ =
ЖАЛЬ ЧТО ТЫ В ДЕПРЕССИИ ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ ЕСЛИ ЭТО КАЖЕТСЯ СЛИШКОМ ТЯЖЕЛО МЫ ВСЕГДА ДУМАЕМ О ТЕБЕ ЛЮБЛЮ МОЙ ДОРОГОЙ
ЗЕЛЬДА
SD1 10=МОНТГОМЕРИ АЛАБАМА 18 950A 1931 НОЯБРЬ 18 8 14
СКОТТ ФИЦДЖЕРАЛЬД=
ОТЕЛЬ КРИСТИ=
ПАПА УМЕР ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ НЕ БЕСПОКОЙСЯ О НАС
ЛЮБЛЮ=
ЗЕЛЬДА
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой:
Все это очень грустно: Борьба окончена, и это конец очередной отважной, бескомпромиссной попытки сохранить понятия —
Папа умер прошлой ночью, но мне не сообщали до утра. Здесь Энтони[124], а Тильда приедет завтра —
Мама энергична и мужественна, но все это так грустно.
Интересно, какую парадоксальную последовательность перенес папа, какую стойкость духа проявил, что заставило его так мало думать о мире и так много о справедливости и чести? Я не видела его тела. Но я рада, что он наконец избавился от сознания, для которого есть только финальная боль. Последний раз, когда я видела его, он, казалось, был рад видеть Скотти, проявлял нежность и очень радовался своим цветам – помимо того, что был рассеян —
Я рада, что он покоится в мире —
Любовь моя, мой дорогой-дорогой-дорогой
Подписанная рукопись, 4 стр.
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой мой, любимый:
Похороны прошли. Штат Алабама прислал большой венок, а Верховный суд и сотрудники Капитолия отправили все розы из Капитолийского парка. Мы все очень гордились папой. Он выразил желание избежать излишних проявлений чувств, так что были прочитаны только погребальная служба и «Веди, всеблагой свет». Не было песнопений.
Мама проявляет удивительное мужество. Надеюсь мы сможем уберечь ее здоровье.
У нас все в порядке. Скотти – прелесть. Я не взяла ее на похороны и старалась оградить от всего печального. Это показалось ненужным, да и мама этого не хотела. Она такая радостная и счастливая, так что нет нужны приводить ее в уныние малопонятными вещами.
Папа казался очень благородным и был похож на государственного деятеля – я никогда не видела столь многих проявлений любви и уважения.
Дорогой, я не знала, что делать: Марджери рыдала, потому что она не может себе позволить черное платье, и Энтони очень беден – так что я сказала, что мы оплатим большую часть цветочного покрова, который хотим для гроба: это около пятидесяти долларов. Я знаю твое отношение к папе, так что не сомневаюсь, что ты бы хотел этого и сам. Это такое маленькое проявление признательности, так что мы посчитали, что сами должны послать цветы для гроба.
Я очень тебя люблю, дорогой —
Я арендовала Маленький театр, написала одноактную пьесу для пяти детей (маленьких друзей Скотти) и объединила фугу Баха, ноктюрн Шопена и веселый кусочек Шумана; Мадемуазель Б. собиралась сыграть несколько прелестных вещиц, а еще мы должны были показать детям несколько упражнений Далькроза. Должно было присутствовать 20 человек, а также гоголь-моголь и пирог. Это благодаря твоему рождественскому подарку. Наверное, мы дадим представление на Пасху, потому что у нас уже есть ритмические упражнения из Швейцарии, половина костюмов и все уже готово. Пьеса называется «В раздражении», я ее тебе пришлю – просто для развлечения —
Дорогой, любимый мой, не понимаю, как можно жить без мужа.
Вся наша любовь
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «ЗЕЛЬДА ФИЦДЖЕРАЛЬД» наверху, в центре
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой, любовь моя:
Это был такой обескураживающий день: если бы не мысль о том, что в конце концов ты все уладишь, существование показалось бы совершенно беспросветным. Я впервые смогла пройтись. Полагаю, что тело дано нам как противоядие для души. И тут, наконец, начинается моя история. Мы закрыли папин кабинет. Он был очень старомодный, очень маскулинный и представлявший всю эту огромную массу стариков. У папы была огромная бабочка, приколотая над железнодорожной картой Л+Н [Луисвилл + Нэшвилл], несколько образцов рубашек и экземпляр Иосифа. Мы надеемся, штат купит его библиотеку. В людях нас волнуют всего лишь мелочи личного характера, мы такие, какие мы есть – только историки озабочены содержанием человека в контексте времени и всей его жизни. Кого беспокоит, что умирает добро или зло? Но все мы переживаем, что никогда больше не услышим вот этого смешка или характерного движения пальцами. По-настоящему нас трогает лишь то, на что способны мы сами: все потому, что наш разум и наши чувства пребывают в разных сферах и беспрестанно разрушают нас в своих битвах. Это прекрасная теплая ночь будто пар из ароматного котла, и я хочу быть счастливой и радоваться этой изрытой луне и птицам на голых деревьях. Жизнь без тебя ужасна, потому что нет больше ни одной живой души, с которой у меня осталась хоть малейшая связь.
Скотти – демон верхом на лошади. Мы тебя любим и скучаем —
О, Дэ-э-о, я так тебя люблю. Как хорошо, когда есть кого любить
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «ЗЕЛЬДА ФИЦДЖЕРАЛЬД» наверху, в центре
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой мой, любимый:
Небо нависло над городом, словно карта, показывающая напластование вещей, и большая полная луна опрокинулась в борозде, как брошенное колесо орудийного лафета на закатном поле брани, и тени бродили, как кошки, а я всматривалась в белую призрачную суть вещей и думала о тебе, и смотрела на их внешнюю структуру, и думала о тебе, и мне было одиноко.
