1942 год

Следующие несколько недель Джини жила как в тумане. Стоило ей подумать, что теперь, после встречи с Феликсом, ее жизнь наконец наладится, как все вдруг стало намного хуже. Расставание с бабушкой напоминало ей ампутацию. Последним воспоминанием о бабуле стал ее пронзительный, полный отчаяния крик. Казалось, он безжалостно вытеснил из памяти все предыдущие эпизоды их совместной жизни. Домой бабушка так и не вернулась.

Тем временем Феликс выкраивал каждую свободную минуту, чтобы встретиться с Джини, и для нее эти моменты казались мгновениями в раю. Они вместе прогуливались по улицам гетто, ходили по магазинам, покупая продукты для своих семей, Феликсу даже разрешалось водить Джини в кофейню.

Она тоже старалась быть рядом с ним как можно чаще, особенно во время его выступлений на сцене. Каждый раз она сидела рядом и слушала его бесподобную игру: какую бы музыку ему ни заказывал посетитель, он ее знал. А если кто-то не мог вспомнить название своей любимой песни, то просто напевал мотив, и Феликс тут же подхватывал мелодию и начинал ее играть.

Девочка обожала находиться в кофейне. Однажды Генри, друг Феликса, рассказал ему, что Джини без конца смотрит на его руки. Наверное, влюбилась, предположил он. Когда же сам Феликс, широко улыбаясь, спросил у нее об этом, она лишь пожала плечами и промолчала.

Джини стала приводить Феликса на вечеринки, которые по-прежнему устраивались каждую неделю у нее в квартире, познакомила его со своей семьей и друзьями. Ей так хотелось, чтобы бабушка тоже увидела его, она бы непременно им гордилась.

Ей было приятно наблюдать, как Феликс общается с ее семьей, а когда он играл с маленькой Халинкой, Джини просто таяла от счастья.

Дядя Давид уже переехал в другую квартиру, которая располагалась на той же улице; Джини и ее семье вскоре также предстояло покинуть их жилище. Увы, не по своей воле.

Посреди ночи в квартиру вдруг ворвались орущие охранники и вытолкали всех на улицу. В этот раз переезд был гораздо более сумбурным: всех разбудили, не дав собраться, и погнали в неизвестном направлении. Джини была вне себя от ярости, сонная, она не понимала, что происходит, видела лишь, что ее туфли покрываются липкой уличной грязью.

Времени собрать хоть какие-то пожитки им не дали; сколько бы мама ни уговаривала суровых охранников, все ее попытки оказались бесплодными. Их довели до какой-то лачуги с двумя темными каморками. Сидя на грязном голом полу этой ужасной квартиры, Джини поверить не могла, что это будет их новым пристанищем. Квартира была отвратительной, оставаться здесь было немыслимо. И все же они остались.

В углу стояла маленькая печка-буржуйка, такая старая и замызганная, словно ее выкопали из окопа. Дети спали в одной комнатушке, родители – в другой. Стены жилища были сколочены из голых досок, и лишь одна стена была кирпичной – тут проходила граница гетто. В ту ночь Джини горько плакала, пока не уснула.

* * *

– Людей без конца забирают. Представить не могу, куда немцы их всех девают. С одной стороны, может, и неплохо, что народу становится поменьше, но хотелось бы, чтоб на кафе это не отразилось, да, Феликс?

Джини с улыбкой взглянула на друга, а тот взял в свою ладонь ее пальцы и коснулся их губами. Затем, сложив руки на столе, он задумчиво оглядел зал кофейни.

Они сидели в укромном уголке, поскольку у Феликса был перерыв. Теперь родители Джини стали охотнее отпускать ее в кафе, ведь Феликс был совершеннолетним, и они ему доверяли.

– Просто… Эти бесконечные выстрелы, лай собак. Кажется, этому не будет конца. Как же я скучаю по нашему дому. Ненавижу дыру, в которой мы теперь вынуждены жить.

Феликс потягивал свой кофе и, казалось, не слушал Джини. Пальцами он отстукивал какой-то ритм на ее ладони. И вдруг заговорил, едва слышно:

– Знаешь, до всего этого я учился на медицинском, но так и не смог определиться, кем я хочу быть – музыкантом или врачом. Я люблю и то, и другое, каждое по-своему. Когда пришли немцы, я вступил в ряды добровольцев, но, разумеется, почти сразу оказался в плену. Да и что мы могли со своими метлами и лопатами против их оружия? Зрелище, наверное, было жалкое. В лагере для военнопленных всех студентов-медиков определили санитарами. Я ухаживал за солдатами, и странное дело: я занимался тем, что люблю, но делал это для людей, которых ненавижу.

– Феликс…

– Знаю, любимая. Наверное, я не должен ненавидеть немцев, ведь твоя семья определенным образом связана с Германией, там жили твои родственники. Так вот в какой-то момент я узнал, что некоторых заключенных готовят к освобождению, и тогда… я тайком внес себя в список и попал сюда, в гетто. То, что я встретил здесь тебя, примирило меня с утратой прежней жизни. Конечно, у нас никогда не было роскошного жилья. Да и здесь мы с родителями и сестрой ютимся в больнице и нам почти нечего есть. Кроме кровати, дивана и пианино у нас ничего не осталось. Теперь ты, наверное, понимаешь, почему я предпочитаю проводить все время здесь, в кафе.

Феликс устало подмигнул ей.

Джини не переставала удивляться, как после всего пережитого ему удается оставаться таким спокойным и даже шутить. Сама она могла весь день кипеть от злости, если на обед у них на столе не было горячего супа.

– Ты же знаешь моего дядю Давида? Когда встретишь его, не говори, что это я тебе рассказала: его жену Бетти забрали. Девочки остались совсем одни, живут неподалеку, на нашей улице. Конечно, их квартира не похожа на ту дыру, в которой теперь ютимся мы, но они же, считай, сироты, совершенно беспомощные. Ни слова не знают по-польски, так что мама каждый день ходит их кормить. Удивительно, как она находит в себе силы этим заниматься. Я имею в виду, заботиться о них, несмотря на то что дядя Давид всех бросил. Теперь еще и его жена пропала…

– Джини, мне так жаль. Да уж… Теперь каждый раз, выходя на улицу, боишься, что тебя схватят. Говорят, всех вывозят в какое-то место получше, якобы чтобы тут нам было просторнее.

