1943 год

Шеренга людей отправилась в путь. Они шли… И шли… И шли целую вечность. Джини то и дело выспрашивала у Феликса, долго ли еще, но в ответ он лишь пожимал плечами. Зато непрестанно держал ее за руку и выдумывал забавные песенки о причудливых облаках, плывущих в небесной выси. Родители Феликса и его сестра Галина тоже плелись в этой бесконечной колонне обреченных, выведенных из гетто.

В какой-то момент Феликс, увлекшись, начал слишком громко распевать сочиненную на ходу песню, посвященную пестрому многообразию людских запахов – ведь колонна была более чем тесной, – и Галина, чтобы приструнить брата, легонько похлопала его по руке.

Он запел тише, но окружающие продолжали удивленно оборачиваться на него. Один из идущих поодаль вдруг решительно зашагал в их сторону, волоча за собой жену. Он поравнялся с Феликсом, и Джини, почуяв неладное, аккуратно коснулась плеча мужа, предостерегая его от грядущей перепалки. Феликс обернулся и издал радостный возглас. Джини с изумлением наблюдала, как мужчины сжимают друг друга в объятьях. И тут она узнала его.

– Генри! И ты здесь… – Феликс сиял от счастья, увидев своего друга.

– Да уж… всех сюда согнали, – ответил скрипач. – Ах, простите, вы же не знакомы. Феликс, девушки – позвольте представить вам мою прекрасную жену, Манси Рознер. А этот симпатичный мальчуган – наш сын, – добавил Генри, приобняв мальчика лет восьми.

– Приятно познакомиться! – Джини тепло улыбнулась Манси и ее сыну.

Затем Генри по очереди представил всех своей жене.

– Джини, ты вообще понимаешь, что для того, чтобы окольцевать этого человека, нужно быть особенной женщиной? Ты совершила настоящий подвиг.

Он галантно наклонился и поцеловал руку Джини. Она вся зарделась, смущенная таким вниманием, но тут же нахмурилась, уловив насмешливое фырканье Галины за спиной.

– А ты, друг мой, смотрю, по-прежнему любишь покрасоваться, – вмешался Феликс. – И все же я рад тебя видеть. Что ж, немцам, похоже, понадобились отборные музыканты. Хоть в чем-то они правы, здесь только лучшие. Может, когда доберемся туда, куда они нас тащат, снова получится собраться нашим составом? Ты будешь играть на скрипке, я – на аккордеоне, а Джини – на пианино…

– Нет, нет, пианино – это твое. Я… я не умею, – заикаясь, пролепетала Джини.

– Так, давайте-ка лучше пойдем. – Феликс вдруг оглянулся через плечо, ощущая нарастающее беспокойство.

Несколько охранников заметили их маленькую группу и надвигались на них, словно хищники на добычу. Феликс обнял Джини за плечи, положил руку матери на спину и повел всех дальше.

– Я слышал, они отправляют нас на какие-то работы. Может, нам все-таки стоило попроситься в другую шеренгу… – прошептал Генри.

– Нет, я уверен, что мы в правильном месте. И самое главное – мы вместе, – ободряюще произнес Феликс, обнимая Джини и целуя ее в лоб.

Она молча смотрела в пустоту, словно пытаясь разгадать смысл странного слова – «вместе». И пока они шли в тишине, ее преследовала навязчивая мысль: вместе, да не все.

Наконец они добрались до вершины холма и, вытянув шеи, посмотрели вниз. Джини сразу поняла: ничего хорошего их там не ждет. Местность скорее напоминала тюрьму: на холме возвышалась зловещая громада фабрики, а в долине теснились длинные унылые бараки и непонятные безликие здания.

В отчаянии она уставилась на Феликса, ее глаза блестели от подступающих слез, но он лишь устало вздохнул и покачал головой.

– Что это? Что происходит? – не унималась Джини.

– Да уж… – протянул Феликс. – Что ни говори, а до горного курорта им еще далеко. Природа, конечно, красивая, но на отдых это всё равно не похоже.

Джини бросила на него испепеляющий взгляд, но Феликс и ухом не повел. Правда, когда они миновали ворота и перед ними возникла зловещая фигура всадника, его бравада мгновенно улетучилась, уступив место беспокойству.

– Стоять! Ждать здесь, жидовские свиньи.

Они остановились перед большим деревянным бараком, и Джини с тревожным любопытством оглядывалась по сторонам. Всюду сновали люди в странной, потрепанной одежде. У некоторых в руках были инструменты, какой-то старик катил перед собой груженую тачку.

Надзиратели тут выглядели иначе, чем те, что были в гетто. Никто не носил повязки с желтой звездой. Неужели здесь нет еврейской полиции? Может, здесь все устроено иначе и охранники будут более человечными?

Несмотря на то что очередь, выстроившаяся перед бараком, еле ползла, в ней царила суматоха. Взгляд Джини упал на длинный стол, стоящий впереди. На нем возвышались горы украшений, денег и всевозможных ценностей. Джини машинально прикинула, сколько все это может стоить.

– Нам нужно сдать все наши сокровища. У тебя есть что-нибудь? – тихо спросил Феликс.

– Нет, но твое коль…

Феликс резко приложил палец к ее губам, и Джини осеклась. Они прошли мимо стола, ничего на него не выложив, и она нервно оглянулась.

– Оно нам еще понадобится. Не волнуйся, – прошептал Феликс.

– Но если они узнают, тебя могут убить. Это же такой риск! Подумай, что бы сказал твой отец?

– Уверен, он был бы только рад, что кольцо осталось со мной. Ведь это он его подарил. Правда, боюсь, отец уже мертв, так что…

– Феликс! Не говори так. Может, его тоже отправили на какие-нибудь работы. Или еще лучше – вдруг он прячется на фабрике вместе с моей семьей?

– Да уж, еще лучше… – его голос дрогнул.

Этот тон встревожил Джини, но расспрашивать дальше она не стала. Вместо этого ее рука незаметно проскользнула в карман его пальто и нащупала тяжелое кольцо. Нахмурившись, Джини провела пальцем по холодной поверхности полированного оникса. Все-таки надо было его сдать, подумала она.

– Феликс, кажется, это фабрика по производству матрасов. Видимо, многим придется работать там, – прошептал Генри.

– Не сомневаюсь. А еще тут есть лазарет. И офицерский клуб, где развлекаются охранники. Туда я и устроюсь, – важно заявил Феликс. – Но, дорогая, ты только послушай – матрасы! Это же твоя стихия, это у тебя в крови.

Джини слабо улыбнулась, но на сердце было тяжело. Конечно, Феликс прав, ее семья действительно владела фабрикой матрасов, только вот она сама за все эти годы ни дня там не проработала.

Неужели ей придется пожалеть о днях, проведенных за клавишами? Эта нелепая мысль вызвала у Джини нервный смешок. Но тут же воспоминание о любимом рояле отозвалось в груди почти осязаемой болью. Не в силах больше думать о своей утрате, она перевела взгляд на огромный фабричный цех. И почему именно матрасы? Как жестока порой судьба!

* * *

Жизнь в Плашове стала для Джини благословением и проклятием одновременно. Наблюдая за тем, что происходит вокруг, она постепенно прощалась со своей наивностью. Однажды, проходя мимо одного из бараков, она стала свидетельницей ужасающей сцены: под улюлюканье охранников какую-то женщину заставляли плясать, пока внезапная пуля не оборвала ее танец. Кровь несчастной брызнула на одежду Джини.

Жестокость нацистов поистине не знала пределов. Джини чувствовала, что ее душа кровоточит, когда она видела, как конные надзиратели хладнокровно расстреливали работающих женщин и детей, словно зайцев в поле.

Похоже, их план работал. Как болезнь, поражающая дерево за деревом через разветвленную корневую систему, безразличие и покорность передавались от человека к человеку, отравляя тела и души. Охранники стремились превратить их в бесчувственные механизмы – копать могилы, возводить бараки, подчиняться. И с каждым прожитым здесь днем воля к жизни слабела. В этом они действительно были неумолимы.

Но где-то в самой глубине Джини жила сила, не позволявшая ей сломаться. Она быстро поняла, что для выживания необходимо отстраниться от самой себя. Выполняя любую работу – будь то перетаскивание тюков с одеждой или переноска трупов, – она представляла себя сторонним наблюдателем, не имеющим отношения к происходящему.

Самым мучительным было переносить тела в могилы. В эти моменты она отчетливо видела участь, уготованную каждому: груды плоти в оболочке сморщенной кожи. Остекленевшие глаза, зияющие рты, скрюченные конечности. Тела истекали кровью, теряя последние остатки жизни.

И хотя каждый новый день приносил лишь смерть и страдания, Джини была благодарна неумолимому течению времени. Она уходила в состояние отрешенности, существуя, но не живя. И все же ее не отпускала мысль о семье: что с ними стало? Не постигла ли их та же судьба?

– Молодец, правильно. Всегда так делай, и они тебя не тронут.

Джини выдавила из себя слабую улыбку, адресованную Эстер – женщине, ставшей ее наставницей. Наконец-то у нее хоть что-то начало получаться. Уже две недели она работала на фабрике, но набивать матрасы было по-прежнему очень тяжело. По какой-то причине Эстер взяла Джини под свое крыло, шептала советы и указания, молча кивала, когда та справлялась. Все удивлялись неуклюжести Джини: пока остальные заканчивали набивать уже десятый матрас, Джини, тяжело вздыхая, все никак не могла приступить к первому. Вот и теперь вместо того, чтобы заняться делом, она снова подошла к дежурному охраннику.

– Туалет?

– Вернешься через две минуты, – хрипловато ответил он по-немецки.