Здесь тепло и лучезарно, словно в конце апреля, и я переживаю, что ты пропускаешь, как здесь хорошо. Я отнесла маме именинный пирог и купила для Скотти билеты на игру в День благодарения.
Джулия и Фримен готовят нам на Рождество фруктовый пирог, а двор полон маленькими желтыми цветочками, похожими на монетки, выпавшие из старого потертого кошелька, яркими убогими цветами, которые выглядят так, будто их копили века, – цветами бедняков. Маленькая комната готова для твоей или для моей матери, и все вообще замечательно. Скотти просит тебе сообщить, что, по ее мнению, она не сделала ни одной ошибки в школьном испытании. Она милая, веселая, заразительная, хорошенькая душка. Я собираюсь побрить кошку, если Скотти не прекратит целовать ее шерсть. Я совершенная дура по части лошадей, но хочу, чтобы она научилась верховой езде, а потому притворяюсь разумной.
Дорогой, мой пупсик, мой любимый —
В папиной юридической библиотеке не оказалось ничего понятного неспециалисту, кроме одного комплекта «Современного американского права». Мама отдала его нам, потому что я решила, что он может тебя заинтересовать.
От тебя нет никаких вестей, но я знаю, что ты непрерывно пишешь, так что не беспокоюсь. Но присылай иногда вечернее письмо, мой милый. Даже после этой недели осталось еще три – Как же их пережить?
Люблю – Зельда
Подписанная рукопись, 4 стр.,
на бумаге с вытисненным «ЗЕЛЬДА ФИЦДЖЕРАЛЬД» наверху, в центре
[Монтгомери, Алабама]
Дражайший:
Мы обедали с мамой. Ее дом всегда словно солнечный воскресный день, когда все разъехались, и в потрескивающих углях таится неосязаемое ожидание. Потом я поработала, покормила любезного Шопена, а Джулия оставила нам большой шоколадный торт, и Мадемуазель разогрела курицу, так что мы втроем сели ужинать. В моем «Хлопковом поясе»[125] хороша первая тысяча слов. Остальное, боюсь, посредственно, хотя и не в сравнении с многим мною читанным. Я отправила его с не слишком хорошим названием «В морали присутствует миф».
Сегодня снова жарко, весна блуждает по земле, как лунатик, а издалека доносится звон множества колоколов. Пришла твоя пластинка, и любимый голос сделал меня совершенно несчастной. Это самое долгое время в моей жизни. Я рада, что ты не скучаешь, и я ужасно ревную. Никогда не буду такой дурой, чтобы считать, будто снова смогу обойтись без тебя.
Сад Скотти пророс зародышевыми палочками и язычками, а у меня на окне растет прекрасная розовая бегония. Цветы всегда видятся мне чем-то раздавленным большим и указательным пальцами, а листья – роскошными потертыми подушками. Маленькие желтые бабочки летают вокруг, готовясь к Рождеству, а Тильде пишет, что в Нью-Йорке снег. Скотти скоротала день за чтением «астрономии» в маминой энциклопедии. Твой шкаф заполнен чудесными серебряными пакетами. Так грустно смотреть, как пылится на плечиках твоя одежда. Д. О., если ты вернешься, я заставлю зацвести жасмин, все деревья распустятся цветами и мы будем есть облака на десерт, купаться в пене дождя – и я позволю тебе играть с моим пистолетом, а ты сможешь выиграть все партии в гольф, и я смастерю тебе новый костюм из куста голубой гортензии и туфли из ореховой скорлупы, и сошью пояс из листьев, похожих на карты мира, и ты всегда сможешь оставаться превосходным. Но если ты напишешь мне о Лили Далмита и Констанс[126], я уеду на неделю во Флориду, растрачу там наши деньги и заставлю тебя завидовать моим ногам а-ля креолка, когда ты вернешься.
Как тебе моя клетчатая бумага? На самом деле она для алгебры – а похоже, куда больше событий происходит на простой серой.
Со всей моей любовью,
Твоя жена Зельда —
Подписанная рукопись, 3 стр.
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой, мой любимый
Сегодня после обеда я отправилась вымыть голову, и глаза мне обожгли тени Голливудского бульвара, по которым ходила сестра парикмахера, только что приехавшая из Лос-Анджелеса. Это напомнило мне эпоху Элен Бак. «Бесси Лав[127], – безапелляционно заявляла она, – ну, с ней покончено». И: «Я еще ни крошки во рту не держала», – из чего я делала вывод, что она спешит на ужин, и «Скажи “слушай”!» через слово, а в конце совершенно невинно распахивает свои большие тридцатипятилетние глаза: «Между нами». После чего следует долгое ожидание хвалебных восклицаний. Слушая ее, ты как бы становился двумя людьми одновременно, один из которых тускло виднеется где-то далеко в прошлом. Подобные призраки кишмя кишели в годы нашей юности. «Сестренки Толмадж – законченные тряпичницы – скажи, подруга, у тебя огоньку не найдется?»
