Зельда поступила в клинику Фиппса 12 февраля. Скотт вернулся в Монтгомери и оставался на Фельдер-стрит, пока не кончился срок аренды, что позволило Скотти закончить учебный год, однако он поддерживал постоянную связь с Зельдой и докторами Майер и Сквайрс, которые немедленно установили сбалансированный распорядок дня для Зельды. Режим позволял ей прогулки по Балтимору, так же как и посещение художественных выставок, кинотеатров, ресторанов и разглядывание витрин. Хотя Зельда вежливо уклонялась от попыток врачей вовлечь ее в когнитивную терапию, она, тем не менее, совершила впечатляющий подвиг самоанализа. 9 марта, менее чем через месяц после поступления в клинику, Зельда дописала автобиографический роман, который начала в Монтгомери всего три месяца назад. В романе «Спаси меня, вальс» основные события жизни Зельды представлены глазами вымышленной героини по имени Алабама Беггс: детство Зельды/Алабамы, период ухаживания и замужество со Скоттом (в романе с Дэвидом Найтом), их годы во Франции, ее срыв (названный в романе физическим истощением), последующее возвращение в родной город и смерть ее отца. Роман заканчивается тем, что героиня смиряется с наступлением среднего возраста и консервативно предполагает, что наилучшим является мир ее отца, мир судьи Сейра/Беггса, который она изображает упорядоченным и нравственным, и отступление от устоявшихся традиций явилось причиной гибели ее и ее поколения. По иронии судьбы роман грозил составить конкуренцию роману самого Скотта. Его собственный роман, над которым он бился вот уже несколько лет и работу над которым прерывали срывы Зельды и связанные с ними расходы, был во многом основан на том же материале – их совместная жизнь и болезнь Зельды. Не показав роман мужу, Зельда послала его Максвеллу Перкинсу, издателю Скотта. Насколько было известно Скотту, ее роман охватывал ту же территорию, и когда у него наконец появится время завершить собственный роман, он покажется всего лишь копией ее работы – возможно, более тщательно выполненной, но не оригинальной работой. Он помнил, что читал ей многое из написанного, и понятия не имел, в какой степени она, сознательно или бессознательно, использовала его идеи. Скотт чувствовал, что его репутация и истинное призвание как автора связано с его романами, а не рассказами, и почти отчаялся еще раз доказать себе и литературному миру, что он состоявшийся писатель, способный на значительный труд, отражающий его писательскую зрелость. Он ощутил как пощечину то, что в то время, как работа над его собственным романом на каждом шагу прерывается и откладывается, Зельда, надежно укрытая и обеспеченная за его счет, закончила свой менее чем за месяц.
С другой стороны, у Зельды на кону стояло не меньше, чем у Скотта. Она презирала идею навсегда превратиться в инвалида и страстно желала стать продуктивным человеком – укрепиться в карьере и зарабатывать деньги, позволившие бы ей обрести независимость и содержать себя самостоятельно, а не оставаться вечной денежной обузой. Ее завершенная рукопись предоставила ощутимое доказательство этой решимости: несмотря на серьезное заболевание она продолжала работать над собой, продемонстрировала железную дисциплину и действительно смогла создать законченное и цельное произведение. Вдобавок, их совместная жизнь в равной степени принадлежала обоим. Как же мог один из них обладать исключительными правами на этот материал?
Исследователи жизни и творчества Фицджеральда многократно исследовали этот конфликт и приходили к различным выводам – одни соглашались с точкой зрения Скотта, другие вставали на сторону Зельды. Несомненная дилемма причиняла боль им обоим. Однако при столь пристальном внимании к этому конфликту, тот достойный восхищения факт, что Скотт и Зельда успешно преодолели его, остался без внимания. Скотт отправил Перкинсу телеграмму с просьбой не рассматривать книгу, пока издательство не получит исправленный вариант. Прочитав рукопись, Скотт снова телеграфирует Перкинсу 25 марта 1932 года, сообщая, что правка будет минимальной и займет всего две недели, и что, по его мнению, это будет «превосходный роман».
Когда в конце марта закончился срок аренды дома в Монтгомери, Скотт уехал в Балтимор, где остановился в «Реннерт-отеле», помогал Зельде редактировать книгу и подыскивал дом. Литературное соперничество между Скоттом и Зельдой продолжалось и стало особенно острым в следующие полтора года; впрочем исход этой полемики оказался счастливым. Зельда опубликовала «Спаси меня, вальс» в 1932 году, а Скотт выпустил «Ночь нежна» в 1934-м. И хотя многое в книгах совпадало, немало было и различий. Каждый автор обладал своим собственным видением. Несмотря на разочаровывающую критику и низкие продажи обеих книг, роман Зельды продолжает вызывать интерес читателей, а книга Скотта признана зрелым и глубоко трогательным произведением, каким считал его он сам. Результатом конфликта между Фицджеральдами явилась чуть ли не самая интересная пара романов в литературной истории Америки. Письма Зельды этого периода раскрывают не только ее непрекращающуюся борьбу с разрушающей душевной болезнью, но и ее преданность Скотту, ее неистощимое остроумие и решимость оставаться вовлеченной в культурную жизнь.
Рукопись, 3 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дражайший —
Было очень грустно смотреть, как ты уходишь один в новых туфлях. Маленькие человеческие слабости почему-то оказываются самыми трогательными чертами в людях, которых ты любишь – Титанические усилия и глубокие эмоции, когда ты тесно связан с ними, склонны обретать неосознанные эпические свойства, а вот мелочи в людях всегда так трогательны —
Я не доделала твои носки. Ужасно, что тебе придется снова делать все самому. Ты мог бы запросто научить Джулию. Уверена, что она отнесется к этому со всей добросовестностью.
Я пыталась сделать себе твою фотографию. Получилось одно из тех обычных черных лиц, что смотрятся рыхлыми и недоразвитыми. Я бы все отдала, чтобы иметь у себя фотографию, которая выглядит так, будто ты сочиняешь особые небеса, куда бы можно было отправиться июньскими воскресениями.
Я взяла с собой маленькие шахматы и учебник – так что если ты обнаружишь их пропажу, не думай, будто дом ограбили социалисты-революционеры.
Если Фримен попадет в тюрьму, это избавит тебя от гуманистических упреков в том, что ты будешь вынужден его уволить.