– Может быть… Я слышала, как мама и Па пересказывали друг другу эти слухи, но, похоже, они сами в это не очень-то верят.

– Что бы ни случилось, мы будем вместе, – пообещал Феликс и коснулся поцелуем ее руки.

Щеки Джини вспыхнули ярким румянцем. Они поднялись из-за стола, держась за руки. Глаза у обоих сияли.

– Мне пора на сцену, подождешь или пойдешь домой? Если что, я загляну к тебе после концерта.

Джини не смогла вымолвить ни слова и только кивнула. Когда Феликс ушел, она глубоко вздохнула.

Он был… почти идеален. Воевал в польском сопротивлении. Па говорил, что туда отправлялись только самые отважные. И к тому же изучал медицину! Как можно быть таким совершенным? Конечно, Джини любила музыку не меньше Феликса, но для нее она должна была стать скорее профессией. А у него сердце было таким огромным, что в нем находилось место и для музыки, и для медицины. Она не понимала, как можно совмещать любовь к таким разным вещам. Но разве это было чем-то плохим?

Бабушка всегда твердила, что Джини должна выйти замуж за человека с достатком. Феликс вполне мог нажить состояние и как врач, и как пианист. А еще он играл на аккордеоне, и, хотя Джини не особо любила этот инструмент, в его руках он звучал словно ангельская флейта.

Она определенно нашла того, кто ей нужен. Ее любовь к Митеку была всего лишь детской влюбленностью. Теперь она повзрослела, и время наивных грез прошло. Феликс был настоящим мужчиной, а она – женщиной. Именно так она начала себя ощущать, особенно с тех пор, как получила возможность посещать кафе без разрешения родителей.

С Сильвией она больше не встречалась, как и с остальными подругами. Без прежней квартиры ее семья больше не могла устраивать шумные вечеринки, а других мест для приемов не было. Джини постоянно мучилась вопросом, смогут ли они когда-нибудь встречаться и танцевать, как раньше.

Все вокруг шептали о скором конце войны, ища в этом объяснение тому, что жизнь в гетто становилась все невыносимее. Дядя Давид был одержим манией преследования: он предостерегал каждого встречного, призывая всех как можно скорее бежать из гетто. Мама даже решила, что он тронулся умом после того, как его жену забрали.

Джини была рада, что ее двоюродные сестры жили так недалеко, ведь маме, да и самой Джини, ежедневно приходилось носить им еду. Совсем одни, ни слова по-польски – девочки вызывали у нее острую жалость. По крайней мере, у них было что поесть. Ведь многие обитатели гетто страшно мучались от недоедания и вынуждены были просить милостыню. Джини старалась не выходить на улицу без надобности – там постоянно кого-то избивали или даже расстреливали. По ночам выстрелы и беспрестанный лай собак не давали уснуть.

Но хуже всего было то, что одна из стен их квартиры граничила с другой, внешней жизнью. Из-за этой стены доносились звуки обычной жизни. Все как в прошлый раз.

Конечно, там тоже шла война, и ту реальность можно было назвать нормальной лишь в сравнении с жизнью в гетто. Иногда Джини садилась, прислонясь щекой к холодному кирпичу, и жадно ловила звуки города. Она представляла себе лица – улыбающиеся, беззаботные. Людей, которые спешат домой и притворяются, что все хорошо, – как некогда делали члены ее собственной семьи. Когда грусть подступала к горлу, Джини гнала ее прочь. Ведь у нее, в отличие от Лилли и Хельги, были родители. В этом кошмаре и она, и маленькая Халинка, и Юрек могли считать себя счастливчиками.

* * *

Так прошел еще один год, и Джини, казалось, смирилась с монотонностью своего существования в гетто. Редкие встречи с Феликсом стали для нее лучом надежды – благодаря им месяцы тянулись не так мучительно.

Однажды, придя в кафе, она присела рядом с ним за пианино. Кофейня была еще закрыта для посетителей, и Феликс репетировал Мендельсона, сосредоточенно перебирая клавиши.

– Не пойму, зачем тебе столько заниматься. Я не знаю никого, кто бы играл столь безупречно.

Феликс легонько толкнул ее плечом и бросил на нее лукавый взгляд, не прерывая игры. Вдруг он, вскинув брови, нарочно взял несколько фальшивых нот.

– Ты ведь специально! – не сдержалась Джини.

– С чего ты решила? Может, само получилось. Твоя красота меня отвлекает.

– Вот уж вряд ли. Непохоже, что тебя вообще что-то может отвлечь.

– Еще как может, – ответил он. – Например, когда твоя нога прижимается к моей.

Смутившись, Джини опустила взгляд: под роялем их ноги действительно соприкасались. Она попыталась отодвинуться, но Феликс рассмеялся, обнял ее за талию и притянул ближе, продолжая играть одной рукой. Покраснев, она уткнулась носом в его плечо.

– Как же приятно тебя обнимать, – прошептал он. – И как жаль, что мне нужны обе руки.

– Ты невозможен, – улыбнулась Джини.

– Зато честен. Мне бы хотелось, чтобы они всегда были заняты вот так.

– Боюсь, ты хочешь слишком многого.

– Но меньшего ты и не заслуживаешь, – совершенно серьезно ответил Феликс.

Джини посмотрела на него, слегка приоткрыв рот. Он подмигнул ей и снова сосредоточился на клавишах.

Она наслаждалась каждой секундой, проведенной с ним. В его присутствии она чувствовала себя по-настоящему живой. Джини мечтала видеть его чаще, но Феликс разрывался между работой в больнице и музыкой, и времени на встречи почти не оставалось.

Когда он закончил играть, Джини в который раз восхищенно подумала, что он – особенный. Эту мысль она, разумеется, оставила при себе. И тут ее внезапно пронзила другая, леденящая душу мысль.

– Они забирают все больше людей, – тихо сказала она. – Так много уже исчезли… А что, если?.. – Джини невольно вздрогнула.

– Что, если они придут за мной? – спокойно отозвался Феликс. – Не придут. Я для них слишком ценен. Они дали мне это понять.