Джини расписалась в бланке и поспешила прочь. Феликс когда-то пытался обучить ее немецкому, и по ответу надзирателя она поняла: времени у нее совсем немного. К счастью, ей нужно было лишь справить нужду – большего она бы не успела.

В последнее время ее мучили запоры, и времени на это «дело» катастрофически не хватало. Впрочем, особого сожаления она не испытывала. Сортиры были настолько отвратительны, что задерживаться там дольше необходимого казалось невыносимым. Джини жаловалась на них Феликсу при каждом удобном случае. Хорошо, что Галина научила ее дышать через рот и мысленно уноситься куда-нибудь далеко, думая о чем-то нейтральном или приятном.

Еще один изнурительный рабочий день подошел к концу. Женщины, выстроившись шеренгой, спускались по холму обратно в лагерь. Джини украдкой взглянула в сторону виллы, где жил комендант лагеря Амон Гет, и с облегчением заметила, что его поблизости нет.

Этот человек внушал ей леденящий ужас. Он разъезжал по территории на коне, и одного его слова было достаточно, чтобы решить чью-то судьбу. Малейшая оплошность – оступился ли, замешкался ли с лопатой – могла стоить жизни. Иногда комендант стрелял по людям прямо из окна своей виллы, без видимого повода. Феликс говорил, что Гет – не человек, а чудовище, и однажды клялся, будто видел, как во время смеха у того на губах блестела кровь.

Войдя в барак, Джини немного расслабилась – на сегодня работа закончена. День выдался скверным, и ей не удалось увидеться с Феликсом. К тому же дел на фабрике было невпроворот: приходилось из последних сил наверстывать упущенное. Она хотела бы винить других женщин, но в глубине души понимала: именно на ней лежала ответственность за то, что матрасов сегодня набили слишком мало.

Лучи заходящего солнца просачивались сквозь щели в грубой деревянной стене. Джини села за стол вместе с матерью и сестрой Феликса, и они приступили к своей скудной трапезе. Единственной отрадой был сегодняшний ужин: в этот раз с хлебом им полагался маргарин и немного варенья – такое чудо случалось всего раз в неделю. Этот день становился для всех подобием праздника.

В обед их кормили супом, который напоминал скорее мутную воду, и потому Джини жадно набросилась на свой вечерний паек. Женщины жевали молча и очень медленно, но это почти не помогало заглушить голод. Когда хлеб закончился, все начали разговаривать, но Джини продолжала растягивать свое скромное удовольствие от трапезы. Она любила разламывать хлеб на маленькие кусочки и представлять, что перед ней обед из трех блюд, как в прежние времена. Методично пережевывая крошечные ломтики, она надеялась, что это поможет хоть немного обмануть урчащий желудок.

– Вы слышали о беспорядках? – неожиданно громко сказала женщина с верхней койки.

Тихая болтовня угасла, и десятки измученных лиц обернулись на женщину средних лет – та сидела на койке, свесив тощие ноги. Ее густые растрепанные волосы торчали во все стороны, отчего она выглядела как безумная, и лихорадочный блеск в глазах только усиливал это впечатление. Голос ее звучал так, будто она объявляла о каком-то чуде – например, что на Хануку каждой из них подарят по роскошному замку.

– Слышали? Скоро начнется восстание! Наши мужья и братья будут сражаться, и мы должны поддержать их!

– Какая чушь, – прошептала Галина.

Большинство, казалось, разделяли только что высказанное мнение, обмениваясь скептическими взглядами и негромкими возражениями.

– Вот увидите! В других лагерях тоже готовятся, – не унималась женщина.

– Откуда такая уверенность? Это ведь опасно, – осторожно возразил кто-то из дальнего угла.

– Из этого еще ни разу ничего не вышло, – устало бросили снизу.

Резко, как пружина, женщина вскочила с койки. Теперь она стояла перед своими измученными сокамерницами, раскинув руки в призыве.

– Нет, на этот раз все иначе! Этот проклятый лагерь был возведен прямо на месте еврейского кладбища. Пусть прах наших предков покоится здесь, но лично я отказываюсь быть тут похороненной. И потом, мы вполне можем дать им отпор.

– Еще какой, – пробормотал чей-то голос. – Одного нашего поноса будет достаточно, чтобы распугать всех надзирателей. Правда, придется не спать всю ночь.

По бараку прокатился тихий смешок.

Джини разглядывала свой последний кусочек хлеба, когда до нее донеслись слова Галины, произнесенные так, чтобы только Джини с матерью могли их услышать.

– Как будто надзиратели допустят бунт… – вполголоса сказала она. – Бюттнер говорит, они помешаны на безопасности. Здесь все куда серьезнее, чем нам кажется.

На ее губах мелькнула слабая улыбка, и Джини изумленно застыла. Галина ведь никогда не улыбалась!

– Бюттнер? Кто это?

– Не твое дело! – шепотом огрызнулась Галина.

Джини обиженно поджала губы. Галина никогда ее не жаловала, хотя Джини ничего плохого ей не сделала – разве что вышла замуж за ее брата. Но разве она не имела на это права?

Возможно, Галина ревновала. У Джини не было старшей сестры, но она отлично помнила, как иногда злилась на Халинку, которую родители всегда баловали и буквально носили на руках. Может быть, Галина чувствовала то же самое, раздражалась, что ее брат теперь носил на руках Джини.

– Галина, не будь такой злюкой, – спокойно произнесла мать. – И раз уж у вас тут такие просветительские беседы, мне бы тоже хотелось знать, кто такой этот Бюттнер.

Джини бросила благодарный взгляд на свекровь, и обе они снова обернулись на Галину.

– Ладно… Ну… это немец, мой начальник в регистратуре. Мы видимся каждый день и иногда… разговариваем. Он… вежливый. Ничего плохого в этом нет.

– Кроме того, что он наш враг! – отрезала Джини, не в силах сдержать гнев.

Как такое возможно? Галина заигрывает с нацистом, в то время как его помощники безжалостно убивают людей! Как она вообще может говорить о нем что-то хорошее?

– Враг? Но он же не стреляет в людей на улице и не избивает стариков за то, что они работают слишком медленно.

– Но он немец, Галина. Он нацист и служит в СС. Ты говорила об этом Феликсу? – тихо спросила Джини.

Галина закусила губу и замолчала. Затем она коснулась руки матери, ища поддержки.

– Не все немцы – чудовища. Взгляните на Шиндлера. Вон он какой. Всем помогает. Может быть, и в море терний найдется роза, – в глазах Галины мелькнула надежда.

Джини покачала головой. Чем этот нацист так околдовал Галину?

– У меня, знаешь, в голове не укладывается, как он вообще мог стать нацистом, раз он такой… очаровательный?

– Я не знаю, – упрямо ответила Галина, отведя взгляд.

Некоторое время они молчали, слушая женщину, которая, казалось, жила лишь ожиданием восстания.

– …грузовики с эсэсовцами прибывают и прибывают. Вы только представьте, сколько у них там оружия.

– Тогда почему бы тебе не пойти и не захватить все это оружие? Не забудь сообщить нам, когда удастся его заполучить, – с издевкой произнес кто-то.

– Да-да! Вот именно! – посыпались одобрительные возгласы.

В воздухе ощущалась агрессия, напряжение росло. Джини озадаченно покачала головой. Обычно в бараке все только пели, рассказывали анекдоты или просто болтали, пока сон не смыкал их веки. Но сегодняшние разговоры ей совсем не нравились. Неужели и правда может начаться бунт? Интересно, что думает об этом Феликс? Она посмотрела на Галину, которая, прищурившись, с какой-то странной улыбкой наблюдала за этой женщиной. Снова покачав головой, Джини продолжила ковырять свой хлеб. Раз Галина так спокойна, то и ей не стоит волноваться. Эта женщина – обычная сумасшедшая, чего ее слушать? Нужно просто жить и работать, день за днем – вот что говорит Феликс. И Джини соглашалась, не смея, правда, признаться ему в том, что всерьез опасается потерять себя в этой изматывающей монотонности.

* * *

Несмотря на то что немцы с маниакальным упорством заставляли их работать до упаду, они также требовали, чтобы все заключенные наблюдали за каждой казнью, совершаемой в лагере. Этот зловещий ритуал со временем стал для узников рутиной. Когда их в очередной раз выгнали на площадь, Джини вдруг поняла, что уже почти ничего не чувствует. Их заставляли смотреть, а тех, кто отворачивался, жестоко избивали. Первые разы терпеть это было невозможно, но теперь она научилась смотреть, но ничего не видеть. Сегодня охранники вывели архитектора – именно он занимался строительством концентрационного лагеря в Плашове. Все невольно замерли, наблюдая, как на его шею накидывают петлю.

– Какой позор, – прошептала Галина, обращаясь к матери. Джини обернулась на невестку.

– Странно, что они казнят его. Я думала, он хорошо поработал, – пробормотала она.

– Именно так. Он выполнил свою работу и больше им не нужен.

Опустошенным взглядом Джини наблюдала за тем, как человека толкают с помоста. Послышался хруст, и она вздохнула с облегчением: по крайней мере, он долго не мучился – шея сломалась сразу. Иногда повешенные корчились в предсмертной агонии, пока воздух полностью не выходил из их легких. В этот раз все произошло быстро, и тело безжизненно повисло в воздухе.