Ряд кирпичных домов, что видны из окна, ночью кажутся дружеским сговором, дабы убедить нас в сердечности и приятности жизни – но здесь зябко, и пока нет никакой связи между холодной подметенной мостовой и небом —
В воскресение мы ходили в музей и я увидела несколько бра со звездами в стиле Директории, которые идеально подошли бы для дома, которого у нас никогда не будет —
Ты мой любимый, любимый, любимый, и я очень тебя люблю, Д. О.
Думай обо мне. Если моя комната также пуста для тебя, как была твоя, когда ты уезжал, ты обнаружишь себя живущим в эфирном сновидении – как будто существует завеса между тобой и реальностью —
Д. О. – Я люблю тебя —
Подписанная рукопись, 1 стр.
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дорогой мой возлюбленный:
Просто записочка с извинениями за обед: мне ужасно жаль, что я приехала такая измученная и раздраженная. Кажется я сейчас не в силах вынести такое напряжение, и вместо того, чтобы устраивать очередную череду несчастий, я лучше останусь здесь, пока не поправлюсь. Мы так сблизились за этот последний год, и у нас столько совместных приятных воспоминаний, что совсем не хотелось бы все испортить. Я думаю, мы все согласны, что врач – это не твоя роль, и в моем нынешнем состоянии ты должен заботиться обо мне и переносить множество неприятностей[135], которые вовсе не являются частью моего отношения к тебе, но результатом моего здоровья, вот и все —
Я люблю тебя, родной мой – и мне так плохо, когда я разрушаю время, которое мы проводим вместе. Так что, пожалуйста, постарайся понять – насколько я жажду твоей любви – и прости меня снова.
Подписанная рукопись, 4 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дорогой:
Спасибо за шахматы. Мне стало очень тоскливо, когда ты увидел сзади наши результаты. Впрочем, мы оба такие триумфальные победители и такие бесславные неудачники, что впору отказаться от эмоциональных подъемов наших турниров. Я вернусь гроссмейстером, когда проработаю все атаки в книге.
Дорогой:
Не думаешь ли ты, что понимание – это скрытая возможность к осуществлению, или же нам придется допустить, что мы неверно понимаем возможный смысл картин или музыки? Я подразумеваю, что мне кажется, будто могла бы исполнить множество анатомических рисунков в здешнем музее, и я гадаю, не является ли это ощущение посланием непонятных и неведомых сил поступить мне в художественную школу. Здесь есть два рисунка Родена, изображающих чувства обезьяны, родившей первого человека. А еще прекрасный Эль Греко, преисполненный тайны невесомой массы – хотя я никогда не разделяла твоего восторга по отношению к нему – если не считать необъятности всех примитивистов, преподносящих свои души в упаковке почти вербального чувства.
Я снова ходила на «Болеро» – святотатство! Ида Рубинштейн![136] Эта музыка предназначалась не для танца, а для исполнения на барабанах, сделанных из натянутых испанских кишок. Грозное эхо андоррских бездн и мазохистские трансы вуду стирают в порошок духовные мембраны.
Дорогой:
За полнедели я, похоже, не набрала материала для письма. Вероятно, я затворила уши для музыки сфер и совершенно лишилась вдохновения. Спасите! Расскажи мне самое интересное, что произошло со времен Коперника, расскажи мне о моем последнем припадке и припадках моих товарищей, расскажи мне секрет и слова популярной песни, и, прежде всего, расскажи, как ты любишь меня —
Дорогой:
Скажи мне, что ты любишь меня
Дорогой:
Ты был так добр и заботлив, помогая Маме с переездом. Чаша компенсационных весов качнулась в твою пользу. Знаю, что Розалинда не оставит это без внимания.
Я почти постоянно чувствую себя, как те люди на картинках с потопом в Библии, и представляю себя со струящимися волосами и заостренными скулами. Потом я смотрю в зеркало и очень огорчаюсь, увидев там не более как собственный лик вместо некоего дьявольского олицетворения множества рефлексий, противостоящих моим плагиатом горестям человеческим.
Ты и Скотти, вероятно, идеальные люди. Подает ли вам Джулия по воскресеньям бисквиты и фаршированные помидоры? И играют ли по вечерам животные в дочки-матери?
Балтиморские пристани словно сошли с картин Уистлера – Дни мягкие и ласковые. Публика на концерте оказалась самым что ни на есть представительным сборищем американских лиц – по-настоящему красивых. Я возгордилась, что и сама той же породы. Так мало от нее осталось.
Если ты приедешь сюда, я подожду, чтобы вместе посетить Тюдор-холл[137]. Если нет, я хочу организовать поездку – прежде чем покину Мэриленд.
Это спартанский мир; однако я полагаю, нет роскоши подобной самопотаканию увечных и убогих.
Дорогой:
Дорогой,
Дорогой.
Рукопись, 4 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дорогой:
Заходи в мою комнату. Тогда мне будет приятнее вернуться. Я всегда старалась, чтобы ты первым пользовался вещами и раньше меня ложился в чужие постели, потому что любое место, где ты побывал, это хорошее место, и все, чего ты касался, становится желанным. Возможно, у тебя получится убрать этот леденцовый налет с моих стен – хотела бы я, чтобы у нас был свой дом, дорогой. Я нашла здесь материал со звездами, который так усердно искала для «Эллерсли»[138]. Я чувствую себя очень созидательно. Когда ты приедешь, мы должны посетить Тюдор-холл. Было бы удобно забрать нашу мебель из Уилмингтона.
Если Трабл[139] кусается, просто ткни его туда носом, дай кусок сахара и прочитай ему книгу Эсфирь. Он вскоре утихнет – хотя он, наверное, чистокровный, но помни, что порода-то пролетарская. Перед моим отъездом он действительно стал очень послушным. Почему бы тебе не попросить Розалинду заняться его дрессировкой? Мадемуазель опробует на бедном животном свою ясельную военную тактику, и я не стану винить его, если он перекусит ее пополам. Как бы то ни было, на вкус она, наверное, не хуже опоссума. Или позволь это сделать дяде Бобу. Он обращается с псом, как будто тот – отпрыск древней династии, а Трабл ходит за ним с видом снисходительного превосходства. В любом случае, не жертвуй псом, потому что я люблю его всем сердцем. Он без ума от Скотти и, возможно, притащит нам множество грабителей, будучи той породы, перед которой они трепещут.