Джини нахмурилась.

– Что это значит? – медленно спросила она. – Получается, моя семья для них вовсе ничего не значит?

– Ну что ты! Ради всего святого, нет. Я не так выразился, любовь моя. Я лишь хотел сказать, что им известно о моих талантах. Так что они даже пытаться не будут.

– Но…

– Никаких «но». Вот увидишь.

Глаза его загорелись, и Джини почувствовала, будто он весь наполнился музыкой. Феликс снова повернулся к роялю, и под его пальцами зазвучала легкая, веселая мелодия. Его руки двигались свободно и уверенно, без единой заминки. Он вдруг начал играть быстрее, меняя аккорды так, словно они сами складывались в новую мелодию, и неожиданно запел нараспев:

Рассмеявшись, Джини схватила его за руку.

– Что-то не верится мне, что ты растолстеешь. А что там насчет домика с садом?

– Будем жить в нем, дорога-а-я! – во весь голос пропел Феликс, запрокинув голову.

– Тссс! – Джини оглянулась, проверяя, не услышал ли их кто-нибудь. – Это что, правда песня такая?

– Конечно, раз я ее пою! – заявил Феликс, нарочно вытягивая последнюю ноту и закончив мелодию шумным, эффектным пассажем.

Захлебываясь от смеха, Джини уронила голову ему на плечо. Феликс повернулся к ней, и она заметила, как его грудь вдруг начала часто вздыматься. Кончиками пальцев он приподнял ее подбородок и заглянул прямо в глаза.

– Я на тебе женюсь. И хочу, чтобы ты сказала об этом своей маме. Слышишь, Юджиния Гизела Вайн? Я на тебе женюсь, – прошептал он.

Джини чуть не соскользнула с банкетки. Сердце в груди трепыхалось, как пойманная бабочка. Прежде чем она успела осознать происходящее, его губы коснулись ее губ – коротко и осторожно. Джини вздрогнула и отстранилась.

– Подожди… ты серьезно? – заикаясь, спросила она.

– Абсолютно.

– Но… как? Когда? Почему? Подожди, что?..

Феликс рассмеялся, обнял Джини и крепко прижал к себе.

– Ты забыла про «кто», «кому» и «где». Это тоже важные вопросы.

– Феликс!

– Ладно, ладно. – Он стал серьезным. – Джини, любовь моя, я уверен в своих чувствах к тебе. Может, это быстро. Может, наивно. Может, безрассудно. Но в этом безумном мире нельзя отпускать то, что по-настоящему важно. За любовь приходится держаться. И я готов за нее бороться.

Джини нервно сглотнула. Феликс часто шутил, но сейчас в его голосе не было ни тени иронии. Он говорил серьезно. И она – тоже – была влюблена в него всерьез.

Феликс мягко улыбнулся и провел пальцем по ее щеке, стирая слезу. Затем снова взял ее за подбородок и поцеловал. С тихим вздохом Джини позволила себе раствориться в его объятиях.

Они целовались, обнявшись, Феликс коснулся губами ее шеи, а она осторожно положила ладони ему на грудь. Вдруг тишину прорезал резкий кашель. Джини вспыхнула и поспешно отвернулась.

Усмехнувшись, Феликс жестом подозвал Генри, который стоял неподалеку и явно забавлялся происходящим.

– Ну что, Джини? – сказал он. – Вот, при свидетеле объявляю: пора сообщить твоим родителям радостную новость.

– Прямо сейчас? – растерялась Джини. – Я думала, мы немного подождем…

В глубине души она знала, что хочет быть с Феликсом. Но слово «брак» казалось чем-то далеким, почти нереальным – тем, что случается уже потом, во взрослой жизни. А ей ведь всего семнадцать. И все же она давно привыкла заботиться о семье, да и в школу больше не ходила. Возможно, она и правда взрослее, чем думает.

Феликс легко поднял ее с банкетки и повел к выходу.

– Эй, погодите! – крикнул им вслед Генри. – А как же мы будем играть без лучшего пианиста во всем гетто?

– Лестно слышать, дружище, – отозвался Феликс. – Но мне срочно нужно уладить один свадебный вопрос с этой юной леди. Это ненадолго. Ты же знаешь, я умею быть убедительным.

С этими словами он вышел из кофейни, напоследок оглянувшись и хитро подмигнув другу.

Джини уловила озорной блеск в его глазах и вдруг подумала, о чем он сейчас размышляет. Почти бегом он потащил ее за собой, и она, смеясь, последовала за ним. Кратчайшим путем они направились к ее дому.

* * *

Разговор Феликса с ее родителями прошел именно так, как она ожидала, и завершился тем, о чем она мечтала, хотя состоялся он не дома. Вернувшись в квартиру, родителей они не застали. Им открыли только Юрек и Халинка, которые с любопытством высунули головы из комнаты, услышав стук в дверь, сколоченную из грубых, неотесанных досок.

Джини поначалу сильно занервничала, когда Феликс предложил ей самой дождаться родителей и прийти с ними прямо в кофейню, где он будет ждать. Но в итоге все обошлось. Втроем они без особых проблем миновали бдительных охранников, и, войдя в кафе, Джини увидела в самом дальнем углу столик, за которым их уже ждали Феликс и его родители. Сияя от счастья, она схватила маму за руку и потянула ее к своему новоявленному жениху.

– Добрый вечер. Спасибо, что пришли, – с искренним теплом сказал Феликс.

– Что происходит? Все в порядке? – сразу спросил отец.

Джини тревожно сжала ладонь Па. Он молчал, и тень беспокойства на его лице пугала ее. К счастью, Феликс поспешил прервать неловкую паузу:

– Простите, что все так внезапно. Но в нашей ситуации промедление – не лучшая тактика.

– Промедление? В каком смысле?

Напряжение повисло в воздухе и сгустилось до предела. Джини молящим взглядом просила Феликса покончить с этим тягостным вступлением, но он лишь опустил взгляд на свои ладони, едва сдерживая озорную улыбку.

Взгляды ее родителей были прикованы к его губам, и он с явным удовольствием пользовался властью над их вниманием. Он умел нагнетать атмосферу – это был его природный дар, который он нередко использовал во время выступлений. Именно так когда-то он пленил Джини. Сейчас же она с трудом удерживалась, чтобы не толкнуть его локтем.