После казни всем приказали вернуться к работе. Джини взглянула на репродукторы и покачала головой – они даже не прервали музыку на время расправы! Вообще музыка в лагере звучала непрерывно, и, хотя не всегда соответствовала ее вкусу, Джини, как ни странно, находила в ней утешение – музыка делала казни чуть более терпимыми. Сейчас из громкоговорителя лились звуки классического произведения – такая музыка, по слухам, особенно нравилась коменданту. Эта мысль испортила Джини удовольствие от прослушивания. Вернувшись на фабрику, она уселась на свое рабочее место и принялась набивать очередной матрас, как учила ее Эстер. Особого старания она не проявляла, скорее, выполняла работу механически, ожидая окончания рабочего дня. Когда смена подошла к концу, Джини вместе с другими женщинами отправилась в лагерь. На этот раз она не стала задерживаться у виселицы, а прошла прямо через ворота и направилась к зданию лазарета.

Там работал Феликс, и она навещала его при каждой возможности. Свободного времени во время нахождения в лагере у нее было немного, да и то было расписано до минуты, даже посещение туалета происходило в строго отведенные часы. Все было четко организовано, от утренней переклички до отправки на назначенные рабочие участки.

Иногда Джини приходилось работать на улице – таскать камни, дрова или даже трупы. Но в основном она трудилась на фабрике. Уличные смены пугали ее – работа была трудной, непосильную ношу приходилось таскать по колено в грязи. Однако Феликс переговорил с Галиной, и та устроила так, что Джини стала чаще оставаться на фабрике.

Галине каким-то образом удалось попасть в администрацию лагеря и получить место в регистратуре. Возможно, этому способствовало ее почти безупречное знание немецкого, а может, как подозревала Джини, дело было в ее высоком росте, стройной фигуре и хорошей осанке. Что бы Галина ни задумала, у нее получалось – похоже, ей всерьез покровительствовал Бюттнер.

Каждый раз, когда Галина упоминала его имя, Джини изо всех сил старалась подавить нараставшую в ней волну возмущения. Какое ей дело? У нее есть собственный муж, о котором стоит беспокоиться. И все же мысль о том, что Феликсу следовало знать о делах его сестры, не давала ей покоя.

Она вошла в лазарет и сразу заметила мужа, стоявшего у стены. Он занимался стерилизацией инструментов. Джини попыталась подкрасться незаметно, но он не позволил застать себя врасплох.

– Дорогая, в этих ботинках ты топаешь громче любого немца. Тебе стоит поработать над своими шпионскими навыками, – с усмешкой сказал Феликс.

– Может, тогда вместе потренируемся? Дядя Давид наверняка был шпионом, так что это у меня в крови, могу многому научить.

– Ну да. Опасная женщина мне досталась. Хотя звучит увлекательно.

Он отложил инструменты, снял перчатки и подошел к ней. Его руки заключили ее в крепкие объятья. От Джини наверняка пахло не лучшим образом, ведь она только вернулась с фабрики, где весь день потела за работой, но, несмотря на это, он невозмутимо осыпал поцелуями ее лоб, шею и кончики пальцев. Затем, заглянув ей в глаза, спросил:

– Ты вся напряженная. Что произошло?

– Нет, то есть… может быть. Не знаю… Ты когда-нибудь слышал о Бюттнере?

– Бюттнер? Что-то не припоминаю. Разве что пара шуток с такой фамилией приходит на ум. Вот, например, одна…

– Феликс! Это совсем не смешно. Я говорю об эсэсовце из канцелярии, у которого работает Галина. Мы с твоей мамой думаем, что он пытается с ней сблизиться. Понимаешь, о чем я?

– Ах, сблизиться? Это я люблю! Ты ведь об этом? – Феликс обнял Джини и, подхватив ее, закружил в танце.

Они весело затанцевали, Джини смеялась, глядя Феликсу прямо в глаза. Когда наконец оба остановились, она положила руку ему на грудь.

– Феликс! Я совершенно серьезно. Это… это… ужасно.

– Ужасно? Почему? Потому что он немец? Не все же такие, как этот толстяк на коне. Да, он убивает людей, и это отвратительно, – сказал Феликс. – Но, с другой стороны, ты только представь, каждый день, да на коне – мне даже жаль беднягу. Коня, я имею в виду, – добавил он в надежде разрядить обстановку.

Джини шутка явно не понравилась, и она сердито уставилась на него.

– Он нацист, – сухо констатировала она.

– Главное, что о Галине он, по-видимому, заботится. Да и вообще… они ведь тоже люди. Музыку слушают, стихи читают.

– Да. Особенно тем, кто перед расстрелом просит пощады.

Феликс оставил попытки танцевать и отпустил ее. Он взял ее руки в свои, провел большим пальцем по ее ладоням.

– Ну и мозоли! – удивился он. – Я думал, ты больше не работаешь на уличных сменах. Я говорил с Галиной, и если…

– Нет-нет, не волнуйся. Она и так мне очень помогла. Меня редко заставляют таскать трупы. Но, Феликс, есть кое-что поужаснее работы на улице. Казни, например. На них обязаны присутствовать все, независимо от должности. Нас выводят на площадь, и мы должны смотреть. Видимо, работа в лазарете имеет особую важность, поэтому тебя туда не отправляют…

В голосе Джини слышалась горечь, ведь порой она завидовала Феликсу. Его жизнь казалась такой полной: он был блестящим врачом и выдающимся музыкантом. Ему не надо беспокоиться о своем будущем, он всегда будет при деле. А у Джини никаких особенных дарований не было, и ни в чем она не добивалась значительных успехов.

– Феликс, я беспокоюсь о Галине. Она играет с огнем. Может, Бюттнер просто использует ее. Вдруг однажды она ему надоест и он пристрелит ее, чтобы освободить место для новой куклы? – голос Джини стал жестче.

Взгляд Феликса смягчился, и он бережно обхватил ее лицо ладонями.

– Не переживай. Моя сестра сумеет о себе позаботиться.

– Хочется верить…

– И все же меня трогает, что ты так волнуешься за нее. Пока она в безопасности и присматривает за тобой, все будет в порядке.

Он коснулся губами кончика ее носа и проводил до самой двери. На прощанье Джини долго оборачивалась и смотрела, как, стоя в проеме двери, он махал ей вслед. Вернувшись на работу, она поймала себя на мысли, что в голове у нее до сих пор звучит его голос. Неужели все будет в порядке?

* * *

Заключенные таскали стройматериалы для очередного барака. Джини едва справлялась со своей ношей, груз казался ей непомерно тяжелым. Когда ей подсунули слишком большое бревно, она попыталась возразить, но мужчина, разгружавший грузовик, лишь тихонько шикнул на нее.

Она хотела объяснить, что ей не поднять такой вес, но он лишь приложил палец к губам и оттолкнул ее, не дав произнести ни слова. Вскипевшая злость сразу угасла, стоило ей заметить неподалеку коменданта лагеря. Амон Гет неспешно вел своего коня на поводу, проходя сквозь толпу и наблюдая за работой. Увидев его, Джини испугалась и ускорила шаг.

Она дотащила бревно до строительной площадки и развернулась, намереваясь пойти за следующей партией.

– Смотри! – раздался незнакомый голос.

Недоуменно взглянув на мужчину рядом, Джини проследила за его вытянутой рукой. На вершине холма копошились маленькие фигурки.

– Новые могилы роют.

– Для кого? – спросила Джини, захлопав глазами.

– Для нас, глупышка.

Джини ошарашенно уставилась на него, но тот лишь пожал плечами и пошел дальше. Она машинально поплелась следом, и только пронзительный лай собак вывел ее из оцепенения.

Земля представляла собой грязную жижу, и Джини едва держалась на ногах, постоянно поскальзываясь под тяжестью очередного бревна. Иногда ее взгляд невольно обращался к могильнику на холме, но приходилось смотреть под ноги, чтобы не упасть. Ей казалось абсурдом одновременно строить бараки и рыть могилы. Ведь человек может находиться лишь в одном из этих мест.

Она снова поскользнулась; ей удалось удержать равновесие, но ее ноша упала на землю. Наклонившись, чтобы поднять бревно, она увидела перед собой пару черных ботинок.

Ледяной страх сковал все тело. Медленно она подняла глаза.

Увидев перед собой эсэсовца, она почувствовала, как ее сердце замерло. В ужасе Джини не могла вымолвить ни слова. Неужели он изобьет за провинность? Дубинки казались такими твердыми, а в ушах без конца звучали оглушающие крики тех, кто уже испытал на себе их силу. Нацист поднял руку, она зажмурилась, ожидая удара. Но ничего не произошло. По крайней мере, она ничего не почувствовала. Тогда она приоткрыла один глаз и увидела, как офицер поднимает бревно с земли и кладет его обратно ей в руки.

– Меня зовут Бюттнер, – представился он. – Вы сестра Галины, не так ли?

Она оцепенела, силясь понять, что он имеет в виду. Потом до нее дошло.

– Ах, Бюттнер! Да, Галина… Галина. Она сестра моего мужа. Простите, я плохо говорю по-немецки. Галина, должно быть, вам рассказывала…

– Галина…

Он задумчиво огляделся, словно выискивая кого-то вокруг. Потом внезапно наклонился вперед и вплотную придвинулся к Джини. Дрожащими губами он еле слышно прошептал:

– Галина не хочет, чтобы у тебя были неприятности. Будь осторожна. Особенно… когда комендант рядом.

– О, да. Конечно, – Джини кивнула, не понимая ни слова.

– Держи спину ровнее. Да?

– Да – как скажете.

На лице Бюттнера появилось какое-то странное выражение удовлетворения, он отрывисто кивнул и, резко развернувшись на каблуках, зашагал прочь. Джини долго смотрела ему вслед. Какой странный нацист. Раньше она никогда не замечала в них людей, лишь безликих монстров с автоматами и дубинками. Но теперь, увидев Бюттнера так близко, она вдруг поняла, о чем говорила Галина. В нем действительно было что-то… человечное. Даже симпатичное.