Я люблю Балтимор. Магазины весьма изысканны, развлечения безграничны, и если бы ты был здесь, мы могли бы развлекаться, ни о чем не заботясь. Я читала о такой штуке, которая называется «лотарингское стекло», которое старые мастера использовали, чтобы приглушить свет. Подчас я бы не отказалась применить эту штуку в жизни и существовать в мире без китайских белил – требуется так много времени, чтобы все эти яркие точки, рассредоточенные по холсту, попали в поле зрения. Кстати, именно эта штука объясняет темные углы в работах Фламандской школы.
Как твоя работа? Бедный Д. О. Что ты делаешь вместо того, чтобы зайти и посмотреть, что делаю я? Когда тебя не было, я считала себя владелицей всех твоих свершений, что придавало мне огромную важность в собственных глазах и делало более значимыми детали. Тогда я тоже много плакала, и реакции как до, так и после, не оставляли меня равнодушной. И, Пупсик, я всегда тебя любила и люблю сейчас, и не могу не думать о том, что мы будем счастливы, если только Господь миропомажет меня неким небесным благословением, менее сомнительным, чем до сих пор – Мой дорогой, мой дорогой. Как бы я хотела потрогать твою пушистую шею и смотреть, как ты надеваешь свою лучшую рубашку и притворяешься самым знаменитым в мире автором. Когда твои вещи пахнут тобой, это такой теплый и дружелюбный запах, словно чистый открытый огонь в крестьянском домике в горах.
Деньги пришли, за что я тебе благодарна. У меня появилась навязчивая идея насчет денег. Я не чувствую себя вправе что-либо покупать. Так прискорбно видеть респектабельных мужчин средних лет с независимым выражением конторских физиономий, продающих конфеты и яблоки[140].
Я рада, что вы со Скотти проводите время друг с другом. Она чувствует себя очень одинокой, когда мы с тобой вместе. Будучи так близки, мы должны экзоплазматически перемещаться сквозь виденья множества людей, словно пришельцы из другого мира. Я уверена, что моя семья втайне считает тебя сумасшедшим: они читали подобные истории о лишенных свободы женах. Твоя мать, разумеется, думает, что мы оба работаем на русские спецслужбы и на завтрак предпочитаем бомбы июньской клубнике – Люби, мой дорогой. Пожалуйста, люби меня. Я так тебя люблю; если б ты знал, как, то любил бы меня тоже.
Рукопись, 4 стр.,
на бумаге с вытисненным «КЛИНИКА ДЖОНА ХОПКИНСА» наверху в центре
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дражайший:
Здесь была самая ослепительная выставка модернизма – «Обнаженная» Матисса, заставляющая тебя высунуть язык от ощущения непрозрачной голубой средиземноморской жары, заключенной в комнате с закрытыми ставнями – умышленно варварский переоцененный «Африканский принц» Ван Донгена – необъятный Пикассо, преисполненный усилием безумной отстраненности своей рассчитанной и интеллектуальной мощи. Чем больше я вижу его работ, тем более убеждаюсь, что только Гертруда Стайн обладает теми, которые стоит иметь, и что его работа – это идея, а не живопись. Несколько прекрасных вещей Марке, которые едва избежали чистой иллюстративности, два великолепных Вламинка, духовно насыщенные и полные призрачного волшебства. Сэр Уильям Орпен продемонстрировал свою модную несостоятельность, а еще были два компромисса между лирикой критического разума Форена и несколькими шутками более эзотерических французских остряков. Мне тебя очень не хватало. Мы всегда так веселимся, подкалывая друг друга эстетической помпезностью и притворяясь, будто все воспринимаем совершенно всерьез. Иногда я чуть ли не верю, что в основе нашего влечения друг к другу лежит интеллектуальная подозрительность, столь же глубокая, как пристрастие Трабла к выступлениям на ковре в гостиной или очарованность кошки китайскими лилиями – В любом случае, я очень по тебе скучаю.
Я написала несколько хороших текстов, но дело идет медленно, так как у меня всего 2 часа в день, чтобы составить план работы, упорядочить придуманное и изложить на бумаге. Остальное время – сплошное удовольствие: гимнастический зал и т. п., и экскурсии по верхам Балтимора. Это чудесное место, что-то вроде преуспевающего, изысканного юриста средних лет с множеством артистических замашек. Нам стоит когда-нибудь здесь пожить.
Четыре часа ночью – Ну, есть девушка, которая визжит: «Убийство первой степени!» – когда не визжит: «Ой! Улю-лю! Улю-лю! Омела». Полагаю, с этим ничего не поделать – Лучше так, чем назойливые заверения Майл Б. и ночные визиты экземы.
Я читаю «Современных французских художников» Яна Гордона. Он говорит об ощущении растущих вещей в работах Ван Гога. Эти ползущие цветы и ядовитые мстительные бутоны – галлюцинации безумца – без какой-нибудь организации или ритма, но со способностью жалить и душить, как у некоторых представителей подводной флоры. Мне они нравились в «Пранжене». Они меня убеждали. Он относится к тому же патологическому виду, что Жанна д’Арк: дикому и беспамятному.
Дорогой – Мне кажется, я проведу остаток своего существования, разрываясь между желанием подчинить себе жизнь и ощущением, что она, по сути, презренный враг. Если бы не было тебя + Скотти, то меланхолия примерно такое же счастливое состояние, как любое другое, я полагаю. Здесь есть женщина, которая неуверенно бродит по коридорам, словно призрак в плохом детективе. Невозможно испытывать жалость к сумасшедшим, поскольку их реальность не совпадает с нашими обычными представлениями о трагедии и пр. А между тем, женщину пришел навестить ее брат. Я подумала, как же это ужасно и трогательно – этот костяной гроб наполненный ничем из того, что когда-то любил этот человек, и он говорил, как хочет, чтобы она снова оказалась дома. Мне стало так его жаль. Полагаю, он обращался к своему прошлому[141] —
О, други! Кто несчастье в жизни пережил,
Нрав смерти знает по себе: пришла беда, —
Во всем угрозу видит боязливый ум[142].