О, дорогой, что за благодатная погода – и розовая роза в саду, и кошка, катающая по траве солнечный луч, и ночи, словно молитвы ребенка. Как бы я хотела разделить с тобой просторы этой благословенной земли! Я никогда-никогда так не скучала по тебе, как сейчас. Думаешь ли ты обо мне там, среди вибраций, где все трепещет и ждет, чтобы упасть, как набухающие капли из пипетки? А папина могила так печальна на склоне старого оседающего холма. Сегодня был мамин день рождения, и я [часть текста порвана] всех на обед – жена Энтони ужасно славная и Тильде просто прелесть, и Марджери – хорошая и добрая, и все мы вместе – все, кого оставил папа. Мама пребывала в том более аристократическом мире, где всегда жили они с папой. Она такая милая, глупая и бесконечно храбрая – Я последнее время чувствую себя очень гордой и простодушной. А ты как себя чувствуешь? Я особенно не анализирую ни себя, ни мои реакции, поскольку ты уехал и поговорить не с кем. Жизнь без тебя это просто квинтэссенция нуля и почему-то кажется происходящей очень далеко – как будто она где-то, допустим, в Калифорнии – я так тебя люблю – Пожалуйста, напиши Скотти, что она должна учить историю Америки. Ее сведения о Революции просто плачевны, и она обнаружила, что ей все сходит с рук вовсе без работы. В школе они это давно прошли, а она совершенно невежественна как в деталях, так и в концепции. Вот французский у нее хорош – контрольная работа, я имею в виду – очень основательная + живая – Школа – это важно!
Дражайший – Я люблю тебя так нежно
9S RQ 13
МОНТГОМЕРИ АЛАБАМА 917A НОЯБРЬ 24 1931
СКОТТ ФИЦДЖЕРАЛЬД
СТУДИЯ МГМ
НИЧЕГО КРОМЕ ТРЕХСОТ ПЯТИДЕСЯТИ ДОЛЛАРОВ И БЕСКОНЕЧНОЙ ЛЮБВИ В БАНКЕ
ЗЕЛЬДА
929 АМ
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «ЗЕЛЬДА ФИЦДЖЕРАЛЬД» наверху, в центре
[Монтгомери, Алабама]
Дражайший, это сладчайший, любимейший голос из всех, когда-либо мною слышанных. Он заставил меня снова почувствовать себя в безопасности, в центре событий, ощутить свою значимость. Я все играю и играю с ним, и хочу быть с тобой. Он наполняет дом уверенностью и жизненной силой. Ты не сомневаешься в том, что ты мой, не так ли? Ведь если кто-то совершенен, то окружающим приходится проявлять изрядную осторожность.
Фримен явно обладает повествовательным даром. Как ты думаешь, купил бы Менкен его рассказ с пояснительным абзацем? Они слушают запись, и слышу, как смеется на кухне Джулия и говорит: «Люблю тебя. Я люблю тебя». Део, какой же ты милый.
Катастрофически похолодало. Улицы серые, небо воспалилось, а мысли не устремляются к счастью в этих мирных дворах, но ползут обратно в голову и желают разрешиться. Сегодня я написала 1000 слов. Я хотела закончить два рассказа до твоего возвращения, но боюсь, что это все. Фантастическая плодовитость покинула меня, и все представляется в психологических способах выражения, пригодных для романов. Близится Рождество, и я надеюсь, через две недели приедет твоя мама. Я послала Аннабель[128] платье. Для Рождества оно покажется ей слегка боттичеллевским, но, быть может, ее пригласят на клубничный фестиваль или Вестфальское взаимовосхваление, и она сможет использовать его, чтобы перевязать голени; а может, она окажется в горящем доме и сможет соорудить себе лестницу.
В своих штанах для верховой езды Скотти – это нечто драгоценное и блестящее: словно очень славная сказка о переодетых принцах. Теперь она повсюду с группой, которая ездит каждый день. Это такая дикая свобода, и мне по душе ее занятия. Мадемуазель жизнерадостна и не слишком занята. Мы все собираемся завтра к маме на День благодарения. Я отправила ей индейку, а Тильде обрезки для соуса. Я рада, что работа у тебя идет веселее, и ты не чувствуешь себя несчастным.
Дорогой, это так здорово, иметь твою звукозапись – Ты переехал? У нас не пропало ни одного письма, может, они в отеле.
Со всей-всей-всей моей любовью —
12S RQ 9
МОНТГОМЕРИ АЛАБАМА 845А НОЯБРЬ 26 1931
СКОТТ ФИЦДЖЕРАЛЬД
СТУДИЯ МГМ
СЧАСТЛИВОГО ДНЯ БЛАГОДАРЕНИЯ И ВСЯ НАША ЛЮБОВЬ С ТОБОЙ ПОЖАЛУЙСТА НЕ ПЕРЕУТОМЛЯЙСЯ
Зельда
10–27
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «ЗЕЛЬДА ФИЦДЖЕРАЛЬД» наверху, в центре
[Монтгомери, Алабама]
Любовь моя драгоценная:
Этот тихий День благодарения, обмахивающийся листками школьных учебников и укутанный отголосками прошлого, вызывает массу воспоминаний. Он заставляет меня обратиться ко всем тем случаям, когда мы оказывались вместе в полном одиночестве в некий подвешенный час отдохновения от Времени, праздношатающегося в тех уединенных местах, отчужденных от прошлого и будущего, где нет никакого звука, кроме услышанных слов, а зрение есть анестезия.