Они продолжали строить новые бараки, пока не прозвучал сигнал к перекличке. На этот раз Джини даже обрадовалась. Пусть снова придется стоять в строю целую вечность, зато не нужно больше таскать эти проклятые доски и бревна. Она потерла ноющие плечи. Надзиратели подгоняли их, и, проходя мимо детского барака, Джини заметила, что он как-то странно пуст. Обычно там всегда толпились дети.

Наконец всех евреев выстроили в отдельную шеренгу. Отряд Джини всегда держали изолированно от польских христиан, политзаключенных и прочих, неугодных Гитлеру узников. Тем не менее все они были в одной лодке.

Все ждали, когда начнется перекличка, но никого не вызывали. Джини рассеянно оглядывалась и вскоре заметила Бюттнера среди других охранников. Теперь, зная его лицо, офицера было легко выделить из толпы. Она начала разглядывать других надзирателей, но все они, застывшие в похожих позах и облаченные в униформу, казались ей одинаковыми. Но что в Бюттнере такого, что делает его не таким, как все остальные?

Когда она споткнулась и уронила свое бревно, он ее не ударил – хотя обычно за это полагалось наказание. Наоборот, помог поднять. Она замерла на мгновение, ощущая странное сочетание облегчения и тревоги, и подумала о Феликсе. Он всегда помогал, ничего не требуя взамен. А Бюттнер? Насколько бескорыстна его помощь? Или он рассчитывает, что его отблагодарит Галина? Иначе с чего ему быть таким добрым? Джини покачала головой – вопросов было слишком много.

Внезапно зазвучавшая музыка заставила ее вздрогнуть. Все присутствующие замерли в недоумении: обычно в рабочее время динамик транслировал только классическую музыку, но на этот раз из него звучала колыбельная – нежная, прозрачная, с легкими, почти невесомыми тонами. Джини даже почудилась девочка с аккуратными косичками, весело скачущая между рядов по площади, с улыбкой на лице и леденцом в руке. Именно такое умиротворяющее впечатление создавала эта музыка, но тем резче и неожиданнее прозвучал контраст с реальностью, когда вскоре раздались крики.

Вдоль бараков загрохотала колонна грузовиков, их кузова были переполнены детьми, машущими родным. В тот же миг за спиной Джини толпа зашевелилась, ее несколько раз грубо толкнули. Матери и отцы бросились вслед за машинами, но тщетно – охранники сбивали их с ног, не давая приблизиться. Одной матери удалось схватить своего ребенка за руку, но ее тут же повалили на землю и начали избивать дубинками. Тело женщины содрогалось под нещадными ударами.

Толпа вокруг бушевала, крики становились невыносимыми – родители осознавали, что больше никогда не увидят своих детей. Но нацисты были готовы: они сомкнули ряды, образуя живую стену, которая оттесняла людей от грузовиков. Любого, кто пытался прорваться или проявлял излишнюю смелость, расстреливали на месте. Кругом грохотали залпы, но Джини уже привыкла к ним и даже не затыкала уши. Как хорошо, что в тех грузовиках не было Халинки и Юрека, ведь они в безопасности рядом с мамой и Па. Джини застыла на месте, наблюдая, как вокруг нее разворачивается настоящая бойня.

В этих криках она услышала отголоски того дня, когда эвакуировали гетто. С тех пор она не видела семью, но верила, что с ними все в порядке. Может быть, родители все еще работают на фабрике. Если бы мама только знала, где теперь трудится Джини – на матрасной фабрике! Это стало бы для нее настоящим шоком.

Крики несчастных потонули в вое сирены, сигнализировавшем о том, что пора расходиться по баракам. Видимо, сегодня немцы решили обойтись без переклички. Джини вместе с женщинами из своего ряда направилась к баракам. Оглянувшись через плечо, она увидела, что грузовики уже уехали, а на земле лежит несколько мертвых тел. На пути к бараку узники стали свидетелями ужасной сцены – маленькая девочка, которая во время отправки грузовиков попыталась спрятаться, но была найдена охранниками, подвергалась жестокому избиению. Солдаты обхаживали ее дубинками по голове, по животу, а бедняжка рыдала и в отчаянии звала свою мать.

Джини, не оборачиваясь, поспешила в барак. Она впилась взглядом в спину идущей впереди женщины, стараясь не смотреть по сторонам. «Нам нужны шоры, как у лошадей на параде», – промелькнуло у нее в голове. В бараке уже вовсю шептались, переваривая увиденное. Джини, пытаясь отгородиться от назойливого гула, пробиралась к своей койке, в свой угол, где уже сидели Галина и ее мать. В их глазах мелькнула тень облегчения, когда они увидели ее, но тут же лицо Галины исказила привычная гримаса презрения.

В бараке не смолкали голоса – все были взбудоражены произошедшим.

– Говорят, девочке досталось сто ударов плетью.

– Бедняжка…

– Хорошо хоть живая. Наверное, сейчас в лазарете… если дотянула.

Джини тут же подумала о Феликсе – может быть, как раз он присматривает за этой девочкой.

– Вообще это бесчеловечно. Они не имеют права отнимать у нас детей. Это ведь… беззаконие, – сорвалось у женщины с нижней койки.

– Не хочу вас разочаровывать, но здесь абсолютно все – беззаконие, – ответил кто-то из темноты с усмешкой.

По бараку прокатился глухой смешок, и даже Джини горько улыбнулась.

– Нас никто не спасет, – устало сказала женщина у прохода. – Ни французы, ни англичане, ни американцы. Никому мы не нужны. Слишком много хлопот.

– Не говори так. Война скоро закончится, – возразила другая.

– Да неужели? И часто ты эту сказку рассказываешь? Судя по тому, что я слышу с соседней койки, по сто раз на дню. Не надоело?

– Но ведь не только я так думаю.

– Да брось ты, – резко перебила женщина. – Мы все умрем – это факт. Не понимаю лишь, зачем они тратят силы на эти бесконечные порки. Вот комендант отлично знает, что делает. Времени зря не теряет, палит без разбору. Гитлер требует мира, полного голубоглазых блондинов, и все, кто отличается, обречены на уничтожение. Он, конечно, безумен, но толпу это нисколько не смущает. Мы все умрем, и если хотите знать мое мнение, то уж лучше раньше, чем позже.

В бараке повисла мертвая тишина. Никто не решался спросить, да и нужно ли было… все и так знали – она права.

Разговоры стихли, возобновляясь лишь шепотом в небольших группах. Галина, как ни странно, молчала. Она проводила мать до нар, легла рядом, и Джини последовала их примеру. Говорить не хотелось. Джини взглянула на Галину – та выглядела, как всегда, красивой. Должно быть, приятно не надрываться целый день, таская стройматериалы. Джини повернулась на бок, пытаясь уснуть. Тело изнывало от усталости, но разум бодрствовал.

Она думала о матерях, бегущих за грузовиками, о безутешных отцах, тщетно пытавшихся защитить своих детей от надсмотрщиков. Она думала об опустевшем детском бараке и гадала, кто займет его в будущем.

* * *

Дни тянулись бесконечно долго. Большую часть времени Джини проводила на фабрике, мысленно благодаря Галину за относительно безопасное существование. При этом жизнь сливалась в однообразную череду рутинных процедур: перекличка, раздача скудного хлебного пайка, набивка матрасов – каждый день был неотличим от предыдущего.

Единственным проблеском света оставались редкие встречи с Феликсом, но и в его глазах надежда постепенно угасала. Возможно, причиной тому было его участие в чудовищных акциях нацистских врачей, где многочисленных пациентов отправляли на смерть под видом «медицинских процедур». Стерилизация инструментов для введения смертоносного бензина казалась ему верхом абсурда, но Феликс мог лишь шептать об этом Джини на ухо, боясь быть услышанным.

Конечно, она должна быть благодарна Галине – сама невестка неустанно напоминала ей об этом, возвращаясь в барак по вечерам. Уж ее-то жизнь едва ли назовешь опасной – каждый день она отправлялась в контору, где ее с подозрительной регулярностью навещал Бюттнер. Джини все силилась понять, чего он от нее добивался. Чутье подсказывало ей, что Бюттнер был шпионом, который желал втереться в доверие Галины и выведать какую-нибудь секретную информацию. Так делал дядя Давид, который без конца принимал в своей кофейне служащих еврейской службы порядка. А что, если Джини унаследовала мамину способность чуять шпионов за версту?

Шпион он или нет, но Бюттнер скрашивал одиночество Галины, и за это Джини была ему признательна. Днем Галина выговаривалась настолько, что в ночи у нее не оставалось сил на колкости в сторону Джини. Чего еще желать?

* * *

– Потрясающе! Ты опять нам график сбиваешь? – в голосе Эстер слышалось раздражение.

Джини нервно моргнула и опустила взгляд на свой матрас, едва заполненный наполовину.

– Прости. Я просто задумалась…

– Наверное, опять о своем драгоценном муженьке. А мой, между прочим, в земле лежит. Может, пошевелишься немного, чтобы и нам там не оказаться?

Досада кольнула Джини, но она постаралась ускориться. Их смена по сравнению с другими и в самом деле сильно отставала. Наверное, в этом была виновата Джини: в последнее время ее мысли часто уносились далеко. Она никому не рассказывала, как часто ее охватывает оцепенение. Но здесь, на фабрике, подобная рассеянность была непозволительна.

Она вздрогнула от раздавшегося сигнала. Перекличка! А они еще не закончили. Эстер молниеносно перегнулась через стол и схватила кусок ткани. Джини поняла ее замысел и тут же помогла накрыть недошитый матрас. Вместе с остальными работницами они выстроились в шеренгу, проворно поднявшись из-за стола, и направились к выходу. Едва переступив порог, Джини почувствовала, как в ее живот уперлась дубинка.