Как бы то ни было, нет ничего более отвратительного, нежели быть запертым – Когда человек более не является хозяином своей судьбы, блюстителем своих глупых чаяний и детских прихотей, он вовсе ничто – будучи в первую очередь лишь действующей силой в высшей степени экспериментальных подмостков органической свободной воли —
Я люблю тебя —
Мой дорогой – моя
Любовь —
Подписанная рукопись, 4 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дорогой, милый Д. О. —
Твое прелестное письмо заставило ощутить себя очень виноватой. Я часто говорила тебе, что я та маленькая рыбка, что плавает под акулой и, как мне кажется, бестактно питается ее отбросами. Как бы то ни было, уж такая я есть. Жизнь проносится надо мною бескрайней черной тенью, и я с удовольствием глотаю все, что она роняет, усвоив в очень суровой школе, что нельзя одновременно быть паразитом и наслаждаться самопоеданием, не перемещаясь в миры, слишком фантастические даже для моего беспорядочного воображения. Итак: легко заставить себя полюбить, когда живешь любовью. Пупсик – я обожаю тебя и перед тобой преклоняюсь, и мне так жаль, что ты, пусть временно, но несчастен из-за тех отклонений во мне, которые я не могу удовлетворительно объяснить и которые сбивают меня с толку и погружают в вечное одиночество, если не считать тебя. В тебе заключается абсолютно все в этом мире, о чем я способна думать как о имеющем жизненно важное значение для моих отношений с эволюцией вида.
«Уродцы»[143] повергли меня в ужас. Господи! Насколько произвольны точки зрения на здравомыслие, нормальность, красоту, даже на необходимость выживания. Никому еще не удалось пережить то, что он досконально понял – или понять то, что он пережил, пока он не достиг отрешенности, делающей его неспособным повторить этот опыт. А мы все ищем освобождения от целомудрия в сексе и стимуляции секса в церкви, так что иногда я думаю, что сошла бы с ума, если бы не была безумной.
Дорогой, дорогой. Золя великолепен. Если бы он когда-нибудь попал в руки властей, мы бы, к великому сожалению, лишились его вклада в неврастеническую симптоматику. У меня так давно не было новых симптомов, что уже наскучили все старые выкрутасы моего расстроенного организма
Я люблю тебя и хочу, чтобы мы, покрытые чешуйками высохшей морской воды, спали вместе в жаркий день. Как было бы вольно и прекрасно. Любимый мой! Я стала такой зловонной, от меня здесь постоянно пахнет этим резиновым хламом – Просто ужас, правда. Уж не знаю, до каких глубин может пасть подневольная человеческая душа, но после определенной точки всё, к счастью, растворяется в юморе. Я хочу запустить воздушного змея, грызть зеленые яблоки, мучиться животом по известной мне причине и ощущать ил между пальцами ног в заросшем камышом ручейке, и щекотать мочку твоего уха кончиком языка.
Если Трабл все еще кусается, дай ему от меня хорошего пинка под зад.
Дорогой, я так люблю тебя.
P. S. Не понимаю, как доктор Сквайрс умудряется оставаться веточкой старой английской сирени в этом бурлящем котле ведьм. Известно ли тебе, что фурии обернулись почтенными старушками, которые ходили по деревням, творя добро и откладывая яйца в свои ночные рубашки? Вот тебе и Эсхилл. Старый моралист!
Подписанная рукопись, 4 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дражайший Д. О. —
Сожалею, что я такая клуша-домохозяйка насчет денег. Я не сообразила, что такие вещи, как стирка и тому подобное оплачиваются наличными и не подлежат компенсации, а я, как обычно, без гроша в кармане и близка к тому, чтобы провести три главы Диккенса в мысленной долговой яме. Поскольку ты этого не понял, то, наверное, думаешь, будто я транжирю в «Марконис» или рвусь на парад младенцев в Атлантик-сити.
Когда ты приедешь в Балтимор? Здесь есть ночной клуб и несколько хороших шоу. У меня последнее время проявилась безумная тяга к безделушкам и прочим безвкусным прибамбасам – мысленно ощущаю себя кем-то вроде бывшей жены Бриллиантового Джима Брейди. Я втайне оказалась ужасно подавлена в галантерейном ряду – словно оказалась в Монтгомери.
Дорогой – я так без тебя скучаю. Здесь, впрочем, очень интересно. То и дело кто-нибудь открывает дверь, и я говорю
«И что же ты видишь, сестра моя?» – а они отвечают: «Ничего, кроме пыли на этих холмах», – и я возвращаюсь к сожалениям о том, что так и не украла золотой ключик, и жду возвращения Синей Бороды.
Я горжусь своим романом, но с трудом сдерживаюсь, чтобы дописать его. Он тебе понравится – это, бесспорно, школа Фицджеральда, хотя и более исступленный, нежели твои. Возможно, даже слишком. Не сумев придумать способ, как избежать повторяющегося «сказал», я акцентирую внимание на этом повторе а-ля Эрнест, к великому моему сожалению. Он очень решительный писатель, но и я умру за рабочим столом.
Я отправила почтой Золя – обнаружила, что он слишком уж помогает мне лелеять собственные психологические расстройства. Эсхил непогрешим, и читать его – словно барахтаться в пышном и золотом свитке прозы, который заставит вас писать, даже если вы не знаете ничего, кроме сирийского алфавита. Дни хрипят этим скрипучим мартом, словно последние мгновения умирающего романиста. Иногда я ощущаю себя титаном, а иногда – трехмесячным уродом – Но я всегда люблю тебя, невзирая на то, что ты бесконечно превосходишь меня, и прощаю твои многочисленные великие заслуги —
Дорогой – я не хочу держать у себя Мадемуазель. Очень раздражает находиться в столь близкой связи с человеком, с которым, по моим ощущениям, невозможно сотрудничать, разве что уступать во избежание проблем. Скотти ее не любит, так что здесь сожалеть не о чем. Все это очень печально, но я сделала все возможное, и уверена, что она не почувствует, будто поездка ничего ей не дала. Так раздражает, когда в твоем собственном доме находится человек, глубоко тебе неприятный. На востоке, должно быть, полным-полно безработных француженок. Мадемуазель, в сущности, чрезвычайно догматична и нетерпима, и обе мы, Скотти и я, с отвращением прилагаем постоянные усилия, чтобы как-то с ней ужиться.
Будь проклята Серез[144] за то, что оставила нас! Я все больше + больше осознаю ее совершенства. Я больше не в состоянии жить с людьми моложе тридцати – в гармонии. Им слишком многому предстоит научиться на опыте, который у меня уже есть, и мне не хочется, чтобы мне напоминали об этом или объяснять это другим – Chaque-un a son gout! [У каждого свой вкус! – фр.]