Скотти и Мадемуазель очарованы футболом. Оберн выиграл, и с перекрестков доносятся отголоски победы. Фримен сказал, что на поле царила всеобщая свалка. Без папы большой стол и мама за ним как-то утратили направление. Мой рассказ кое-как ковыляет домой, 1000 слов на галлон кофе. Какие-то дети распевают под моим окном ребяческие заклинания. Возможно, это они, подобно радию, породили теплую ноябрьскую ночь с тобой, принесенным бризом, и домами заполненными мечтательной ностальгической летаргией. У меня есть замечательный сюжет для короткой вещицы, за которую я возьмусь, как только смогу. Это тебе на Рождество. Чтобы написать тебе что-то, я бы хотела погрузиться в небесную задумчивость, которой мне никак не достичь. Весело думать о Рождестве, о вечере, когда ты вернешься домой, о том, как ты будешь выглядеть, появившись в воротах. Я буду удивлена твоим обыденным видом и до глубины души поражена твоей мощью и немногословностью, а также очень счастлива оттого, что ты так красив, и когда я увижу, как ты красив, у меня живот скрутит от множества неприятных ощущений, словно кекс, в котором слишком много изюма, и я возжелаю запереть тебя в шкафу, как платье, слишком красивое, чтобы его носить.
Пожалуйста, дорогой, сохрани мне эту вырезку. Я подумала, она тебя развлечет. Никто, вроде, не расстроен этой историей.
Скотти носится, как стрела, на своей лошади – так быстро, что жутко смотреть.
В доме все идет вразнос во всех направлениях, как-то потеряв без тебя цель.
Дорогой
Я люблю тебя
Рукопись, 2 стр.
[Монтгомери, Алабама]
Дражайший:
Я так тоскую по тебе, что не знаю, что делать. Ночи нежные, теплые и одинокие, а я непрерывно думаю о тебе. На заднем дворе появились ростки, словно весной. Я спросила дядю, не нарциссы ли это, но он сказа, что это луковичные. Такие загадочные нежные существа, сплетающие для себя воздух в роскошные пелерины. Издалека доносится звон дверных колокольчиков, насвистывают люди на улицах, и что-то бурлит на верхушках деревьев. Полагаю, ночи в Калифорнии все еще дымчато-розовые и серые, словно переливающийся жемчуг, и масса аптек, и улочки извиваются, а ветер разносит вой автомобильных тормозов.
Я хочу, чтобы мы были вместе.
Скотти просто 112891душка. Она с Джерри пошли на «Золушку». Она все время говорит о тебе. И, Пупсик! Еще месяц ожидания! Я отправила платья и напишу твоей матери.
Служащий банка разозлился, потому что я вела счета в банковской книге. Осталось только 450 долларов.
Обер говорит, что в Red Book все еще есть огрехи, но я не могу заставить себя взяться за работу. Я пишу рассказ о Филиппе под названием «Галоши Ганимеда»[129], но никак не могу дописать.
Напиши мне, что ты думаешь – Так без тебя одиноко – Нет абсолютно никого, кто бы знал, думает ли человек сам, цитирует или читает литанию. Я ощущаю себя здесь заблудившейся в какой-то григорианской, но при этом женской службе – Я пришла в середине, не поняла, что было вначале, и не могу остаться до конца, но каким-то образом обязательно должна уловить смысл – Ужасно думать, что папы больше нет – Я бы хотела забрать маму и уехать —
Со всей моей любовью —
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «ЗЕЛЬДА ФИЦДЖЕРАЛЬД» наверху, в центре
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой мой Д. О —
Все воскресенье я в трансе и проспала весь день, как брошенная кошка, в твоей постели, а теперь ночь, и дом кажется ничем, кроме намеков на твое отсутствие – твоей шляпы в прихожей, твоей трости, все еще лежащей на кровати, и ты не можешь сказать, что все это обман и лишь какое-то подобие жизни без тебя. Я бы хотела поехать во Флориду на выходные. Это всего шесть часов на машине, и я представляю себе, как там в это время года все в тростнике, и одинокие птицы, нанизанные на горизонт, и море выплескивается на песок, и длинные желтые пляжи, похожие на женскую поэзию и принадлежащие апостолам Суинберна.
Кот – вот самый красивый парень. Лежа у очага, он размышляет о древнем Египте и смотрит на всех нас с презрением. Джулия и Фримен очень добры и внимательны, с Мадемуазель мы ладим прекрасно и пока ни разу не поссорились. Она милая девушка. Скотти поглощена защитой себя от крушения иллюзий относительно Санта-Клауса и прелестна, как лунный луч. Она одевается у моего камина, и так радостно наблюдать, как ее длинное, милое и нежное тело, а также прохлада ее бледных волос приглушают свет пламени. Однако характер у меня очень скверный и астматический, так что, может, и хорошо, что ты вдалеке от этой домашней лирики. Я собираюсь вырыть себе медвежью яму и сидеть там, отталкивая носом тех, кто приносит мне морковь, и вот тогда я буду совершенно счастлива. Мои отец и мать – люди вполне цивилизованные: странно, что вся остальные у нас настолько неадекватны. В Берне есть несколько прекрасных медведей, живущих в сказочном мире воскресного дня, маленьких мальчиков и слоняющихся солдат, и еще один, очень славный, в «Петрушке», и иногда они живут мёдом и полевыми цветами, когда свободны от работы в сказках. Но я-то буду очень грязным медведем с мехом в репейниках, а моя шелковистая шерсть будет вся перепачкана, и я буду рычать и безутешно мотать головой.
Нет никаких грандиозных событий, о которых можно было бы поведать. Я посылаю свой рассказ Оберу, так как теперь он мне кажется удовлетворительным, но никто его не купит, поскольку он в основном о шампанском. Да что уж там, они все равно бы его не купили, даже будь он о соляной кислоте или мистическом антикинке!
Дорогой, я ужасно по тебе скучаю – больше никуда не отпущу! Без тебя невозможно хоть чем-нибудь интересоваться или даже как-то коротать время – вообще.
