Рукопись (черновик), 9 стр.[277]

[Энсино, Калифорния]

Дражайшая Зельда:

Сейчас два часа ночи. Я спал с десяти. Весь день я работал над романом, за который издатели журнала согласились дать мне аванс, если им понравятся первые двенадцать тысяч слов. Это кажется выходом из создавшегося положения, и я вкладываю в него все, что у меня осталось. В двенадцать пришла почта, но я отложил некоторые письма нераспечатанными, как делаю уже неделю – письма с тихими оскорблениями от твоей семьи.

Я не слишком здоров – одно легкое уже совсем отказало, и я сломал два пальца на руке, которой пишу это письмо, когда в прошлую субботу попытался приподнять прикроватную тумбочку. Но это, разумеется, по секрету, потому что если в журнале узнают о моем нездоровье, они откажутся помогать мне в работе над романом. Мне важен роман, а остальное меня не особенно беспокоит. Утверждение, будто билет до Монтгомери за пятьдесят долларов каким-то образом обеспечит тебе вечное душевное здоровье, я оспаривать не собираюсь. Я не буду даже обсуждать это с доктором Кэрроллом – если он считает, что так нужно, Бог тебе в помощь. Я думаю, что до Рождества – если я смогу обрести немного покоя – ты сможешь надолго съездить на юг (в Монтгомери) под присмотром. Но совсем другая история, слишком мрачная: что бы делала ты – потому что если ты едешь сама по себе, я полностью отстраняюсь – с красками, развлечениями или шмотками? Скотти пришлось бы работать + какое-то время она не смогла бы посылать тебе слишком много. Я бы очень тихо лежал здесь в могиле, но, полагаю, меня будет преследовать твой призрак, бродящий в лохмотьях по улицам Монтгомери в качестве последней из Сейров и сопровождаемый оравой уличных мальчишек.

Некому будет помочь – даже Ньюман в чрезвычайной ситуации спрячется за юбку своей жены. Просто ужасная смерть заживо.

Ибо, Зельда, если бы ты была способна хоть что-то организовать, ты бы так и сделала. Чего бы я только не отдал за право на свободное время – ты хоть помнишь, когда оно у меня было? Быть здоровым, иметь хороший уход, купленные для меня карандаш + бумагу, не думать о налогах и страховках, о здоровье других людей и воспитании ребенка. Как бы я хотел проснуться однажды утром и сказать: сегодня никаких забот, никаких долгов? Никаких кредиторов, никакой интеллектуальной проституции, ничего между мной и моим холстом, кроме собственной руки – причем здоровой, не сломанной – мизинец блуждает по этой странице. На этот раз я тебя не жалею – я тебе завидую. И я бесконечно больше сожалею о своем угасающем таланте, которому, по твоим словам, поможет «твое освобождение». Это равносильно тому великому покою, который я бы обрел, если бы Скотти захотела бы внести свой вклад в семейный бюджет, устроившись на сталелитейный завод или в публичный дом.

Ты иногда просто прелесть – я и этим похвастаться не могу, – но, к сожалению, ты не подаешь никаких признаков того, что способна на что-то большее. А быть просто прелестью недостаточно. Тебе необходима энергия, чтобы продавать свои картины – я не могу вечно отыскивать тебе Кэрри Россов – и жить литературной жизнью вне моей. И откуда же взяться этой энергии? Ты отыщешь ее в Монтгомери, беседуя с бесплотным духом миссис Маккинни? Вполне нормально воспринимать жизнь как бесконечную ностальгию, если в этом есть творческое устремление или это личная особенность, подобная коллекционированию старых монет – но мир этого не допустит, если это не окупается. Это роскошь, которую в наше время не могут себе позволить даже богатые. Мы – мы изнуренные болезнями, заблуждающиеся люди, рабочие, смертные, мы должны жить – не за твой счет, Бог свидетель, но вопреки тебе. Мы должны высекать наши надгробные камни – и не можем притупить наши орудия, чтобы наносить ответные удары вам, призракам, неспособным ни ясно помнить, ни начисто забыть.

Я лучше сделаю то, что делал в августе – выбросил из головы Скотти эту архаичную идею Бренды Фрейзер[278], но при этом разлучил ее с соседкой по комнате и навсегда заработал ее негодование – чем представлю себе картину выводка недозрелых поросят, навечно присосавшихся к моим сосцам. Если это предательство, используй его на все сто. Я бы восхищался твоей матерью, как бойцом, если бы она была посовременней. Думаю, в ее нынешней роли злой старой ведьмы она никому достоинства не прибавляет. Почему она не вернет домой Тильду? Или Розалинду?

Думаешь, ей есть или когда-то было дело до тебя или до твоих объективных интересов? Думаешь, она стала бы ссориться с тобой ради твоего объективного блага? Когда-то в юности она выстроила себя по героически-романтическому образцу, а тебе предназначила роль чучела набитого – настоящего или фальшивого, разгульного или непорочного, честного или лживого – с которым она могла бы удовлетворять свое себялюбие. Она выбрала меня – и своего добилась – и ты подчинилась в момент нашей свадьбы, когда твоя страсть ко мне упала столь же низко, как моя к тебе, потому что она романтически воображала, будто ее проекция себя в тебе может быть наилучшим образом продемонстрирована через меня. Я никогда не желал ту Зельду, на которой женился. Моя любовь к тебе не возродилась, пока ты не забеременела. Ты – считая, будто я спал с той Бэнкхед – представляя все свои пьянки невинными, а мои рассчитанными – до такой степени, что возмутился даже Town Topics[279]. Конечно, я пил, но отыщи хоть какие-то упоминания о моем пьянстве в Принстоне – или в армии, кроме единственного вечера, когда я укрылся в раздевалке. Ты же была пьяницей – в семнадцать лет – еще прежде, чем я с тобой познакомился, и уже пользовалась дурной славой.

Я сделал весьма сомнительное приобретение, а твоя мама просит его вернуть по какой-то неясной причине, в полной мере понятной лишь в безднах вашей семейной психологии. Предполагается, что ты явилась главным призом – по твоему собственному признанию много лет спустя (и за что ты не услышала от меня ни единого упрека), ты была совращенным провинциальным изгоем. Я это почувствовал в ту ночь, когда мы впервые с тобой переспали, потому что ты плохо блефуешь, но я любил тебя – романтически – как и твоя мать, за твою красоту + дерзкий интеллект; но в отличие от нее я хотел, чтобы из тебя вышел прок. Я потерпел неудачу, как и она, однако намерения мои были не в пример чище, и поскольку ты могла бросить меня в любой момент, я бы хотел найти хоть какое-то основание для предъявляемых твоей семьей обвинений, будто я свел тебя с ума. В той мере, в какой это явилось сознательным делом человеческих рук, это старая карга довела тебя до безумия. Ты была «безумной» в общепринятом смысле этого слова еще до того, как я тебя встретил. Я рационализировал твою эксцентричность и сделал из тебя своего рода творение. Но не беспокойся – если бы это была не ты, возможно, я бы работал с более стабильным материалом. Мой талант и мой упадок – это норма. Твое вырождение – это отклонение

(конец размышлений)