– Вы еще не закончили. Живо назад к работе! – рявкнул ей прямо в лицо охранник, и Джини едва сдержалась, чтобы не поднять руку, чтобы стереть брызги его слюны со щеки.

Она не понимала, что он говорит, и, видимо, это отразилось в ее глазах, так что охранник подкрепил свою команду испепеляющим взглядом. Джини съежилась.

– Да. Спасибо.

Эстер схватила ее за руку и потащила обратно к рабочему столу.

– В чем дело? Нам надо на перекличку, – проскулила Джини.

– Ты что думаешь, этот ублюдок нам позволит? Ты не видела, куда он смотрел? На наш стол. Нам надо закончить.

– Но мы не успеем.

– Знаешь, работай так, словно от этого зависит твоя жизнь. Потому что, вполне возможно, так оно и есть.

Дрожащими руками Джини принялась обшивать матрас, а Эстер торопливо набивала его ватой. Никогда прежде они не работали с такой бешеной скоростью. Джини чувствовала на себе взгляд надзирателя, который вышагивал взад-вперед вдоль стены позади нее. Она не осмеливалась обернуться, но звук его каблуков, стучащих по полу, был весьма красноречив. Он их так просто не отпустит.

– Сколько еще осталось? – прошептала Джини, с тревогой глядя на Эстер.

– Только эти два… надеюсь.

Джини вспомнила Феликса – он никогда не сдавался, даже когда его пациенты были на грани смерти. И если он мог бороться со смертью, значит, она, Джини, обязана закончить этот проклятый матрас.

Казалось, прошла вечность, прежде чем их работа была завершена. Эстер вскочила с места и вцепилась Джини в локоть. Не говоря ни слова, она потащила Джини к двери. Время тянулось мучительно долго, каждый щелчок каблуков надзирателя отсчитывал несколько секунд – он не торопился, наслаждаясь их нетерпением. Медленно проскользнув мимо них, он отпер дверь, и его лицо расплылось в зловещей ухмылке.

– Жаль, что больше не увижу вас на фабрике, – прошипел он. – Возможно, вы станете первыми обитателями нового кладбища. Надеюсь, там окажется так же уютно, как говорят.

Джини и Эстер, не говоря ни слова, кивнули и бросились бежать. Они неслись вниз по склону, словно сам дьявол гнался за ними по пятам.

– Ты поняла, что он сказал? – задыхаясь, спросила Джини.

– Нет, но мне показалось, что он вообще нас не выпустит. Господь, помоги нам. Он ведь знает, что мы опаздываем на перекличку. Если нас убьют из-за него, я этого мерзавца из-под земли достану!

Джини слабо усмехнулась. Добежав до лагеря и увидев спасительную шеренгу, они замедлили шаг. В крайнем случае, если спросят, скажут, что были в уборной. Надзирателей между ними и строем не было видно, оставалось лишь незаметно проскользнуть мимо последнего барака.

– Вы опоздали.

У Джини перехватило дыхание, когда надзиратель, возникший словно из ниоткуда, преградил им путь, самодовольно ухмыляясь. За его спиной показались другие охранники с ощетинившимися собаками. Эстер крепче сжала руку Джини и потянула ее за собой.

В мгновение ока их взяли в кольцо. Джини хотела крикнуть, объяснить, что они были в туалете, но горло сдавил спазм – она лишь закашлялась. Собаки вокруг разъяренно лаяли, и охранники уже готовы были спустить их с поводка.

Внезапно все завертелось с бешеной скоростью. Двое охранников бросились вперед и развели Джини и Эстер в разные стороны. Грубые руки сорвали с обеих лохмотья. Джини отчаянно пыталась прикрыться, не понимая, что будет дальше. Первый удар обрушился внезапно, вырвав крик боли из груди.

– Считай!

Следующий удар, словно кнут, обжег кожу, вызвав новый крик.

– Считай!

Она видела, как это происходило с другими, и знала, что надо делать.

– Два.

Еще один удар, и в глазах потемнело.

– Три.

Это было невозможно терпеть. Она не понимала, как той девчушке удалось продержаться сто ударов. Внезапно наступила пауза. Джини приоткрыла глаза, надеясь, что все кончено, но тут же втянула голову в плечи. Слезы брызнули из глаз, когда она ощутила что-то иное, не просто твердое, а острое, как лезвие, режущее кожу.

– Четыре.

Следующего удара она почти не почувствовала. Но тело отреагировало, содрогаясь от боли.

– Пять…

Тяжелые армейские ботинки, мелькавшие у нее перед глазами, начали погружаться во тьму. Последней мыслью, угасающей вместе с сознанием, были ее собственные ботинки, которые она хотела унести с собой в могилу. Па был бы в ярости, если бы кто-то посмел снять их с нее.

* * *

Ей казалось, она умерла. Тьма обернулась невыносимой тяжестью, сковавшей грудь. Открыть глаза не было сил, но до сознания доносились обрывки голосов.

– Она выкарабкается…

– Нет… нет… Бюттнер, пожалуйста, принесите еще воды.

– Что мне сделать?

– Вот здесь, подержи…

Послышался жалобный стон, и Джини вдруг осознала, что он исходит от нее. Она начала чувствовать боль, и боль становилась все сильнее.

– О, милая. Мне так жаль. Так жаль… Как такое могло случиться?

– Феликс, прошу, перестань. Не смотри на нее так. Я боюсь.

– И правильно, бойся. Ты должна была быть там, присматривать за ней. Ты ведь мне обещала, Галина.

– Я и присматривала! Я добилась того, чтобы она работала на фабрике и чтобы другие смены ей не давали. Но, видимо, даже дурацкие матрасы набивать ей не под силу.

– Галина, такие, как она, не созданы для работы. Я помню наши первые месяцы в гетто. На ней всегда были восхитительные платья. Она была похожа на куколку.

– Да, на фарфоровую. Слишком хрупкую.

Джини медленно приходила в себя. Боль разливалась по ней, словно лава. Ей захотелось снова погрузиться обратно, в блаженную темноту.

– И где же был твой драгоценный Бюттнер, когда ее пытались забить до смерти?

– Он доставил ее сюда сразу, как нашел. Она не вернулась к перекличке, и он бросился на ее поиски. Сам привел ее в лазарет. Не смей говорить о нем плохо. Он как Шиндлер, говорю тебе. Добрый человек.

– О, конечно, Шиндлер. Тот, кто наживается на войне, не может быть добрым. А Бюттнер – тем более, ведь это эсэсовец! Он – настоящий нацист! Я ему не доверяю.

– Смотри, вот он, твой нацист, тащит ведро воды. Может, выскажешь ему свои подозрения прямо в лицо? Уверена, ему будет приятно это услышать после того, как он спас твою жену. Ты хоть знаешь, что случилось с той, другой женщиной? С Юджинией ведь могло произойти то же самое.

Что-то мокрое коснулось плеча Джини, и она застонала. Наконец ей удалось открыть глаза. Лица Феликса, Галины и Бюттнера склонились над ней.

– Что…

– Тише, милая. Пожалуйста, не говори ничего. Мы здесь. Не двигайся.

Слезы навернулись на глаза, и она уткнулась лицом в плечо Феликса.

– Все хорошо. Ты в безопасности. Галина, сестрица, не оставишь нас наедине?

Галина кивнула и отошла. Бюттнер, задержав на Джини долгий, изучающий взгляд, повернулся и последовал за ней. Они встали в углу и зашептались.

Джини увидела медицинское оборудование и койки и догадалась, что они находятся в лазарете. Вопросы роились в голове, но произнести даже слово ей было не под силу. Из глаз хлынули слезы. Ее тело горело, конечности казались чужими, неподъемными. Она попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Когда паника начала овладевать ее сознанием, она снова провалилась в небытие, но сквозь пелену успела почувствовать рядом Феликса.

Прошли минуты или часы… Ее веки дрогнули. С трудом разлепив слипшиеся ресницы, она увидела в палате Галину и Бюттнера. Они стояли в углу комнаты и молчали, не замечая, что она уже не спала. Затем Галина скользнула за ширму, увлекая за собой Бюттнера. Перед тем как они исчезли из виду, Джини заметила, что Галина взяла Бюттнера за руку. Что они задумали? В этот момент в палату вошел Феликс и опустился на край ее койки. Он нежно взял ее руку в свою и провел пальцами по спутанным прядям на лбу.

– Феликс, я… я больше не могу. Это невыносимо, я просто… не смогу, – прошептала Джини, с трудом сдерживая рыдания.

– Я знаю, милая. Мы сделали все, что могли. Хотя особо ничего и не могли…

Джини слабо улыбнулась, и Феликс прижался губами к ее лбу. Затем он встал и начал осмотр. Джини поразилась, увидев, как мгновенно переменился его взгляд – на нее смотрел профессиональный врач. Прищурившись, он внимательно изучал ее раны и синяки, осторожно надавливал на определенные участки, наблюдая за ее реакцией.

– Когда вернутся Галина и Бюттнер, попрошу их раздобыть еще тампонов и мази, – пробормотал он, погруженный в свои мысли.

Он бережно перевернул Джини на бок. Она застонала, но не воспротивилась. Пока он осматривал ее спину, она украдкой наблюдала за ним через плечо.

– Но они же здесь, Феликс. Я только что их видела.

– Что? Но где… – Феликс осекся на полуслове.

В его глазах мелькнуло удивление, которое он тут же попытался скрыть. Джини успела заметить его смущение, когда он помог ей сесть и протянул стакан воды. Она взглядом указала на ширму, за которой скрылись Галина и ее спутник. Нахмурившись, Феликс поднялся и направился туда.

Вскоре за ширмой раздался шум, и Джини услышала, как Феликс и Галина горячо спорят, говоря по-немецки. За чем же он их застукал?