Люблю-люблю-люблю
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «ЗЕЛЬДА ФИЦДЖЕРАЛЬД» наверху, в центре
[Монтгомери, Алабама]
Дражайший:
Дом спит в пепле каминов, а мы с Джулией послали тебе несколько пирожных, просто чтобы ты знал, что мы всегда думаем о тебе. Скотти готовит для тебя сюрприз на Рождество, и у меня кое-что, отчего ты рассмеешься. Это такое уютное дремотное время, когда дни сырые и податливые, как гончарная глина, и тепло шумит за окнами и над очагом, а мне так тебя не хватает.
Ты спрашивал о моем кашле: так вот, я сегодня отправилась в постель, чтобы вылечить его, нагрузив грудь грелками, всяческими зажимами и подпорками, и теперь снова все в порядке, но я задыхаюсь от аспирина и болеутоляющих, как непроросшие семена в жаркую весеннюю ночь. Ты такой милый, что думаешь обо мне. Я такая поправившаяся, растолстевшая и пышущая здоровьем, что ты, пожалуй, не сможешь обнять меня, когда вернешься. Если так, то предупреждаю, что начну чахнуть, отказываться от пищи и умирать от колик, так что придется пускать мне кровь. Дорогой, я так тебя люблю.
Завтра пятница, потом суббота и останутся две недели до твоего возвращения, а это на самом деле и не время вовсе.
Мой рассказ произвел фурор[130]. Похоже, людям он понравился. Обер прислал мне вот такую телеграмму: «“Желанная колесница” написана прекрасно. Я ею безмерно доволен». Она лежала у него все это время, но он явно только что прочитал ее[131].
Снаружи пожарные машины разрывают ночь беспощадным лязгом и визгом, словно разъяренная швея распарывает шелк, и ноги бегут по мостовой, как в пустеющем театре, и тихие звуки, и то, как это происходит – вот и все, что я могу написать тебе.
Сегодня заходила Джулия Андерсон. Она милая девушка, но совсем не вдохновленная. Она первый человек, которого я увидела за эти недели. Мы неопределенно договорились о каких-то неопределенных делах и решили, что тревожность – дело очень печальное.
Я читаю «Букварь новой России». США ожидает новый экономический крах, заслуженный, несомненно, но оттого не менее суровый.
Из чистого тщеславия я послала Scribner’s доктору Форелю. Сама я не решаюсь перечитать этот рассказ. Понимая, что он не первоклассный, не хочу разочаровываться – Как бы я хотела, чтобы ты смог научить меня писать —
Я люблю тебя – О, я так люблю тебя – Зельда
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой мой, любимый:
Меня поистине терзают всевозможные угрызения совести по поводу отъезда. Скотти такая прелесть, такая милая, и дом такой славный, так что у меня есть все на свете, кроме тебя. И все же понимаю, что я нервная, банальная, слишком погружена в себя – возможно, потому, что с тех пор, как ты уехал, мне совершенно не хочется развлекаться, а в последнее время я вовсе не могу заниматься спортом. Так что я уезжаю только на выходные, в надежде, что столь долгая поездка вернет мне спокойствие и радость жизни, временно оставившие меня вместе с моим здоровьем. Пожалуйста, пойми это и не воображай, что я уезжаю в поисках каких-то воображаемых удовольствий. После полного одиночества в Пранжене в последнее время появилось много людей, которых я люблю, но с которыми мои отношения более чем поверхностны, так что я действительно думаю, что мне необходимы день или два в одиночестве. Я уеду в воскресенье и вернусь в среду вечером. Пока нас не будет, Джулия займется генеральной уборкой. Она просто прелесть.
Д. О., более чем когда-либо я понимаю, насколько я живу в тебе и насколько ты милосерден, сострадателен и добр к столь зависимому привеску.
Шопен устроил себе гнездышко в нашей ванной. Он такой милый со своей мордочкой беспристрастного меланхолического медвежонка; Полли пренебрежительно поедает арахис, а Дядюшка сгребает листья, словно отец Время, перебирающий прошедшие годы.
Перед сном мы со Скотти долго беседовали о Советах и русской идее. Я дала ей почитать «Русский букварь» – интересно будет услышать ее реакцию, когда я вернусь. Она такая чуткая и внимательная. Ты будешь в полном восторге от ее брюк для верховой езды и желтой рубахи, когда она откидывается в седле, словно вестник победы. Верхом она всякий раз покоряет и себя, и пони, и небо, и поля и маленького черного мальчика, который следует за ней на быстром стриженом муле. Хотела бы я быть таким светлым человеком, как вы оба, а не тем, кому приходится преодолевать 200 миль из-за приступа астмы.
Дом полон сюрпризов – но я, как обычно, все сделала сразу и под конец ничего не осталось, кроме как закончить рассказ, который слишком хорош, чтобы работать над ним без вдохновения и будучи не в духе.