С притворным смущением он взглянул на ее родителей из-под длинных ресниц.

– Простите меня за прямоту, но ваша дочь пробудила во мне чувства, о которых я прежде не знал. Я думаю о ней днем и засыпаю с мыслями о ней ночью.

Джини покачала головой и откинулась на спинку кресла. Она украдкой взглянула на Па, но тот лишь строго посмотрел на нее, давая понять, что сейчас не время для шуток.

Феликс продолжил, уже без пауз:

– Когда я увидел, как Джини смотрит на меня, я понял, что одним лишь взглядом она способна заставить меня почувствовать себя самым важным человеком на свете. Я всегда жаждал признания и любви и нередко искал их в музыке или в учебе, но во взгляде Джини я увидел то, что искал всю свою жизнь. Когда она смотрит на меня, ни один концертный зал не может сравниться с этим ощущением. Ее любовь наполняет меня счастьем, и я надеюсь суметь ответить ей тем же. Я не хочу ничего иного, кроме как разделить с ней свою жизнь. Поэтому прошу у вас руки вашей дочери.

Феликс замолчал и посмотрел на Джини сияющим взглядом. Он не отрывал от нее глаз, пока говорил, словно обращался только к ней одной, и каждое его слово глубоко отзывалось в ее душе. Она и представить себе не могла, что способна пробудить в ком-то такую силу чувств. Опустив глаза, Джини подумала: как ей это удалось? Ответ нужно было найти как можно скорее: она мечтала пробуждать в нем эти чувства каждый день.

– Феликс, мы тронуты вашим предложением, – неуверенно сказал Па. – Но сейчас, боюсь, не самый подходящий момент для свадьбы. Мы всегда считали, что Джини стоит окончить консерваторию, прежде чем думать о замужестве.

– А что с того, что я нашла себе мужа раньше? – горячо возразила Джини. – К тому же война вот-вот закончится, разве нет?

Воцарилось неловкое молчание. Джини вопросительно обвела взглядом всех присутствующих. Разве не они твердили о скором окончании войны?

– Ты права, – наконец сказал Па. – Война закончится через несколько месяцев. Иначе и быть не может. Ладно. Подождем окончания войны и устроим вам пышную, незабываемую свадьбу – такую, какой вы оба заслуживаете. Феликс, ты закончишь учебу, Юджиния – консерваторию. Откроешь собственную практику, у тебя появятся пациенты – и тогда поженитесь.

– Все это прекрасно, но я хочу обручиться с ней здесь и сейчас, – спокойно, но твердо ответил Феликс.

– Хорошо, тогда сейчас объявим о помолвке, а свадьба – после войны. Согласны?

– Замечательно! – весело воскликнул Феликс и хлопнул ладонью по столу.

Джини покраснела от его шаловливой улыбки.

– Да, это чудесно, – ответила она отцу и с нежностью посмотрела на Феликса.

Он, не в силах сдержаться, потянулся через стол к ее руке. Джини чувствовала на себе пристальный взгляд родителей, но сейчас это не имело значения. Они помолвлены. И однажды обязательно поженятся. Она была самой счастливой девушкой на свете.

* * *

– Ну и ну! Картошечка! Наконец-то! А то все картошка да картошка. Спасибо, мамуля, огромное.

– Да, очень остроумно, Юрек. Может, в следующий раз сам соизволишь что-нибудь приготовить?

– Нет уж, спасибо. Боюсь, изобразить на лице страдания такого масштаба мне будет не под силу, – пробурчал в ответ Юрек.

– Это что, комплимент такой?

Джини сердито взглянула на брата и передала Халинке котелок и ложку, бесцеремонно вырвав ее у Юрека из рук. Все протесты брата были проигнорированы. Халинка жадно набросилась на картошку – Джини едва успела заправить ей за уши непослушные прядки волос, чтобы они не попали малышке в рот.

– Так, давайте-ка поживей. Мне еще нужно успеть отнести обед нашим кузинам.

– Ну вот еще! Нам самим едва хватает.

– И что? У них даже мамы нет. Как они, по-твоему, должны выживать?

– Могли бы польский выучить…

Джини замерла, потом посмотрела на Юрека и медленно обвела его презрительным взглядом. Потом спокойно забрала у Халинки котелок с ложкой и принялась за картошку сама. Все-таки Юрек – совсем еще ребенок!

– Знаешь, может, тебе самому немецкий выучить? Вот Феликс, например, знает польский, немецкий, иврит, да еще и латынь. А ты? Если на то пошло, ты и по-польски как следует говорить не умеешь.

Джини успела проглотить лишь половину картофелины, когда что-то ударило ее по затылку. На пол с глухим стуком упал ботинок Юрека, и Джини в изумлении уставилась на него.

– Ты… ты только что швырнул в меня ботинком? Тебе сколько лет?

– Ненамного меньше твоего. Но мне, по крайней мере, не придется выходить замуж за старика.

– За старика? Феликсу всего двадцать один. И не надо меня обманывать. Я прекрасно знаю, что он тебе нравится. Он же постоянно играет с тобой в твои дурацкие игры.

– Да, но лишь потому, что ты со мной теперь не играешь.

Вздохнув, Джини вытерла рот рукавом и поднялась на ноги.

– Так, я пошла к Лилли и Хельге. А вы оставайтесь тут. И радуйтесь, что вам пока ни за что не надо отвечать.

Ворчание Юрека Джини продолжала слышать даже на улице. Наверняка будет нудеть теперь до самого вечера, пока Па не вернется домой и не положит конец этому безобразию.

Какой же он все-таки неблагодарный! Как он смеет обзывать Феликса? Ведь это лучшее, что случилось с их семьей в эти темные времена. Он – их надежда, их будущее. Если все пойдет хорошо, то однажды он сможет обеспечить их всех. По дороге к Лилли и Хельге Джини буквально кипела от злости, но, возможно, это было к лучшему – никто на улице не осмеливался подойти к ней слишком близко. Па велел ей быть осторожной, говорил, что люди стали воровать друг у друга на каждом шагу. Обычно еду девочкам носила мама, но теперь, поскольку после помолвки Джини можно было считать совсем взрослой, ей доверили это ответственное дело. Она спешила, стараясь как можно скорее дойти до дома девочек, как вдруг за поворотом мелькнуло знакомое лицо.