Люблю, люблю, люблю – Зельда
Подписанная рукопись, 2 стр.,
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дражайший:
Кажется, мои письма звучат сухо и сдержанно, потому что нет никаких внешних событий, которыми можно было бы их украсить. Уверяю тебя, это вовсе не выжимки из моей скудной записной книжки. Сочинительство мое шло настолько успешно, что не оставалось времени, чтобы сделать свои обычные наблюдения о нашем социальном состоянии. Это забавная книга, и я тебе вышлю ее в понедельник. Я послала копию прямо Максу, но не сомневаюсь, что Scribner’s откажет. Издательство Кнопфа представляется мне подходящим местом, поскольку значимость книги соразмерна с «Негритянским раем»[145] и многим другим в их списке. У меня есть кое-какие симпатичные психологические вещицы, которые придется отложить на будущее, когда обстоятельства будут поспокойнее и я почувствую себя более себялюбиво, поскольку намерена обрушиться на весь ворох наших представлений. Сейчас я вряд ли способна довести себя до необходимого неистовства, чтобы ринуться в атаку на первобытную, глубоко укоренившуюся гипократию нашего рода. Но я просто обязана сказать несколько слов о низости и красоте человеческой.
Дорогой, мне жаль, что деньги уходят так быстро. На этой неделе случилась постоянная волна – надеюсь, на следующей Господь швырнет мне со своих плюшевых небес немного старого, изъеденного молью покоя, не подошедшего ни одному из его клиентов, и я перестану винить себя достаточно надолго, чтобы ничего не покупать, ничего не желать и достичь бесконечного ничего. Я закончила напыщенное шипение рассказа об Ауэрбаках, и пошлю его Оберу с инструкцией попробовать Physical Culture в разделе гимнастики в прозе[146].
Мне очень жаль, что Монтгомери так скучен: так было всегда, но папино присутствие, казалось, поддерживало его, создавая некое подобия конца более благородных времен. Теперь же мы видим очень неуверенные и простодушные рывки в желании ухватиться за суматоху, варящуюся в котлах побольше. Я целиком за первозданность, и отказ от нее всегда вызывает стенания большинства. Однако именно сейчас все мои общественные переживания связаны со школой Бёрн-Джонса[147]: весьма сладострастной и символической; смутные чувственные фигуры, парящие в призрачном тумане и играющие на арфе. Или же это карикатуры, касающиеся таких легенд, как «Болоньи», иначе называемые «что за черт».
Дражайший, я люблю тебя – и это не мертвый Нарцисс, а просто одна из тех безделушек: возможно, бутоньерка из лавки фокусов на Итальянском бульваре, которая брызжет водой в глаза, когда пытаешься ее понюхать —
Как бы то ни было, Малышка полна решимости утвердиться в неоспоримых преимуществах нашей сомнительной организационной политики и не знает, что делать дальше, поскольку Обер не желает избавляться от моих жемчужин, иные из которых не хуже, чем у мистера Фолкнера – рассказ об убийстве, к примеру. Я довольно скоро намерена выставить их на продажу по объявлениям в газетах —
Твоя жена, иначе известная как лживая, нищенствующая, маниакальная
Мадам X —
Пожалуйста, позволь мне попросить кого-нибудь о работе в какой-нибудь газете —
Подписанная рукопись, 4 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дражайший:
Книги о балете никому не интересны. Закончив свой роман, я тут же приступлю к рассказу о баварских крестьянах, который хотела написать. Если Рейнолдс[148] не может продать ничего из томов вздора, выходящего из-под моего пера, почему бы ему не сообщить об этом? Очень удручает продолжать писать для себя одной. Я уже знаю, что думаю по этому поводу. А SScribner’s хотя бы послал чек за «Пару психов»?[149]
Я снова ходила на «Безумства»: эта румба с девушками, облаченными в оранжевые параболы, графически эквивалентна музыке огня в «Валькирии»[150] – это действительно чудесно. Девушки приложили столько усилий, чтобы выглядеть сладострастными, что совершенно упустили свою цель и возвели ее на безличный уровень. Что касается остального: ну, как ты, возможно, помнишь, темой там, в основном, была депрессия и мольба о «Дворце омаров» и временах, когда убийство было частным делом. Флоренц[151], вероятно, обзавелся желчными камнями или чем-то вроде этого, превратившим его в моралиста. Всем девушкам казалось, будто они мегеры с редкими лицами, отсылающими к школе непорочности Мэри Хэй[152].
Спасибо за деньги и еще раз спасибо.
Что бы мне почитать из греков? Эсхила я теперь знаю чуть ли не наизусть. Это моя любимая книга, а ты мой любимый мужчина, и настурция мой любимый цветок.
Дорогой, я люблю тебя – как ты, наверное, знаешь – и хотя я все еще пребываю в оцепенении относительно своего положения в этой ошеломляющей и катастрофичной вселенной, но не забыла о своем изначальном импульсе, немалое время заключавшемся в стремлении стать такой, чтобы мы могли любить друг друга, как то угодно богам и как мы сами полагаем справедливым и честным. Так что если ты можешь принять духовные узы с той массой неразберихи, которую я стала считать собой, люби меня тоже. Ты сможешь, поскольку я намерена когда-нибудь произвести нечто, способное удовлетворить ту потребность в вере, которую я в себе обнаруживаю, и тебе будет очень не по себе, когда ты посмотришь на мой шедевр и тебе придется сказать: «Если б я только не взял вместо этого патефон».
Пупсик – здесь так уныло сейчас, и мой духовный каркас грызут надменные стервятники, и я уныла душой, и подчас мне безразлично, что я озлобленная негодница, а подчас так же безразлично, что я так необычайно счастлива —
Но я люблю тебя
Подписанная рукопись, 2 стр.,
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дражайший:
Учитывая, что в последнее время я много раз оставляла тебе то, что по справедливости должно лежать на моих плечах, меня терзают картины, как ты в одиночестве создаешь семью в каком-нибудь другом месте. Это очень мрачная картина и совершенно невыносимая с точки зрения справедливости. Доктор Майер сегодня утром согласился, что я могу уехать на следующих условиях: я хочу присутствия в доме мисс Тизли, чтобы она стояла между мной и любым возможным напряжением. Она освободит тебя и всех остальных домочадцев от любой ответственности по отношению ко мне и тем самым сильно облегчит всем нам жизнь. Кроме того, ты будешь освобожден от дополнительного бремени здешних расходов. Я совершенно уверена, что она согласится приходить за три доллара в день – в любом случае, не больше четырех, и она безмятежная, изнуренная пожилая леди, которая станет для меня чем-то вроде изолятора. Она получит в запечатанном конверте инструкции от доктора Сквайрс, в котором я полностью уверена, и мы все договоримся, что не последует никаких возражений от других домочадцев.