Господи! Надеюсь ты не угробишь себя этой работой. Мы должны понизить уровень нашей жизни, поскольку всегда будем такими же расточительными, как сейчас. Было бы проще начать с уровня пониже. Это разумная экономика, и именно так поступают Эрнест и большинство наших друзей —
Дорогой – Как же я тебя люблю. Зельда
Подписанная рукопись, 4 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева
[Монтгомери, Алабама]
Дражайший, мой дорогой Д. О. —
Не стоит и говорить, что я очень задета полным отсутствием у тебя доверия ко мне. Если ты считаешь меня столь безответственной особой, следовало оставить меня в клинике. Как бы то ни было, мне жаль, что я так тебя взбудоражила. Исчерпав возможности Сэмюэля Батлера и те крохи философии, которые я смогла исследовать, я обнаружила, что почти до отчаяния стремлюсь отправиться к солнцу, в одиночестве. С тех пор, как ты уехал, у меня не было ни минуты покоя: сначала две бессонные недели с астмой, а потом приступы экземы, которые я никак не могла отследить, поскольку изо всех сил старалась вести здоровый образ жизни, чтобы ты, когда вернешься, нашел меня бодрой и веселой. Не имея в своем распоряжении никаких средств, чтобы отвлечься, я боялась, что ты приедешь бодрый и здоровый, а я буду измученной и полубольной. Я делала то, что считала для тебя наилучшим. Кроме того, я готова была с радостью принять твою мать, поскольку мы так редко видим ее.
Скотти в полном порядке: она выглядит лучше, чем когда-нибудь, цветет и радуется жизни.
Боюсь, что ты переутомился. Ты кажешься измученным и нервным. Пожалуйста побереги себя ради нас, Д. О. Мы так любим тебя —
Здесь ничего не изменилось. Город снова красив в лучах сонного солнца, а у меня есть прекрасный рассказ, если отыщу время, чтобы записать его: а-ля У. Фолкнер – не буду портить впечатление, рассказывая сюжет, актуальный и захватывающий.
Дорогой, я буду так рада видеть тебя дома, но не надо работать на истощение, чтобы поскорее вернуться. У нас действительно все в порядке – Джулия будто вторая мать, и дом функционирует идеально. Я ужасно люблю тебя, всем сердцем, и в самые мои нестабильные мгновения не сделаю ничего, чтобы навредить нам. Я хочу, чтобы ты поверил, что хотя у меня могут быть преходящие и некоррелированные идеи и импульсы, из-за которых мне трудно выглядеть цельной личностью, все же они всегда мимолетны, и мои действия соответствуют тому, кем бы я хотела быть – насколько я в состоянии.
Я очень люблю тебя, мой дорогой, так что, пожалуйста, прости мне те огорчения, которые я тебе причиняю —
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху в центре
[Монтгомери, Алабама]
Дражайший:
Какой убогий и мрачный дождливый день: Скотти с Мадемуазель отправились на концерт, а я осталась с Джулией. Она одолжила нам до Рождества своего попугая. Део! Мне нужен попугай! Ты бы не мог подарить мне на Рождество? Ее попугай говорит: «Иди к черту», – и ведет долгие бессмысленные разговоры с точными интонациями воротил бизнеса. Занятно, как у них получается настолько точно и умело воспроизводить интонации человеческого голоса, чтобы он полностью соответствовал их чувствам, и при этом совершенно не понимают смысла слов, которые используют. Пожалуйста, Део, привези мне одного. Здесь их нет, а он мне просто необходим. По дороге ты мог бы держать его в ванной. Попугай Джулии говорит: «О, моя дорогая» и «О-о-о-о, Джулия!», а еще поёт: «Да, сэр, это моя крошка». Део, пожалуйста!
После этой недели есть еще неделя на уборку, а потом приедет твоя мать, и ты станешь немного ближе.
Red Book продержал «Психов»[132] три недели, но отказался. Обер сказал, что они просят больше моих вещей. Я обескуражена. Когда ты вернешься домой, я стану счастлива и свободна, и, возможно, смогу снова начать, да только не верю, что могу стать хорошим писателем. Без тебя так тоскливо. Я люблю тебя все больше и больше, и поскольку не думала, что это возможно, состояние это подавляет и пугает. Когда что-то прибывает и прибывает, и прибывает, как это все закончится? Будет ли это отождествлением с конечным или абстрактным, которое оборачивается само на себя, или спокойным диминуэндо с уменьшением живучести плоти? И не пугает ли тебя настолько зависимый Ребенок? И то, что, возможно, тебе придется всегда освобождать место в своем сердце для старого чувства, словно разъезжать с переросшей детской коляской среди семейных пожитков?
Дражайший, я так тебя люблю —
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре
[Монтгомери, Алабама]
Дражайший, Любовь моя:
Я бы не хотела забирать эти деньги из банка. Какой в этом смысл, если экономическая система все равно обвалится? Никто здесь не встревожен, в газетах ничего не пишут, и у меня нет предчувствия катастрофы.
Здесь довольно холодно, тускло и жутко, как в один из тех дней в первой главе «Истории мира» Уэллса, и воздух словно в дымоходе. Горят все леса в Джорджии, и воздух наполнен едким дымом. На прогулке чувствуешь себя мореплавателем, блуждающим по смутным неизведанным морям, или римлянами, добравшимися до Англии. Я купила четыре премилых деревца для кладбища. Они как зеленые пушистые медвежата – а еще пустила по стене лозу жасмина. Мне нравится кукольная мебель Скотти. Она посадила себе садик имен, связанных со св. Валентином – турецкую гвоздику, иберийку, – и очень счастлива. Сегодня мы ездили к маме на воображаемых лошадях, и у моей была самая изысканная походка, как будто тянешь резинку и щелкаешь ею, а еще такая, будто щелкаешь каблуками, наслаждаясь своим хорошим настроением.
Мой рассказ закончен. Боюсь, это очередная неудача. Я потеряла веру в свою способность писать. Серьезно. Но я закончу твою рождественскую историю, поскольку все время буду о тебе думать. Еще одна суббота, и, надеюсь, твоя мама будет здесь. Мадемуазель по субботам ходит танцевать, и я не могу решить, кому больше нужна пушка, ей или мне – так что я отдала ей пули, а себе оставила пистолет. Не пугайся. Я бы никогда им не воспользовалась. Его слишком профессиональный вид отталкивает меня чуть ли не сверхъестественно. Он подержанный, с высокоразвитой индивидуальностью.