Прошло несколько минут, и Джини начала ощущать странное беспокойство. Она попыталась представить, как, должно быть, чувствует себя Бюттнер. Ему наверняка было неловко оказаться в такой ситуации. Она же испытывала ужасный дискомфорт только от того, что с Феликсом кто-то разговаривает на повышенных тонах. Пусть даже этим кем-то была его сестра.

Беспомощно сжав кулаки, она почувствовала острое желание защитить Феликса. Джини знала, как болезненно ранят слова Галины. Она никогда бы не подумала, что та позволит себе подобное обращение с любимым братом.

Джини не понимала, о чем они спорят, но голос Галины звучал довольно громко и жестко. Ей безумно хотелось подняться и вмешаться, но в этот момент они неожиданно вернулись.

Джини успела заметить лишь короткий жест – Феликс покачал головой и небрежно махнул рукой. Затем он опустился на край ее койки, а следом подошла Галина и села на соседнюю кровать. Бюттнер застыл между ними, сцепив руки за спиной.

– Ты мне не отец, понял? – прошипела Галина, глядя на брата.

– Судя по твоему поведению, тебе нужны два отца, – Феликс тяжело вздохнул.

– Пожалуйста, говорите на понятном всем нам языке, – попросила Джини.

– Бюттнер не говорит по-польски, так что «всем нам» не получится, – возразила Галина.

– Говоря о нас, я имела в виду нормальных людей, – горько усмехнувшись, отчеканила Джини.

– Да как ты смеешь… – взвилась Галина.

Она вскочила, схватилась за металлическую раму кровати и нависла над лицом Джини, словно хищник над добычей.

– Галина, она еле живая. Оставь ее в покое! – предостерег Феликс.

Галина неохотно отпустила изголовье койки, но продолжала неотрывно смотреть на Джини.

– Ну ты и стерва! И как мой брат мог в тебя влюбиться? Я всегда считала его самым умным в семье.

– А ты тогда кто? Дура? Или просто эгоистка? – огрызнулась Джини.

Глаза Галины сузились, она угрожающе придвинулась к Джини, держа одну руку за спиной. Вдруг, словно передумав, она обернулась и кивнула Бюттнеру. Джини не упустила мимолетной улыбки, адресованной нацисту, и с отвращением отвернулась.

– Знаете что? Вам обоим стоит быть со мной полюбезнее. Меня защищает Бюттнер, и вам бы тоже не помешало заручиться его поддержкой. Он помогал нам все это время, но если вам не нужна такая помощь…

– Нет, Галина, конечно, нужна. Мне просто интересно, какова ее цена, – перебил Феликс.

Галина вскинула руки вверх и горько рассмеялась.

– Об этом я сама позабочусь, дорогой брат. Пойдем, Бюттнер, мы уходим.

Она развернулась и направилась к выходу. Бюттнер внимательно посмотрел на Джини и Феликса и затем прошептал Феликсу по-немецки:

– Ваша сестра такая темпераментная. Это впечатляет.

Он подмигнул им, чем вызвал у Джини полное недоумение. Быстро развернувшись, он вышел из комнаты и последовал за Галиной, шагая по длинному коридору. Стук его каблуков становился все тише. Как только его фигура скрылась из виду, Джини с ужасом посмотрела на Феликса.

– Это что сейчас было?..

– Негодяй… Я бы его убил. А потом еще раз – просто за то, что он нацист, – голос Феликса дрогнул, и он вдруг коротко рассмеялся.

– Не могу поверить, что нам только что подмигнул эсэсовец. Что он сказал напоследок? – с кривой улыбкой спросила Джини.

– Его впечатляет темперамент Галины. Я даже не знаю, как на это реагировать. Поблагодарить его за то, что он считает мою сестру такой интересной? Я имею в виду… эх… – Феликс опустил голову на подушку и прижался к Джини, ища утешения. – Дорогая, а ты не хочешь остаться со мной в лазарете, когда поправишься? – неожиданно спросил он.

– Как это? Все время тут быть?

– Все время не получится. На фабрику все равно придется ходить. Но вместо того чтобы спать в бараке с другими женщинами, ты могла бы приходить ко мне. Нам будет легче вместе.

– А разве можно? У нас не будет неприятностей?

– Никто не заметит. А Бюттнер… похоже, пока предпочитает закрывать глаза.

– Ты серьезно? Но ведь это слишком опасно.

– Я боюсь не меньше твоего. Просто… я не хочу быть без тебя.

Джини закрыла глаза. Ей опять вспомнились Галина и Бюттнер. Их отношения, какими бы они ни были, представляли гораздо большую опасность. Так что, возможно, Феликс был прав. Если слова, сказанные Эстер в бараке, были правдой и им и правда суждено умереть, то, по крайней мере, она хотела прожить это время рядом с ним.

* * *

Каждую ночь она просыпалась от собственного крика. Тело, охваченное дрожью, билось в конвульсиях, терзаемое ужасными кошмарами. Феликс гладил ее, шептал слова утешения, убаюкивал, пытаясь вернуть ее в объятья сна. Но боль, въевшаяся в кости и мышцы, пульсировала, словно назойливый сигнал к перекличке, пронзая до самого нутра. Он вновь и вновь молил ее уснуть, но сон не шел. Тревога росла, ведь она ни разу не встретила в лазарете Эстер. Конечно, наставница могла быстро поправиться и уже вернуться на фабрику, но это объяснение казалось Джини маловероятным. Она лежала в лазарете уже неделю – видимо, Феликс отметил в ее карте более серьезные увечья, чтобы дать ей больше времени на восстановление.

Как-то раз, когда Феликс был поглощен заботой о других пациентах, в палату Джини вошла Галина, неся в руках свою пайку хлеба.

– Уф. Бюттнер сказал мне, что ты выглядишь хуже, чем прежде. Я сперва не поверила, но теперь вижу, что он прав, – Галина сухо рассмеялась.

Джини с тревогой оглядела свое тело. Да, на коже проступали зловещие сине-черные пятна. Правда, Феликс, когда был с ней, ее внешний вид никак не комментировал.

– Живого места на тебе не осталось! Боже милостивый, твое лицо… Опухло, раздулось, а цвет… Просто ужас.

– Спасибо за комплимент, – проворчала Джини.

Галина, небрежно бросив хлеб Джини, наблюдала, как та с жадностью набросилась на кусок. Жуя, сквозь набитый рот, она пробормотала слова благодарности.

– Да не за что. Но оставим твой внешний вид. Скажи лучше, как ты себя чувствуешь? Только честно, – в словах Галины мелькнуло что-то похожее на сочувствие. – Я своему брату не доверяю, слишком уж он носится с тобой. Так что решила справиться сама.

Джини невольно улыбнулась. Неужели Галина пытается быть милой?

– Понемногу становится легче. Но все еще больно… И спасибо за хлеб, я правда очень благодарна, – ответила Джини как можно более дружелюбно.

Она подумала о наставлении Феликса: однажды вечером, когда они лежали бок о бок на узкой больничной койке, он посоветовал Джини быть поласковее с Галиной. Она права, им надо поддерживать с ней хорошие отношения, чтобы Бюттнер продолжал благоволить им. Однажды этот нацист уже спас жизнь Джини, и Феликс верил, что он сделает это снова, если потребуется. Бюттнер рисковал многим, чтобы вырвать ее из лап смерти, и было бы непозволительной глупостью пренебрегать этой возможностью.

Хоть это было непросто, Джини постаралась выдавить из себя искреннюю улыбку. Галина в ответ только фыркнула.

– Ой, не надо меня обманывать. Ты прекрасно знаешь, что я здесь только из-за Феликса. На самом деле мне совершенно безразлично, что с тобой происходит.

– Как мило, – сухо отозвалась Джини.

– Так вот, я люблю своего брата. Мы всегда были близки, и он всю жизнь обо мне заботился. Но теперь, по какой-то непонятной мне причине, он любит тебя и попросил присмотреть за тобой. Вот я и присматриваю. Так что не думай, что это из любви к тебе. Все только ради моего брата. Понятно?

– Первого предложения было вполне достаточно. Необязательно было продолжать. Мне все предельно ясно, – ответила Джини, закатив глаза.

Теперь, по крайней мере, они честно обсудили взаимную неприязнь. Хотя Галина, похоже, не собиралась останавливаться. Она еще не высказала всего, что у нее накипело.

– Так вот, больше никаких глупостей! Как можно было опоздать на перекличку? Это же верх идиотизма!

– Погоди! Я тут ни при чем! Все из-за того тупого нациста! Он специально нас задержал. Не надо винить меня в том, что меня же и избили.

– Неважно. Просто будь осторожнее. Ты не видела Феликса, пока лежала без сознания. Он… На него смотреть было страшно! Чуть с ума не сошел. Я не хочу, чтобы он снова так страдал. Так что, прошу тебя, довольно глупостей.

– Ясно, – резко ответила Джини.

Галина, вздохнув, поднялась. Джини проводила ее взглядом и заметила Бюттнера, стоявшего в углу комнаты. Они склонили головы друг к другу и зашептались.

Вздохнув, Джини откинулась на подушку. Как же все это абсурдно. Чья любовь переживет эту войну – ее с Феликсом или Галины с Бюттнером? А может, не так уж важно, кто из них уцелеет, главное – что такая любовь существует? Ведь если нацист смог полюбить еврейку, значит, у мира еще есть надежда на спасение.

* * *

Джини больше не могла оставаться в лазарете, но, несмотря на это, Феликс продолжал заботиться о ее выздоровлении. Каждый вечер она тайком пробиралась в его комнату, где он бережно обрабатывал ее раны. Хотя на самом деле единственным лекарством, в котором она нуждалась, была его близость.