Я не вижу другого способа преодолеть насущные потребности.
Возможно, я смогу вернуться сюда, если ты сочтешь это нужным, когда мы обоснуемся на новом месте.
Так что сразу же пришли мне необходимый чек. Я присоединюсь к вам на Пасху. Деньги за эту неделю ты послал так поздно, что я окажусь должна их все еще прежде чем получу перевод.
Д. О., пожалуйста, сделай, как я сказала. Ты не уверен в моих практических способностях, твое бытие другого порядка – но я но я гораздо спокойнее, чем когда приехала сюда, и если ты пойдешь навстречу, я не сомневаюсь, что моя схема – наилучшее решение.
Я не могу оставаться здесь вечно – и я вполне в состоянии о себе позаботиться. Это слишком разрушительно, когда на тебе лежит все домашнее хозяйство, а я упускаю годы жизни Скотти, как раз когда так хочу быть с ней и влиять на нее. Наши старые отношения никогда не восстановятся, не говоря уж об остальной жизни и денежных делах.
Позвони мисс Тизли сегодня же вечером и пришли чек —
Ты мой дорогой, и я люблю тебя – Мы собираемся в Ки-Уэст или поедем в Балтимор, или отправимся к профессору Бейкеру?[153]
Пожалуйста, ответь немедленно.
P. S. Доктор Сквайрс напишет завтра
Рукопись, 4 стр.,
на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дражайший:
Пришли мне немедленно – пусть это сделает Фримен – срочной доставкой:
1) Любые эскизы из моего портфолио, достаточно удобные для пересылки
2) две маленькие детские фотографии моей матери. Я нашла для них очаровательные рамки.
3) мою фотографию в танцевальной одежде
4) Судью
Пожалуйста, пусть он застрахует их, так как они представляют для меня огромную ценность —
Доктор Сквайрс не хочет, чтобы я писала, так что я собираюсь рисовать – наверное, с натуры. Я пошлю свой рассказ, как только он будет готов —
Дорогой, пришли мне все это побыстрей —
Д. О., я приеду домой, если смогу, чтобы помочь тебе переехать, упаковать вещи и обустроиться. В четверг я спрошу у доктора Майера. Давай возьмем с собой Джулию – если останемся в этой стране – Обучать людей так утомительно —
Дорогой, я люблю тебя. Ты без меня скучаешь? Этот месяц пролетел очень быстро. Кажется невозможным, что мы так долго в разлуке. Надеюсь, тебе понравится моя книга – или то, чем я некоторое время занята —
Уже поздно, и каждые пять минут в дверь просовывает голову сиделка, желающая убедиться, что я не придушила себя тенями и не пронзила лучами света —
Так что спокойной ночи, любовь моя – Пожалуйста, поспеши с вещами. Если он скажет «да», я приеду домой, так что надо тебе поторопиться —
Любимый —
Здесь холодно, и я бы хотела, чтобы ты вошел, посидел на моей кровати и поговорил, и мы могли бы рассказать друг другу то, чем не поделились прежде, и намекнуть на сокрытые тайны жизни, которые лишь мы способны прояснить – И я хочу, чтобы ты любил меня так, как тебе нравится, именно так, как ты и делаешь, и чуть-чуть радовался, что твоя тротиловая меренга – это не лимонный пирог, вместо того, чтобы ощущать, как ты неизбежно и должен, что это блюдо лучше подавать гурманам с более выносливым желудком, чем твой собственный —
Об этом я могу судить по твоим письмам – но я настойчива и напишу тебе любовное письмо, как только отыщу достаточно фраз, чтобы выразить себя —
Дорогой
Сегодня я чувствую себя очень самостоятельной и хочу быть дома, как мне кажется, или чем-нибудь заняться. Вынужденное бездействие сводит меня с ума просто невыносимо.
Подписанная рукопись, 2 стр.[154]
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дражайший, мой обожаемый Д. О. —
Я и не подозревала, насколько хочу видеть тебя до самого вечера, когда ты телеграфировал, что задерживаешься – Здесь, живя так, что каждое действие является ритуалом, а любая малейшая частица затраченной энергии вызывает чей-нибудь интерес, остается совсем немного времени для того, чтобы воображать себя в далеких краях и сферах обычного существования. Проходит один день, за ним другой, а колыбель качается под непрерывно повторяющуюся колыбельную. Мое сердце обрушилось с глухим стуком, оттого что ты не пришел – Вот почему я была так раздражена и груба, обвиняя доктора Майера в Сицилийской вечерне и Варфоломеевской ночи[155].
Дражайший:
Доктор Сквайрс сказала, как тебя задело то, что я не послала мою книгу тебе, прежде чем отправить ее Максу. Я намеренно этого не сделала – зная, что ты сам поглощен работой, и искренне ощущая, что не имею права отвлекать тебя, чтобы узнать твое просвещенное[156] мнение. Кроме того, я знаю, что Макс ее не примет, и хотела бы внести исправления после того, как узнаю его мнение. Естественно, я, по своему обыкновению, торопилась поскорее сбыть ее с рук – Ты знаешь, как я ненавижу размышлять о том, что уже закончено: поэтому я так поспешно доверила ее почте, надеясь получить твою + Scribner’s критику, чтобы учесть ее при редактуре[157].
Скотт, я люблю тебя больше всего на свете, и если ты обиделся, мне очень жаль. Мы всегда всем делились, но мне кажется, что больше я не имею права возлагать на тебя каждое мое желание и потребность. А еще я боялась, что мы затронули одну и ту же тему[158]. Кроме того, не будучи уверена в качестве моей работы, поскольку состояние мое нестабильно, я опасалась язвительной критики, которую ты безжалостно – пусть и для моего же блага – обрушил на мои последние рассказы, бедняжки мои. В общем, я достаточно разочарована и готова кричать от этого ощущения бездеятельности, что нависает над моей жизнью и всем, чем я занимаюсь. Так что, дорогой мой, любимый, пожалуйста, пойми, что это не из-за каких-то обид я не обратилась к тебе первому – просто время и другие недостаточно регулируемые элементы заставили меня проявить помпезность по отношению к Максу —
У меня есть два рассказа, которые я сохранила, чтобы показать тебе, и классный набросок.