Мы очень любим тебя, дорогой. Медленно моросит, и капель, словно весной.
Пупсик, я люблю тебя —
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре
[Монтгомери, Алабама]
Дражайший:
Мне нечего рассказать о столь однообразной жизни: Зима качает колыбель усталой ногой, весна устало перешагнет землю, усталое лето будет дремать на глинистых дорогах, и осень снова будет усталой. Начнется тихой ночью, когда мы думаем о грабителях, а днем заняты тем, чтобы не быть обманутыми, и живем жизнью проституток, как и все люди, живущие чувствами и для чувств.
У Скотти на двери висит табличка: «Voici la chambre mystérieuse» [«Здесь таинственная комната» – фр.], на окнах четыре красных венка, а в комнате множество рождественских свертков. Она хочет электрический поезд, который мне кажется одной из тех ужасно продуманных замен игрушек, созданных людьми того типа, что пишут подзаголовки. Я имею в виду что-то вроде Таунсенда Мартина. Купить мне его? – Написав это, я сочла ту записку настолько милой, что, сам понимаешь, я куплю. Разве не печальная записочка?[133]
Део – я буду рада, когда ты вернешься домой. Столь многое без тебя кажется тоскливым. Мама пришла сегодня такая старая и уставшая, потому что Мадемуазель отправилась на представление, и она решила, что мне будет одиноко. Люди с трудом выпускают из рук священный огонь, чуть только овладеют его уничтожающим светом. Им будто бы нравятся маленькие волдыри, наполненные их собственной химией, и они с удовольствием жгут свою израненную кожу.
Дорогой —
Здесь такая нехватка нейтральных развлечений, что совершенно безнадежно отказаться от работы, а мои последние вещи (две с твоего отъезда) слишком водянисты и бездуховны, чтобы стоить усилий. С какой-то губительной беспросветностью струится совершенно бесполезный хлам.
Но ты бредешь по улицам в какую-то холодную Валгаллу, и деревья выстраиваются по сторонам, словно последние опоры горящего здания, а мир богат красками. А я люблю сдержанность в убранстве – Рождество для бедных, – если не считать того, что это просто отсутствие воображения и занудная серьезность ни о чем, оставшаяся от тех дней, когда семейный носок был единственной безопасной банковской схемой, а бабушка сама варила мыло, чтобы сэкономить пять центов.
Как бы то ни было, несмотря на экономику, на Советы и на тот факт, что мир по всем фронтам отступает перед своими собственными войсками, разбитый своим собственным огнем и порабощенный отсутствием противника – я люблю тебя —
Я люблю тебя, несмотря на все эти ужасающие последствия нашей проницательности —
Я люблю тебя Зельда
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой:
Огонь горит с довольством, будто множество дам шуршат своими шелковыми юбками, а Шопен рассудительно перебирает во рту невидимые деликатесы. У меня ангина, астма, грипп и несварение желудка, и я готовлю Маме на Рождество свою фотографию, похожую на флорентийскую торговку рыбой. Дождь все не прекращается, и земля тяжела, как губка. Глинистые берега размыты до глубоких складок тяжелой ткани, а деревья безвольные и разбухшие. Я рада, что твоя мама все-таки приезжает. Всё веселей для нее, чем Рождество в одиночестве. Пожалуйста, телеграфируй: поселить ли ее внизу? Дом свеж, как кондитерская. Занавески постираны и накрахмалены до бумажного хруста, ковры вычищены и блестят, благодаря случайным выделениям животных. У нас здесь просто зоопарк с тех пор, как ты уехал, и только Мама удержала меня от покупки обезьяны в цирке.
Я люблю вылезать на жестяную крышу, размахивать моим незаряженным пистолетом и кричать: «Кто здесь?» – как будто застала врасплох банду. Но втайне я всегда убегающая преступница. Моя инстинктивная бравада не работает на стороне закона и порядка, как и многие другие интересные стороны моей личности: ну, для меня интересные, разумеется.
Минор пытается научить Скотти танцевать брейк-даун. Это ужасно трудно, поскольку ты должен качать плечами, а при этом дрыгать ногами, как барабанными палочками. Это настоящая негритянская чечетка, и я безумно хочу, чтобы она ее выучила. Это не имеет ничего общего с музыкальной комедией, очень изящно и будет весьма полезно, если вдруг позовут к Президенту.
Мне ужасно не хватает Папочки. Оказавшись здесь без мужчин, я теряю свою индивидуальность. И не готова прожить еще две недели там, где их нет, потому что первое, что уходит, это выразительность, а еще они дают тебе нечто, во что можно упереться своей жизненной силой, чтобы она не разлеталась в воздухе, как взрыв динамита. Д. О., дорогой, я люблю тебя —
Зельда, ущербная матрона.
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре
[Монтгомери, Алабама]
Дорогой:
Прежде всего несколько деталей, ответы на которые ты должен телеграфировать:
(1) ты хочешь, чтобы я купила что-нибудь и послала Аннабель, или ты пришлешь чек?
(2) Надлежит ли одаривать Мадемуазель Б. деньгами или подарками и в каком количестве?
(3) Любишь ли ты меня так сильно, как люблю тебя я?
(4) Возможно ли, чтобы человек был настолько совершенен, как, по моему мнению, ты?