Дядя Давид стоял в дверном проеме, ссутулившись, и о чем-то разговаривал с молодой парой. Этот зловонный угол представлял собой чудовищную свалку – мусор вперемешку с трупами копился тут неделями, и его вонь разносилась далеко по округе. Джини поверить не могла, что в таком месте можно вот так стоять и о чем-то беседовать.

Она уже хотела заговорить с дядей, но тот, словно загнанный зверь, нервно оглянулся через плечо, не замечая ее. Он выглядел встревоженным, и Джини, инстинктивно отступив за угол дома, решила понаблюдать за ним.

Оба собеседника, оживленно жестикулируя, что-то рассказывали дяде Давиду. Затем парень передал ему буханку хлеба, достав ее из-под полы потертой куртки. Целую буханку! У Джини потекли слюнки.

Дядя, спрятав хлеб за пояс, пожал им обоим руки. Пара поспешно скрылась в переулке, а он направился прямо к тому месту, где пряталась Джини. Наверное, лучше показаться, решила она и вышла из своего укрытия. Столкнувшись с ней, он вздрогнул от неожиданности и схватился за сердце.

– Боже мой… Джини! Что ты здесь делаешь?

Улыбка Джини медленно сползла с ее лица. Дядя Давид был таким… другим. Его глаза были широко раскрыты, налиты кровью, а плечи нервно вздрагивали. Руки судорожно шарили за поясом, а сам он казался каким-то невменяемым.

– Дядя Давид, я… А что ты здесь делаешь? – с любопытством спросила Джини.

– Что ты, что твоя мама! Работаю, в отличие от твоих родителей, что же еще?

– Но почему эти люди дали тебе хлеб? Может, поделишься с нами? – робко попросила Джини.

Она попыталась заглянуть ему за спину, но он отступил и тихо, натянуто засмеялся.

– Люди дают мне… кое-что, чтобы я их защищал. К сожалению, этот хлеб не для меня. Моя работа сложная, Джини, я знаю, это трудно понять. Но, я смотрю, у тебя и так еды хватает! – резко выпалил он, указывая на горшок в ее руках.

Джини почувствовала, как гнев медленно закипает внутри, когда вспомнила о скудной порции картошки, предназначенной для ее кузин. Она снова внимательно посмотрела на дядю.

– Это для твоих дочерей. Но если ты разгуливаешь тут с целыми буханками хлеба, может, мне стоит сказать маме, чтобы она больше не передавала…

– Нет! Нет, я имею в виду… Джини, прошу тебя. Девочки и так натерпелись с тех пор, как их мама… ушла. Нам сейчас важна любая помощь. Я люблю своих малышек, поэтому мне приходится встречаться с людьми во всяких странных местах вроде этого. Ты же не расскажешь маме? Ты ведь такая взрослая, я знаю, ты меня понимаешь, – чуть ли не шепотом произнес дядя Давид.

Джини кивнула, польщенная его словами. Хорошо, что он заметил, как она повзрослела. Теперь он сможет доверять ей свои секреты, и она никому его не выдаст.

Дядя Давид, похлопав ее по плечу, поспешно удалился.

Джини поскорей помчалась к убежищу Лилли и Хельги. В голове у нее роились мрачные фантазии: а как могло быть иначе? Ведь дядя Давид выглядел как настоящий шпион, ровно как говорила ее мама. Она поскорее отогнала от себя эту мысль – быть такого не может, ведь он защищает свой народ! Самое меньшее, что она могла для него сделать, – это позаботиться о его дочерях.

– Тук-тук, это я. Открывайте!

Сквозь щель между досками блеснула пара огромных голубых глаз. Дверь со скрипом отворилась, и Джини одарила девочек теплой улыбкой. Перед ней, хлопая глазами, стояли два взъерошенных птенчика – ее кузины. Ночевал ли их отец дома? Она гадала об этом, глядя на их неухоженный вид. Этим крохам явно нужна материнская забота.

Скрестив ноги, Джини уселась на утрамбованную землю, служившую в их жилище полом. Девочки молча разглядывали ее, в их глазах читалось любопытство и симпатия. Джини улыбнулась. Она всегда чувствовала, что нравится этим малышкам.

– Дома никто не понимает, как я устаю. Ведь я готовлю еду на всю нашу ораву. Бабушки нет, она все еще в отпуске, вы же помните, как она уехала? А нас с вами и без нее пятеро. Даже восемь, если считать родителей, потому что они вообще-то тоже хотят есть, когда приходят с работы. Правда, иногда еда заканчивается раньше, чем они успевают добраться до дома, – приговаривала Джини, глядя на девочек.

Она протянула котелок сначала Лилли, чьи глаза казались больше и голоднее. Присев на корточки, малышка с жадностью набросилась на картошку.

– Я знаю, вы не понимаете ни слова, но это неважно. Все равно кроме Феликса и родителей меня никто не слушает. Юрек сказал, вам нужно учить польский. Что скажете?

Хельга не отрывала глаз от котелка, и Джини, улыбнувшись, хлопнула себя ладонью по лбу.

– М-да… Может, Юрек и прав… Ничего не понимают. Ладно, забудьте. Не говорите ему, что я так сказала. Хотя о чем я говорю…

Дождавшись, пока кузины доедят принесенное угощение, Джини приобняла их обеих, а затем, чуть отклонившись, начала посылать им воздушные поцелуи. Лилли притворялась, будто ловит их в воздухе, а Хельга, заливаясь смехом, пыталась выхватить их у Джини из рук. Джини, засмеявшись, хотела сказать, что поцелуев хватит на двоих, но не стала – они бы все равно не поняли.

По дороге домой она прижимала к себе пустой котелок. Возвратившись в квартиру, она с удивлением обнаружила там родителей.

– Мама! Что случилось? Вы так рано.

– Просто мы очень соскучились. По всем вам, – объяснил Па, заключив Халинку в объятья и слегка ее пощекотав.