Я собираюсь начать пьесу, как только выясню насчет длины и тому подобного – для чего заказала книгу Бейкера —
Пупсик, пожалуйста, люби меня – жизнь так запутанна – но я тебя люблю.
Постарайся, дорогой – и тогда я вспомню, когда понадоблюсь тебе, и помогу.
Я люблю тебя —
Хотя письма Скотта Зельде, касающиеся ее романа, не сохранились, следующие ниже выдержки из его письма, адресованного доктору Сквайрс, а также телеграммы Максвеллу Перкинсу показывают, насколько он был возмущен и разгневан, но также и то, что изменения, которые в итоге потребовал Скотт, в действительности оказались сравнительно небольшими, а разногласия быстро улажены, и Скотт рекомендовал роман Перкинсу.
«Роман Зельды, или, вернее, ее стремление опубликовать его без всякого обсуждения, чрезвычайно меня расстроило. Во-первых, потому что в его нынешнем виде у него нет ни малейших шансов на успех, а во-вторых, из-за определенного материала, использованного в романе.
Как вам, должно быть, известно, я четыре года с перерывами работаю над романом, который повествует о жизни, которую мы вели в Европе. С весны 1930 года я не могу продолжать работу из-за необходимости содержать Зельду в санатории. Тем не менее, около пятидесяти тысяч слов существует, Зельда их слышала, и буквально целый раздел ее романа скопирован оттуда, скопирован ритм, использованный материал, даже формулировки и разговоры. Тут вы можете сказать, что общий опыт, переживаемый двумя людьми, является общей собственностью – каждый преобразовывает одну и ту же сцену в соответствии со своим темпераментом, и в результате она “выходит разной”. Как вы убедитесь из моего письма ей, есть всего два эпизода, которые я попросил ее сократить – оба она свела к анекдотам, но на них построены целые разделы моей книги. Ее собственный материал – ее юность, ее любовь к Жозану, ее танцы, ее наблюдения за американцами в Париже, прекрасные строки о смерти ее отца – здесь моя критика останется просто безличной и профессиональной. Но поняли ли вы, что “Эмори Блейн” – это имя персонажа моего первого романа, которому я подарил свои похождения и мнения, по сути автобиографию? Как вы думаете, его появление в романе, подписанном моей женой, в виде несколько анемичного портретиста… могло бы остаться незамеченным? Короче говоря, это ставит меня в абсурдное, а Зельду в нелепое положение. Если бы она решила рассмотреть нашу жизнь с неприязненной позиции и опубликовать свои выводы, я не мог бы ничего сделать, кроме как ответить тем же или промолчать, как и поступил бы – но эта смесь фактов и вымысла просто рассчитана на то, чтобы погубить нас обоих или то, что осталось от нас, и я этого допустить не могу. Использовать имя придуманного мной персонажа, чтобы предать в руки друзей и врагов, которых мы скопили на своем пути, интимные факты – Господи, мои книги сделали ее легендой, а ее единственное намерение – сделать из меня ничтожество посредством этого весьма скудного портрета. Вот почему она отослала книгу прямо в Нью-Йорк».
ПОЖАЛУЙСТА НЕ ОЦЕНИВАЙ ЕСЛИ УЖЕ НЕ СДЕЛАЛ ДАЖЕ НЕ РАССМАТРИВАЙ КНИГУ ЗЕЛЬДЫ ПОКА НЕ ПОЛУЧИШЬ ИСПРАВЛЕННУЮ ВЕРСИЮ ПИСЬМО СЛЕДУЕТ
ДУМАЮ РОМАН МОЖНО СМЕЛО ВКЛЮЧИТЬ В ВАШ ПЛАН НА ВЕСНУ ОСТАЕТСЯ ВОПРОС В НЕКОТОРОЙ НЕБОЛЬШОЙ НО НЕОБХОДИМОЙ ПРАВКЕ МОЙ УПАДОК ДУХА БЫЛ ВЫЗВАН БОЛЕЗНЬЮ МОЕЙ И ДОЧЕРИ В ТО ВРЕМЯ КАК ЗЕЛЬДА СОЧЛА НЕОБХОДИМЫМ ПОСЛАТЬ ВАМ РУКОПИСЬ ВЫ МОЖЕТЕ МНЕ ПОМОЧЬ ВЕРНУВ ЕЙ ЕЙ РУКОПИСЬ ПО ЕЕ ЗАПРОСУ ПРИВЕДЯ КАКОЙ-НИБУДЬ ПРЕДЛОГ ПОЧЕМУ ПОКА ЕЕ НЕ ПРОЧИТАЛИ МНЕ ТЕПЕРЬ ЛУЧШЕ И ЗАВТРА НАПИШУ ПИСЬМО ПО МОЕМУ МНЕНИЮ ЭТО ПРЕКРАСНЫЙ РОМАН
ПРОЧИТАЙТЕ РУКОПИСЬ НО ЕСЛИ ВЫ УЖЕ ВЕРНУЛИ ЕЕ ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ И Я ВЫШЛЮ КОПИЮ ТЧК ЕСЛИ ОНА ВАМ ПОНРАВИЛАСЬ И ВЫ ХОТИТЕ НЕМЕДЛЕННО ЕЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ПОМНИТЕ ЧТО ВСЯ СРЕДНЯЯ ЧАСТЬ ДОЛЖНА БЫТЬ ПОЛНОСТЬЮ ПЕРЕПИСАНА ТЧК НАЗВАНИЕ И ИМЯ ЭМОРИ БЛЕЙН ИЗМЕНЕНЫ ТЧК ПРИБЫВАЮ БАЛТИМОР ЧЕТВЕРГ ПОСОВЕТОВАТЬСЯ С ЗЕЛЬДОЙ НЕМЕДЛЕННО ПРИМЕМ РЕШЕНИЕ НОВОМ НАЗВАНИИ ИЗМЕНЕНИИ ИМЕНИ ПРАВКА ЗАЙМЕТ ДВЕ НЕДЕЛИ
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Дражайший:
Конечно, я с радостью соглашусь со всем, что ты пожелаешь относительно книги и всего остального. Мне самой казалось, что вещь слишком напичкана материалом, на обработку которого у меня не было времени, и вследствие этого повествование утратило цельность. Телеграфировать ли мне Максу, чтобы вернул книгу? Истинная история была о старом блудном сыне, разумеется. Я сожалею, что это обидело тебя. Эпизод с Першингом, в краже которого ты меня обвиняешь[159], занимает ровно одну строчку и не будет упущен. Я охотно от него откажусь. Однако я хочу, чтобы ты хорошо понял: моя правка будет сделана по эстетическим соображениям, и другой выбранный мною материал все равно останется приемлемым, ведь собрать его стоило мне немалых эмоциональных усилий[160], так что я намерена использовать его, когда обрету душевное спокойствие, необходимое для того, чтобы написать рассказ про себя против себя. Это книга, которую я действительно хочу написать. Как тебе известно, мое общение с семьей всегда носило характер набегов дружелюбной разбойницы. Я