Это было опасно. Если бы в бараке обнаружили ее отсутствие при перекличке, последствия были бы непредсказуемы. Но любовь действительно оказалась сильнее страха.

Каждую ночь она проводила с Феликсом в лазарете, гадая, знает ли об этом Бюттнер. Он стал чаще попадаться ей на глаза, иногда даже появлялся на фабрике. Но если он и догадывался об их тайне, то не подавал виду. Чаще всего он даже не смотрел на Джини, но его молчаливое присутствие действовало успокаивающе. Порой, проходя мимо, он успевал украдкой ей подмигнуть.

Позже Феликс рассказал, как Бюттнер спас ее: нашел, доставил в лазарет и обеспечил чистой водой. Галина же напоминала об этом при каждой встрече, подчеркивая, что Джини обязана помнить, какому риску подверг себя Бюттнер, и жить так, чтобы его усилия не пропали даром.

Встав на ноги, Джини вернулась к своей работе. Тачки с дровами и трупами приходилось таскать все чаще. Тело еще ныло от побоев, любое движение отзывалось мучительной болью. Каждый раз, нагибаясь и поднимая что-нибудь с земли, она сжимала зубы, чтоб не застонать. Она отчаянно боролась с ужасными воспоминаниями о том чудовищном избиении, но боль не давала забыть об этом ни на мгновенье.

Больше всего на свете она ненавидела таскать трупы. Феликс пытался научить ее отстраняться, видеть в мертвеце лишь материю, напоминать себе, что это уже не человек, что душа уже давно покинула эту оболочку. Но Джини не могла. Она видела лица, и жуткие образы преследовали ее по ночам. Открытые глаза, распахнутые рты, в которые бесцеремонно забирались насекомые. Обезображенные кровью, изуродованные пытками – их едва можно было назвать человеческими телами. Феликс просил Джини не думать об их прошлой жизни, ведь теперь они лишь мертвая материя. Но она не могла отмахнуться от этих мыслей, продолжая нести груз жестокой реальности, усеянной бесчисленными бездыханными телами. Отвращение вызывали эти изувеченные конечности, эта безжизненная плоть, которую она с большим трудом загружала в свою тачку. Вместе с другими узниками Джини ездила по лагерю, собирая мертвецов и перевозя их в специальный барак. Найти их было не сложно: комендант, известный своей жестокостью, любил бесцельно палить во все стороны, повсюду оставляя за собой горы трупов. Каждый раз, заслышав стук копыт его коня, Джини старалась держаться подальше. Она понимала, что, проезжая по лагерю, он готовит им новую ношу. Но еще хуже было стоять на посту у виселицы. Загружая еще не остывшие тела в тачку под бдительным надзором охраны, Джини приходилось собирать всю волю в кулак, чтобы не выдать слабости и удержаться на ногах.

Когда ей выпадало доставлять стройматериалы к площадке, Джини чувствовала, как старые раны оживали, отзываясь новой, острой болью. Напряжение сковывало мышцы, кости ныли. Они продолжали возводить новые бараки, и Джини не понимала зачем. Каждый день из лагеря увозили нескончаемые партии заключенных, и ей казалось невероятным, что их место тут же занимают новые узники. Неужели в мире еще остались евреи? И все же лагерь продолжал расти.

Однажды вечером Джини захотелось поделиться своими мыслями с Галиной. В последнее время она так часто сталкивалась с ней в лазарете, что невольно стала думать, будто та тоже там ночует. Сама Джини, конечно, этого не видела, но стала замечать снующего туда-сюда Бюттнера. Неужели он теперь проводит ночные обходы?

– Скажи, ты знаешь, зачем мы строим все эти новые бараки?

– Вечно ты жалуешься, – отрезала Галина. – Радуйся, что у тебя вообще есть работа.

– Да, но я должна работать на фабрике, а не таскать стройматериалы. Я думала, Феликс просил тебя за этим проследить.

– Просил. Но я здесь не комендант, – проворчала Галина.

Джини бессильно опустила голову на руки. Неужели жизнь здесь никогда не станет легче?

Галина устало вздохнула и выпрямилась.

– Они постоянно улучшают лагерь, потому что сами не знают, когда это пригодится. Но детская площадка и полностью оборудованная кухня не означают, что мы ими воспользуемся.

– То есть новые бараки здесь только для вида?

– Не все. Но некоторые… вполне возможно. – Галина принялась задумчиво рассматривать свои ногти.

Джини сжала кулаки. Они изнуряют себя работой, чтобы лагерь выглядел красиво? Это абсурд. Раньше мысль о том, что хоть что-то из этого принесет пользу, помогала переносить труд. Теперь казалось, что все напрасно.

Мысли закрутились в бешеном вихре. Джини схватилась за волосы, сердце стучало. Что она здесь делает? Какой смысл во всем этом? Каждый день – новые мучения. Она чувствовала, как тонет в этом кошмаре.

– Юджиния, успокойся. Я тебе когда-нибудь рассказывала, как мы с Бюттнером познакомились?

Вопрос Галины вывел ее из тупого оцепенения. Галина не упускала возможности упомянуть о Бюттнере, но эту историю она еще не слышала. Джини помотала головой и внимательно посмотрела на Галину.

– Я тогда только попала в канцелярию. Многие офицеры уже знали, что я говорю по-немецки. И позволяли себе такие наглые высказывания, которые твоим неокрепшим ушам лучше не слышать. Но как только немцы выходили на улицу, я начинала осыпать их самыми изощренными немецкими проклятьями, ругала на чем свет стоит. Желала им всем провалиться в ад.

– О да, легко могу себе это представить, – усмехнулась Джини, и в глазах Галины вспыхнул озорной огонек.

– Так вот, однажды он вошел через черный ход. Я никогда раньше не видела, чтобы им пользовались, даже не подозревала, что он куда-то ведет. А у Бюттнера стол стоял как раз у этой двери. И он слышал каждое мое слово.

– Вот это да! Он очень разозлился?

– Не особо. Сказал, что у меня неплохо подвешен язык, ну я возьми и отпусти непристойную шутку про язык… Ну, ты понимаешь.

– Фу, хватит, – отмахнулась Джини.

Но Галина вдруг рассмеялась.

– А потом он переставил свой стол в большой зал, где сидели обычные сотрудники. Все были в шоке, даже его начальство, а Бюттнер, между прочим, был довольно высокопоставленным офицером. Но никто не посмел ему перечить. Теперь мы сидели совсем рядом и постепенно стали все больше общаться. Осмелев, мы уже не просто перекидывались парой слов, а начали вести друг с другом полноценные беседы. Не только о работе, но и о жизни. Он такой… умный. Вдумчивый. Добрый. И такой красивый…

– Ладно, я поняла, – пробурчала Джини.

Она подняла руки в защитном жесте, надеясь, что Галина прекратит рассыпаться в комплиментах в адрес Бюттнера.

Но Галина продолжала говорить и, к изумлению Джини, все это время улыбалась. Она никогда прежде не видела ее такой счастливой.

– Эта война – настоящая катастрофа, – произнесла Галина. – Но надежда есть всегда. Нельзя позволить Гитлеру одержать верх над нами. Подумай, ты ведь нашла Феликса в гетто. Значит, ты представляешь себе всю силу любви.

Она скрестила руки на груди, а Джини, словно зачарованная, робко кивнула. Она не до конца понимала смысла слов Галины, но пообещала себе поразмыслить об этом.

– Вы тут, похоже, почти подружились? Или мне лучше не мешать? Могу сделать вид, что ничего не было, – послышался веселый голос Феликса, который мгновеньем ранее просунул свою голову сквозь занавеску.

Джини заулыбалась. Прыжок – и он уже рядом с ней, аккуратно, чтобы не задеть ее раны, присел на койку. Он начал нежно массировать ей голову, и Джини принялась постанывать от удовольствия, вторя ритму его пальцев. Да, у него были руки настоящего пианиста.

– Ну что, братец, все пациенты еще живы? – поддразнила Галина.

– Более или менее. Но на сегодня прием окончен. Прости, Галина, хочу немного побыть наедине с женой, – с озорной улыбкой пояснил Феликс.

Галина поднялась без особого энтузиазма, но, уходя, бросила на них примирительный, понимающий взгляд. Джини с улыбкой повернулась к Феликсу. Он нежно коснулся ее губ поцелуем, и она крепко обняла его, полная благодарности за еще одну ночь, которую они проведут вместе.

* * *

– Феликс. Феликс! Ты здесь? – разорвал сонную тишину чей-то голос.

Джини, застонав, провела ладонью по животу мужа. Кровать была тесной, но им не нужно было много места, чтобы согреться в объятиях друг друга. Она снова закрыла глаза, прижавшись щекой к его плечу.

– Феликс, – пробормотала она. – Мне же нельзя тут быть.

– Знаю, милая. Я пойду посмотрю, что происходит.

– Может, мне спрятаться?

– Нет, кажется, это старший врач. Оставайся здесь. Ты так прекрасна по утрам, когда просыпаешься.

– Хм, хотела бы я себя и чувствовать так же.

Феликс нежно поцеловал ее в нос и осторожно высвободился из ее объятий. Он быстро оделся и исчез за перегородкой. Джини приподняла голову и прислушалась.

– Доктор, рад вас видеть. Нужно что-то подготовить?

– Нет. Сегодня без инъекций. Во всяком случае, пока. Но есть кое-что другое.

Долгая пауза посеяла в Джини сомнение: неужели они ушли? Но тут снова послышался приглушенный голос старшего врача:

– Прибыл новый транспорт. Слухи ходили давно, но теперь все подтвердилось. Я спросил у заведующего, когда ожидать следующую партию узников, и он сказал, что не скоро, потому что сначала – «большая отправка». Феликс, надо что-то делать. Использовать наш шанс.