Джини с опаской покосилась на Юрека. Он прильнул к матери и даже не удостоил Джини взглядом. Тяжело вздохнув, она повернулась к отцу:

– Мы можем поговорить наедине?

– Конечно, дорогая. Я только об этом и мечтал весь день. Давно не слышал твоего прекрасного голоса.

Джини взяла его за руку, а он обнял ее за плечи. Дойдя до спальни, Джини обернулась и тихонько застонала.

– У нас тут даже двери нет. Никакого личного пространства, Па!

– Зато наша семья близка как никогда. Лучше узнаем друг друга.

– Куда уж лучше, – нахмурившись, пробормотала Джини.

Ухмыльнувшись, отец сел на матрас.

– Дорогая, не переживай. Мама играет с детьми. Они так увлечены игрой, что им явно не до нас, никто ничего не услышит.

– Очень хорошо, потому что речь как раз пойдет о них. Юрек просто сводит меня с ума, Па! Он становится похож на бабушку, без конца придирается к моей стряпне. И никогда не помогает. Ни разу! Я одна все время делаю то, что говорит мама. С Халинкой вроде полегче, но она уже не такая бойкая, как раньше. Мне даже порой отчитать ее не за что, потому что она вообще перестала нас задирать!

– Задирать? Позволь узнать, что ты имеешь в виду? – спросил Па, хитро подмигнув.

– Да не смейся ты! Это правда; ты же знаешь, какая она была. Раньше она постоянно проказничала, так было весело, а теперь – ничего. И Юрек перестал быть милым. Я больше не могу выносить эту вонючую лачугу, так еще и от них никакой помощи не дождешься. Па, мне все надоело. Я с Феликсом уже пять месяцев как помолвлена, думала, все станет лучше, но теперь… я не знаю.

– Джини. Понимаю, тебе тяжело. Может, дело в том, что мы все немного на взводе? Ты пойми, так долго, нос к носу – такого у нас еще не было. Даже в горах, во время зимних каникул.

– Возможно… Но сколько можно вести себя как дети малые?

– Ну так они же и есть – дети. Часть нашей семьи. И потом, все мы немного дети. Но нам нужно держаться вместе. Особенно сейчас. Знаешь, мне вот что пришло в голову… Юджиния, помнишь свои лыжные ботинки?

– Мои… ботинки? Конечно, помню? А что? Кажется, я их оставила на прошлой квартире. Мы же не поедем кататься в ближайшее время, Па? Или у тебя сюрприз для меня? – она весело улыбнулась.

– Покататься было бы очень кстати. Но нет. Я захватил лыжную обувь с собой, когда нас вышвыр… Когда мы переехали сюда. Вот, смотри.

Он порылся в скудном багаже, сваленном в углу. Джини изумленно ахнула, когда он выудил оттуда ее черные лыжные ботинки, сшитые из толстой кожи.

– Да уж, нелегко, наверное, было таскать их туда-сюда.

– Не страшно. Юджиния, я хочу, чтобы с этого момента эти ботинки всегда были на тебе. Слышишь? Никогда их не снимай. Куда бы ты ни пошла, будь в ботинках. Поняла?

– Конечно, Па. Но зачем?

– Не важно. Просто сделай это для своего Па, хорошо? Я прошу тебя. Пожалуйста.

Джини в изумлении смотрела, как он опустился перед ней на колени, помог влезть в ботинки и крепко завязал шнурки. Он никогда не выглядел таким несчастным. Его поникшая голова и молящий звук в голосе, когда он произнес это «пожалуйста», заставили Джини подчиниться и не снимать ботинки всю ночь.

* * *

– Нет, Джини, – тихо, но непреклонно произнесла мать. – Я уже говорила.

Вздохнув, Джини обернулась, стоя на пороге квартиры.

– Ну, мама…

– Сегодня ты в кофейню не пойдешь. Мы это обсуждали. Только если Феликс сможет забрать тебя отсюда и потом проводить обратно.

– Но он не может, ты же знаешь! Сейчас в больнице, а потом у него сразу выступление! Так нечестно. Па, ну скажи ей, – взмолилась Джини.

– Послушай, что говорит мама. Это для твоего же блага, – мягко сказал отец. – Никуда сегодня не ходите, еду девочкам я занесу сам, после работы. А вы оставайтесь здесь. И не ругайтесь. Можете поиграть в прятки, давно ведь не играли, правда?

Джини и Юрек обменялись недоуменными взглядами.

– Ты серьезно? Здесь? – Джини обвела взглядом скудную обстановку. Смотреть было буквально не на что.

– Совершенно серьезно. Представь, какое интересное испытание – найти себе здесь подходящее укрытие.

– Может, нам в щелях между досками прятаться? – язвительно произнес Юрек.

– Проявите изобретательность. Хорошего дня! – игриво сказал отец.

Джини проводила родителей взглядом, полным досады. Они, как всегда, весело помахали ей на прощание. Ярость кипела в ней от осознания того, что весь день теперь придется торчать в этой дыре. Но тут она заметила, что Юрек и Халинка уставились на нее глазами, полными надежды. Они явно забыли о недавней перепалке и теперь глядели на сестру в нетерпении, готовые начать игру. Джини глубоко вздохнула и тоже решила позабыть об обиде.

До нее вдруг дошло, что для них, запертых в этой лачуге каждый день, даже такая убогая забава, как прятки, – глоток свежего воздуха. Ей вдруг стало стыдно за свое раздражение. Смирившись, она закрыла глаза и начала считать. Ее голос звучал все радостнее, когда она выкрикивала… три… четыре… пять… По комнате раздался топот четырех детских ног. Что-то упало со стола, покатилось по полу…

На лице Джини медленно расцветала улыбка.

* * *

Война все не заканчивалась, и ситуация продолжала неумолимо ухудшаться. Но только не для Джини. Для нее все только начиналось. Семьи наконец сообща приняли важное решение: им с Феликсом необходимо пожениться как можно скорее. Шли месяцы, а война и не думала стихать, так что тянуть со свадьбой не имело смысла. Все больше людей исчезало, пропадало без вести, кругом постоянно слышались выстрелы. Феликс порой шутил, что скоро сможет написать симфонию из грохота нескончаемых залпов. Приближалось одиннадцатое октября – в этот день Джини должна была стать женой своего любимого Феликса. Подготовка шла полным ходом.