вполне понимаю, что качество этой книги не оправдывает такого обилия отступлений в сторону причудливого – Что до моих друзей: во-первых, у меня их нет; под этим я подразумеваю, что все наши приятели всегда принимали меня как нечто само собой разумеющееся, искали возможности прикоснуться к твоему стимулу и славе, ели мои обеды и приглашали на «Фицджеральдов». Ты всегда был и навсегда останешься единственным человеком, с которым я чувствую необходимость общаться, и наша близость настолько удовлетворяла меня в умственном отношении, что не было никакой необходимости в каком-либо ином собеседнике. Презираемая теми, кто надо мной, а таких немного, состоящая на подозрении у равных, а таких еще меньше, я получала всю внешнюю подпитку для моего тусклого пыла от людей либо настолько отличных от меня, что наши отношения были подобны проживанию пьесы, либо от лелеемых мной нижестоящих, а именно: все еще [страница повреждена] и т. д. и друзей моей юности. Однако я не собиралась писать тебе трактат о дружбе, в которую не верю. Как мне кажется, достаточно трудно примирить различные грани в отдельно взятом индивидууме, чтобы вынести контекст всего человеческого общения. Когда это достигнуто, возникающее в результате ощущение гармонии и есть то, что подразумевают под доброжелательными отношениями.
Д. О., мне так жаль, что я не в состоянии тебе помочь. Я знаю, как ты расстроился из-за рассказов. Не переживай[161]. Если у нас будет меньше денег – что ж, прожить мы всегда сможем. Обещаю примириться со всем и ничего так не хочу, как чтобы ты ощущал, что способен написать все, что захочешь.
О моих рыболовных сетях: это были прекрасные паутинки, жемчужные вещички, чтобы ловить мерцание моря и медленный бриз, сплетающий водоросли и пузырьки на рассвете. Если проникал краб и перегрызал нити, если задержался осьминог и обволок слизью их изящные узелки, а множество кальмаров залили чернилами их сияние, и сельдь удобно улеглась на их переплетениях, они были тут же почти починены, а то, что я собиралась поймать, все еще расцветало в море. Остается надежда на радужный улов, который когда-нибудь достанется и мне. На что, кстати ловишь ты? Это так посрамляет мою оснастку, которую очень сомневаюсь, чтобы ты когда-нибудь видел, Высшее Существо —
Со всей любовью, твоя раздраженная
Подписанная рукопись, 2 стр.
[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]
Д.О., дражайший:
Я ужасно расстроена из-за того, что мы так плохо расстались.
Ты слишком много работал. Хотя я не знаю, что могло бы ослабить твое напряжение, мне бы очень хотелось быть хоть чем-то полезной. В любви и привязанности отсутствует большая практическая польза, но, возможно, тебя хоть немного утешит то, что они есть.
Дорогой – ты знаешь, что если бы я могла продать какие-нибудь из моих рассказов, я бы не написала эту книгу. Обер завален моими опусами, и кажется бесполезным донимать его дальше. Тот факт, что у меня было время все это написать, в то время как тебе пришлось отложить свою работу, объясняется обстоятельствами, над которыми я не властна, а потому и винить себя не могу. Из всех людей ты последний, кто предпочел бы, чтобы в долгие праздные часы я опустила руки. Ты не должен забывать, что токсикологическая часть моей болезни исцелена, и и я не могу больше бесконечные периоды пустоты сидеть в трансе, как было с моей экземой в Пранжене. С трехчасовым ночным сном невозможно было выполнять дома мои обязанности нормального здравомыслящего человека. Мне кажется, что несмотря на все твои обязательства, у меня не было иного выбора, нежели отправиться сюда.
Ужасно, что я не чувствую себя несчастной, но я бы не вышла отсюда раньше, если бы сидела и плакала.
Поверь мне, дорогой, я вполне понимаю, в каком напряжении и угнетении ты пребываешь. Если есть на земле хоть какой-то способ ускорить ход событий, тебе достаточно указать мне на него.
А пока, пожалуйста, постарайся быть поспокойнее. Сейчас я понимаю, что твоя жизнь мало что может предложить в качестве замены, но я желаю тебе поменьше пить – не впадай в ярость, я знаю, что ты хранишь трезвость – но тебе необходимо отдохнуть, а я не представляю себе, как этого добиться, если не использовать те несчастные мгновения, которые джин помогает разогнать и обратить в лихорадочную деятельность.
Я люблю тебя, Д. О. – много лет назад я бы совсем упала духом, если бы узнала что будет со мной – но есть Скотти и мы можем быть счастливы – а что касается денег: когда их совсем не будет, тогда и придет время отчаиваться. На самом деле у нас никогда не бывает больше, чем сейчас, просто обычно мы тратим сразу столько, что чувствуем себя чертовски богатыми, не ощущая своей постоянной и нынешней бедности. В финансовом плане мы преодолели свой шаткий путь, пока он не обратился почти магистралью – приправленной муниципальными мостами и расцвеченной окружными фонарями и прочими общественным барахлом, так что того и гляди подумаешь, что она куда-то ведет —
Когда ты чем-то встревожен, подумай, насколько ты продвинулся по уровню тревоги, с тех пор как последний раз так тревожился —
Люблю, дорогой-дорогой-дорогой