– Наш шанс? Что вы предлагаете? Перелезть через электрическую ограду? – с горечью усмехнулся Феликс.

– Нет, мы проведем операцию, – твердо ответил доктор.

– Оперировать здоровых? Вы сошли с ума?

– Феликс, вы не поняли. Мы инсценируем операцию по удалению аппендицита у Джини и моей жены. Тогда они не попадут в этот транспорт.

– И вы думаете, они поверят?

– Да. С твоим знанием немецкого и моим опытом… у нас все получится. Мы просто обязаны, Феликс. Я не переживу, если потеряю жену.

– Я тоже, – тихо ответил Феликс.

Не в силах больше слушать, Джини с головой укрылась одеялом. Мысль о разлуке с Феликсом была невыносима – он был ее защитником. Па велел ей держаться Феликса, и она обязана слушаться.

Она села и, подтянув колени к груди, уткнулась в них лицом. Хотелось заплакать, но слезы не шли. Вместо этого она начала тихонько раскачиваться вперед-назад, пока знакомые руки не обняли ее, и тогда она, обессилев, позволила себе раствориться в этих объятиях. Так они и пролежали до утренней сирены и лишь тогда разошлись.

* * *

Лагерь превратился в ад. Эсэсовцы зверели с каждым днем. Комендант метался по лагерю и расстреливал всех подряд. Хлеба давали меньше, в бараках свирепствовали инфекции. Грузовики подъезжали часто, увозя людей в неизвестность. Джини больше не ночевала в бараке и не знала, какие слухи ползут по лагерю. Однажды она увидела, как женщину схватили и бросили в кузов. Муж в отчаянии бросился к ней, но его оттащили. Джини пронзила леденящая мысль: они оба обречены.

В тот же миг она подумала о Феликсе. Любая участь не страшна, пока они вместе. Она бы затащила его в этот грузовик, лишь бы быть рядом. Но за ней грузовик не придет – они не покинут Плашов. Феликс повторял это снова и снова, и она ему верила. По лагерю шептались о «поезде смерти», но Джини отказывалась это понимать, отгоняя от себя страшные мысли.

– Феликс, я так хочу есть, – прошептала она. – Неужели они хотят, чтобы мы умерли с голоду? В этом их план?

– Не думаю, любимая. Мы нужны им для работы. Мои золотые руки и твоя доброта слишком ценны, чтобы тратить их впустую.

Феликс озорно улыбнулся, наклонился и поцеловал ее.

– Может, и так, но я все еще безумно голодна, – повторила она.

– Я знаю. Я что-нибудь придумаю, вот увидишь.

Они смотрели друг другу в глаза, и Феликс едва ощутимо, кончиками пальцев, выводил беззвучную мелодию на ее бедре.

Джини не хотела идти на фабрику, но Феликс мягко вытолкнул ее за дверь, одарил еще одним поцелуем и вернулся в лазарет. Словно тень, она побрела на фабрику и, придя, бессильно опустилась на свой стул. Голод сковывал движения, но она старалась работать проворно, как и всегда с того ужасного дня.

С новой коллегой она почти не общалась. Да и зачем? Они работали молча, быстро, и так прошел день.

Во время перерыва Джини побежала обратно в лазарет. Она распахнула дверь в его комнатушку.

– Феликс… Что это у тебя? – глаза Джини расширились, а рот наполнился слюной.

– Вот, возьми.

– Это что, сон? – спросила Джини, опускаясь на койку.

Сияя, Феликс протянул ей буханку хлеба. Она благодарно приняла ее, и он церемонно поклонился, словно галантный официант, чем вызвал у нее приступ заливистого смеха.

– Где ты ее достал?

– Неважно.

– Важно, если у нас будут из-за этого неприятности. Феликс, я…

– Все в порядке. Я выменял хлеб на кольцо. Не волнуйся, любимая. Ешь.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными изумления и благодарности. Это кольцо – подарок отца, она знала, что оно значило для него. Но теперь у них была целая буханка! Большего счастья она себе и представить не могла.

Прощаться с Феликсом было всегда мучительно. Но сегодня ее желудок был полон, и на губах играла довольная улыбка. Она нежно поцеловала его и крепко сжала в ладонях его руки.

– Я люблю тебя.

– А я тебя еще сильнее.

– Это невозможно.

Она приподнялась на цыпочки, даря ему еще один поцелуй. С тихим вздохом обвила его шею руками, прижимаясь всем телом. Через пару мгновений он бережно оторвал ее от себя и легонько оттолкнул. Она обернулась, одарив его прощальной улыбкой через плечо. В следующую встречу она его ни за что не отпустит.

* * *

– Почему ты так долго? Разве не слышала сигнала сбора?

Джини обернулась. Галина. Должно быть, прибежала прямо из канцелярии. Рядом с ней, устало кивая, шла ее мать.

– Я как раз собиралась на фабрику. Нам опять на казнь?

– Похоже на то. Пойдем, мама, надо спешить.

Галина потянула ее сквозь толпу, подгоняемую охранниками и злобным лаем овчарок.

В воздухе повисло странное напряжение, на лицах узников застыл ужас непонимания. Что происходит?

– Это не к виселице дорога.

– Так и есть. Ничего не понимаю, – с тревогой отозвалась Галина.

Их нещадно гнали вперед, прочь от бараков и от Феликса, туда, где Джини никогда раньше не бывала. Она крепко сжала руку Галины.

– Вот и он.

Джини недоуменно уставилась на женщину, процедившую это, и обменялась молчаливым взглядом с Галиной.

– Кто? – нахмурилась Галина.

– Поезд смерти.

У Джини перехватило дыхание, и она в ужасе огляделась. Не может быть…

– Не бойтесь, девочки. Все будет хорошо, – попыталась успокоить их мать Галины.

Но вид зловещего поезда вызывал у Джини леденящий ужас. Она медлила, как и многие вокруг. Но отступать было некуда. Солдаты с дубинками подгоняли их, заставляя двигаться в очереди. Они ползли вместе со всеми вперед, пока один из охранников не выхватил мать Галины и не втолкнул ее в соседнюю колонну.

– Мама! Мама, нет! – надрывно закричала Галина.

– Галина, где ты? – донесся в ответ отчаянный крик матери.

Галина заголосила, по ее щекам полились слезы, но Джини потянула ее дальше. Вокруг царил такой хаос, что крики невестки тонули в общем шуме. Оглянувшись, Джини увидела в том же ряду, что и мать Галины, еще одну пожилую женщину и старого хромого мужчину. Неужели их сортировали по возрасту?

– Бюттнер! – кричала Галина.

Они уже почти добрались до поезда, а Галина все не унималась:

– Бюттнер!!!

Джини повернула голову и с облегчением выдохнула, завидев Бюттнера. Он стоял у вагона, куда загоняли людей, и, если кто-то медлил, легонько подталкивал их дубинкой, а кому-то даже помогал подняться, ухватив их под мышки.

Галина и Джини уже подошли совсем близко к поезду. Они пытались сопротивляться натиску толпы, но их неумолимо подталкивали вперед, пока они не оказались прямо перед Бюттнером.

– Бюттнер, куда мы едем? – спросила Галина.

Он избегал ее взгляда.

– В Аушвиц.

Джини пожала плечами. Аушвиц… что это значит? В который раз она пожалела, что Бюттнер не говорит по-польски.

– Пожалуйста, найди мою маму. Ищи ее, любовь моя. Найди ее, – умоляла Галина.

В ее голосе звучало такое отчаяние, какого Джини никогда раньше не слышала. Если уж Галина так боялась, то Джини опасалась худшего вдвойне.

Она подняла глаза на Бюттнера, но тот внезапно исчез. На его место подошел другой охранник и втолкнул ее в вагон. Следом за ней, напирая, шли другие стражники. Галина вцепилась в дверь вагона так, словно от этого зависела ее жизнь. Людей становилось все больше, но Галина не отходила. Одной рукой она прижимала к себе Джини, а другой держалась за дверной проем. Она высовывала голову наружу, не переставая звать Бюттнера.

Джини гадала, знают ли другие об их связи – точнее, об их «отношениях», как говорила Галина. Невестка явно не сдерживалась, забыв о мерах предосторожности.

– Бюттнер! Найди мою маму! Пожалуйста, найди мою маму! – голосила она.

Но сколько бы она ни звала, он так и не появился. В передних вагонах двери с оглушительным треском начали захлопываться, словно решая судьбу запертых в них людей. Надежда вернуть мать Феликса и Галины оставила Джини – их вагон тоже вот-вот запрут. Она закрыла глаза и положила голову на руку Галины. Хотя дверь вагона все еще была приоткрыта, духота стояла невыносимая, дышать было очень трудно – что же будет, когда ее закроют? Никогда еще она не чувствовала себя такой беспомощной.

Джини услышала, как в соседнем вагоне заскрипел замок, к ним же еще продолжали заталкивать людей.

– БЮТТНЕР! Бюттнер, пожалуйста… пожалуйста!

Крики Галины потонули в общем вопле ужаса. Сквозь полузакрытые глаза Джини видела, как медленно захлопывается их дверь.

Конец. Сейчас их запрут. В отчаянии Джини присоединилась к общему вою. Остались считаные мгновения до того, как двери сомкнутся.

Но в последний момент в вагон втиснули какую-то женщину.

– Мама! – закричала Галина, бросаясь к ней.

Она крепко обняла свою мать. Джини, ошеломленная, уставилась в проем дверей – там стоял Бюттнер, молча провожая взглядом закрывающиеся железные створки.

Полная темнота окутала их, и крики ужаса стали еще более неистовыми.