Большую часть хлопот взял на себя дядя Давид. Он уговорил своего немецкого друга переправить ему кое-что из мебели, и тот каким-то чудом сумел доставить эти вещи в Краков. Персидский ковер, роскошная кровать – большая, как с особым ударением отметил дядя Давид, «для двоих», – несколько других предметов интерьера и рояль Бехштейн, на который Джини не могла смотреть без слез: он слишком явно напоминал ей о ее собственном рояле, увезенном из их любимого дома.

Всю мебель доставили в больницу, ставшую теперь постоянным пристанищем для Феликса. Вечером накануне свадьбы дядя Давид навестил Джини в их убогой лачуге и, заговорщицки подмигнув, сообщил ей, что все готово к торжеству и в том числе их брачное ложе. Она стыдливо отмахнулась от него, а мама сдержанно поблагодарила и закрыла за дядей дверь. Затем она отправила Джини в постель, желая, чтобы та выглядела как можно более отдохнувшей в свой знаменательный день.

Конечно, уснуть Джини удалось не сразу, разные мысли не давали ей покоя, она страшно волновалась. Ей хотелось, чтобы свадьба стала настоящим праздником, и она даже пригласила Митека, чтобы тот увидел, как красиво они отметят это событие.

В сотый раз прокручивая в голове детали предстоящего торжества, Джини наконец задремала. Это был сон без сновидений, от которого она очнулась, лишь когда кто-то сильно потряс ее за плечо.

– Юджиния! Проснись немедленно!

– Что такое? – сонно пробормотала Джини.

Она протерла глаза и села на кровати. Рядом сидел Па. Он тяжело дышал, его глаза были широко раскрыты, а губы казались тонкими, еле начертанными линиями. Джини никогда не видела его таким, и ее охватила тревога.

– Что-то случилось? – спросила она с испугом.

– Случилось! Ты не надела ботинки, хотя обещала!

Все еще не до конца проснувшись, Джини взглянула на свои ноги. Обычно она всегда надевала ботинки, но сегодня ей так хотелось выспаться, а громоздкая обувь совершенно не способствовала хорошему сну.

– Но, Па, я же сплю. А они такие большие, да еще и грязные. В постели они мне совершенно не нужны, – постаралась объяснить Джини.

Па положил обе руки ей на плечи и посмотрел на нее с решимостью.

– Ты ошибаешься, Юджиния. Ты обещала мне, что будешь носить их всегда. Или «всегда» – это только до ночи?

– Нет, но…

– Или «всегда» – за исключением тех случаев, когда тебе не хочется? Ты так легкомысленно относишься к своему обещанию относительно «всегда»?

– Ну, Па…

– Ты должна носить свои ботинки, Юджиния. Постоянно. Ты поняла меня?

Джини растерялась. Ей казалось диким надевать лыжные ботинки – да и вообще обувь – в постель. Это было неудобно, а спать в тесноте на узком матрасе рядом с Юреком и Халинкой и так было крайне некомфортно.

Но, увидев, как встревожен Па, она кивнула. Отец облегченно вздохнул и слегка ссутулился. Джини прижалась к его груди и крепко обняла его. Она продолжала сидеть так, пока его дыхание не стало ровным.

Затем она попыталась снова заснуть, но ботинки мешали: они тянули к земле не только ее ноги, но и мысли.

После долгих, мучительных часов беспокойной дремы она увидела, что за окнами наконец забрезжил рассвет. Наступил день ее свадьбы. Самый светлый день в ее жизни.

Он промелькнул, как один миг. Как только мама, Халинка, Лилли и Хельга закончили колдовать над ее прической и облачили ее в одно из самых красивых маминых платьев, Джини вышла из дома. Маленькие кузины бережно придерживали подол ее одеяния. Оно было чуть великовато, но идеально подходило для такого торжественного случая.

Они вышли во двор, где обычно играли свадьбы. Церемонии проходили здесь так часто, что хупу – свадебный балдахин на четырех столбах – уже не убирали. Немцы редко заглядывали в этот тесный, пропитанный затхлостью уголок гетто. Как правило, они предпочитали собирать людей на площади, откуда уже никто не возвращался.

Сердце Джини бешено забилось, когда взгляды всех ее родных вдруг устремились на нее. Сильвия ободряюще помахала рукой, а Юрек постарался скрыть свои эмоции за маской равнодушия. Дядя Давид вежливо улыбнулся, но никто в этот момент не сиял так ярко, как Па.

В этот миг легко было забыть о войне и об их бедственном положении. Ее семья безмерно гордилась тем, что их старшая дочь выходила замуж. Сама она грезила этим моментом с тех пор, как однажды сыграла «детскую свадьбу» в окружении Юрека и Халинки. Только теперь все было по-настоящему. И женихом был не Юрек, старательно вживающийся в роль новобрачного, а Феликс, ее настоящий суженый.

Он был прекрасен, а его радостное изумление, вызванное ее появлением, настолько окрылило Джини, что она поплыла к нему, почти не чувствуя земли под ногами. Словно по волшебству, их руки встретились, и он нежно сжал ее ладони.

– Ты выглядишь потрясающе. Как будто тебя сочинил сам Шопен.

Джини прыснула и огляделась. Все вокруг улыбались, а ее родители, склонив друг к другу головы, умиротворенно перешептывались.

Церемония прошла быстрее, чем Джини ожидала. Возможно, потому, что ее взгляд все время был прикован к Феликсу. Он был неотразим.

Разбив бокал под тихий шепот «Мазл тов!», они утонули в объятьях и поздравлениях гостей. Затем вся компания отправилась домой. Всю дорогу Феликс нежно целовал Джини в висок. Дойдя до дома, Джини обернулась к своему мужу, чтобы попрощаться, чувствуя, как сердце замирает в груди.

– Почему ты остановилась, дорогая?

– Потому что мы уже дошли, – ответила Джини, пожав плечами.

Она высвободила свою руку и открыла дверь, собираясь войти в дом, как вдруг услышала за спиной смех взрослых. Смутившись, она обернулась и встретилась глазами с веселыми взглядами родных.