Здесь холодно, и эти безбрачные небеса наводят тоску. Ветер пронизывает выдохшимся холодным безразличием и бродит, словно изгнанник, капризно штурмуя мертвые леса и кустарники.
Сегодня я на полчаса потеряла Скотти в магазине, и это было ужасно: словно кружишься в бесконечных вертящихся гипотезах жизни, пребывая в неком хаотичном функционировании сознания без разума. Все потому, что я оставила ее в магазине одну, и она пошла к машине вместо того, чтобы встретиться там, где она сама сказала. Она такая прелесть и вся преисполнена Рождества и возбуждения. Ты расхохочешься, когда увидишь ее на пони, встающим на дыбы на фоне пейзажа, а следом мальчика в точности ее роста и черного, как туз пик. Это прелестно, как и все прекрасные вещи, которые больше не повторятся. Она пошлет тебе историю. Как бы то ни было, ее отчет на один балл лучше, чем в первый месяц.
Мама и Эдит провели у нас день. Она кажется такой милой, такой одинокой и затерявшейся в воспоминаниях о своей юности, об обезьянке, которую ей подарил старый ухажер, и двух техасских зайцах, сожравших отцовскую герань. Мне кажется, это подсознательная тоска по опеке ярче, чем обычно, влечет ее в детство.
Дорогой, мой любимый. Маленькое мшистое место на твоей шее – самое любимое, и я смогу ткнуться в него носом, как пони в свою торбу, когда ты вернешься домой, и оттого я очень-очень счастлива —
Зельда —
Подписанная рукопись, 2 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре
[Монтгомери, Алабама]
Мама провела весь день, рассказывая мне о Гражданской войне, о своем отце, о том, как она была маленькая, и о многих других душистых, заповедных вещах. Как приятно, что в моей жизни есть такие значительные мужчины, и как я рада, что ты тоже такой. Я хочу, чтобы ты вернулся домой и чтобы у нас был сын и множество жизненно важных вещей. Я так люблю тебя, мой дорогой[134].
Дорогой:
Еще один день шлёпанья сквозь дождь, под небесами, похожими на кишащий раками ил, и ветром, шумящим снаружи, словно горный поток.
Мы выбрали куклу с очень длинными ногами и волосами как часовые пружинки – прелестное создание с диким, недоверчивым взглядом, которое присоединится к нам в Рождество. Единственный ее недостаток – отсутствие чувства юмора. Там было и несколько очаровательных кукол-младенцев – Део, нам действительно необходим малыш. По оконным стеклам струилась вода, и магазин игрушек был полутемным, как сказки Гофмана, и игрушки казались недоступными, как им и положено. Все очень по-викториански. Там было много прелестных вещичек, а я выбрала Скотти с завитушками на щеках, словно отпечатками пальцев на масле к чаю, и экстатическим дождем в ее глазах. Я закажу ритуальные кимоно, как у нас, для наших матерей, поскольку в магазинах нет ничего, напоминающего о легкомыслии и ветрености.
Елочные игрушки от долгого хранения утратили свою сексапильность, и вешать их, как наряжаться в старье на Пасху, но все они целые, и у нас их достаточно, так что я не буду покупать еще – хотя нет ничего прекраснее сияющих красных шаров, болтающихся перед глазами, словно эволюционирующие драгоценные камни. Я полагаю, именно поэтому подобные вещи нравятся дикарям: и те, и другие примерно на одном уровне.
Я так горда и рада, что картина хороша и что ты сделал это. Должно быть, очень приятно маневрировать сценами и в конце концов добиться устойчивой интонации. Я не понимаю, как кто-нибудь, кроме технически виртуозного автора, мог бы снять фильм, поскольку визуальное восприятие снижено наполовину, а на крикливые кадры для сохранения темпа рассчитывать больше не приходится: сцены «О, разве это не восхитительно» вставляются, чтобы не падало напряжение зрителей.
Моя любовь, моя любовь, моя любовь – я так тебя люблю. Хочу, чтобы ты был дома в моих объятиях. Я люблю тебя.
Хотя MGM (киностудия «Метро-Голдвин-Майер») не использовала сценарий Скотта для «Женщины с рыжими волосами», он вернулся с деньгами в банке, каких в последнее время у него не было, а также с материалом для рассказа, которым он был очень увлечен. В конце декабря он писал Гарольду Оберу: «Я не жалею, что съездил, потому что у меня есть прекрасный рассказ про Голливуд, который будет готов через несколько дней». Журнал American Mercury купил этот рассказ – «Безумное воскресение» – всего за двести долларов, однако он оказался одним из лучших у Скотта. Он также уверенно пишет Максвеллу Перкинсу в середине января 1932 года: «Наконец-то, впервые за последние два с половиной года, я собираюсь потратить на свой роман пять месяцев подряд. У меня на это фактически шесть тысяч долларов».
Скотт и Зельда были убеждены, что Зельда по-прежнему демонстрирует все признаки выздоровления. После Рождества они отдыхали в Санкт-Петербурге штата Флорида, купаясь и загорая. Но состояние Зельды стало быстро ухудшаться. Она нашла флягу с виски Скотта и выпила ее. Вернулись астма и экзема, равно как истерия. Скотт, с ужасом наблюдая за тем, как Зельда снова ускользает от него, и понимая, что деньги и пять месяцев, на которые он рассчитывал, чтобы завершить роман, исчезнут, если она снова окажется в больнице, отвез ее в Балтимор и передал под опеку докторов Адольфа Майера и Милдред Сквайрс в психиатрической клинике Генри Фиппса университета Джона Хопкинса.