– Юджиния, отныне ты замужем. Иди со своим мужем. Ты теперь его жена, – с улыбкой пояснила мама.

Джини нахмурилась, готовая возразить. Ей хотелось пойти домой вместе с Па и мамой, но Феликс снова взял ее за руку. Родители поцеловали дочь на прощание, и она, подчиняясь неведомой силе, пошла за Феликсом, потому что так, видимо, было правильно.

Когда они вошли в больницу, Джини невольно поморщилась. Она уже собиралась пожаловаться на невыносимый запах, но тут Феликс крепко обнял ее и повел в дальнюю комнату, где дядя Давид уже расставил для них привезенную из Германии мебель.

Несмотря на шикарную обстановку, комната оставалась ужасной. Грязные стены пестрели подозрительными пятнами, а из больничного отсека, располагавшегося прямо за дверью, доносился невыносимый запах мочи. Джини почувствовала себя дурно и уже собиралась спросить Феликса, можно ли ей вернуться к семье. Но, прежде чем она успела это сделать, он посмотрел на нее с дерзкой улыбкой, и ее сердце дрогнуло.

– Джини, ты знаешь, что происходит в брачную ночь?

– Ну да, Когут, наша служанка… она немного мне рассказала…

Джини залилась краской, отводя взгляд. Ее сердце колотилось так сильно, что, казалось, Феликс мог услышать его биение. Тут она ощутила, как на ее плечи опустились две сильные, но нежные руки. Подняв голову, она увидела в сияющих глазах Феликса что-то новое, незнакомое. Он смотрел на нее с обожанием, словно она была той самой нотой, без которой величайший шедевр Шопена оставался бы незаконченным. Охваченная внезапным волнением, Джини вдруг почувствовала, как подкашиваются ноги.

Замерев, он нежно провел рукой по ее волосам, откинув их со лба. Его горячее дыхание, коснувшееся ее уха, пробежало по позвоночнику волной дрожи.

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Я всегда буду рядом.

От этого откровенного шепота у нее перехватило дыхание. Он пылко поцеловал ее, прижимаясь всем телом. Джини закрыла глаза, чувствуя, как его трепетные прикосновения, несмотря на всю нежность, раскрывают глубину его желания.

– Я люблю тебя еще больше, – прошептала Джини в ответ.

Губы Феликса коснулись ее щеки. Он откинул голову назад, и она увидела, как в его глазах разгорается пламя.

– Это невозможно… И сейчас я тебе докажу, – выдохнул Феликс.

Джини удивленно вскинула брови, но он не дал ей опомниться. Подхватив ее на руки, он рассмеялся, услышав ее внезапный возглас.

Ощутив всю глубину его любви в его объятиях, Джини почувствовала, что весь остальной мир растворился, исчез. Остались лишь они двое. Ни смерти, ни войны – только их любовь. Как же хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно.

* * *

Их совместную жизнь в больнице трудно было назвать идеальной. Палата, заставленная мебелью дяди Давида, превратилась в полосу препятствий – каждый шаг грозил столкновением с очередным предметом. Но они приспособились. Семья Феликса ютилась в другом конце здания, в палате, которую они делили со множеством других людей. Им же досталась небольшая комнатушка, сохранившая призрачный отпечаток кабинета врача. В этом им крупно повезло. Единственной ложкой дегтя в этой новой жизни стала неприязнь Галины, сестры Феликса. Она явно не питала симпатии к Джини, хотя родители Феликса принимали свою невестку с любовью. Галина же встречала ее холодом отчуждения.

Время шло, но ситуация с Галиной не менялась. Джини не представляла, как им удастся наладить отношения. Впрочем, это не слишком ее беспокоило. Ведь у нее была своя семья – родители, брат и сестра, – и она каждый день благодарила судьбу за это.

Каждый день с самого рассвета Феликс помогал пациентам, а потом до темноты играл в оркестре в кофейне. Джини больше не могла приходить в кафе, поскольку никто не должен был видеть, как она выходит из больницы и возвращается туда. Официально она все еще жила и работала на фабрике вместе с родителями. И все же места для сожалений по этому поводу в ее душе не было, ведь теперь каждую ночь она проводила с Феликсом, своим мужем. Джини до сих пор никак не могла поверить, что она замужем.

Риск, что ее обнаружат, был велик, и Джини приходилось проявлять особую осторожность. Каждый раз, когда в больнице появлялись немцы, она, затаив дыхание, исчезала в тесной кладовке.

Иногда опасность в виде нагрянувших офицеров буквально стояла у них на пороге, но Феликсу всякий раз удавалось отпугнуть непрошеных гостей, ссылаясь на больного туберкулезом, размещенного в его комнате. Нацисты сеяли смерть, но сами панически боялись заразиться. Так что Джини была благодарна за свою выдуманную болезнь – она не раз спасала ей жизнь.

Однажды в больницу снова пожаловали немцы. Феликс, опережая их, вышел навстречу, а Джини юркнула в свое укрытие. В кладовке было невыносимо душно. Вскоре до нее донеслись приближающиеся голоса: Феликс вел двух немецких офицеров по коридорам госпиталя, по пути увлеченно рассказывая им про процедуры на языке сложных медицинских терминов, как вдруг… Внезапный выстрел заставил Джини подскочить на месте. Она бросилась к двери и распахнула ее. Там стоял Феликс: руки заложены за спину, голова опущена. А эсэсовцы, словно обезумевшие, расстреливали беззащитных больных, лежащих на койках. Других пациентов они жестоко избивали массивными дубинками, пока те отчаянно молили о пощаде.

Люди, попавшие в госпиталь, страдали от самых разных болезней. В больнице катастрофически не хватало лекарств, но персонал делал все возможное, стараясь помочь больным. Теперь же все усилия казались бессмысленными – немцы убивали всех без разбора, а за что – Джини не могла понять. Она зажала уши руками и, не отрывая взгляда, смотрела на Феликса.

Внезапно мужчины направились к кладовке. Охваченная страхом, Джини захлопнула дверь, отползла к стене и замерла, прижав колени к груди.

– Я бы не советовал вам туда заходить, – спокойно произнес Феликс.

– Разве я спрашивал твоего совета, молокосос?

– Нет, шарфюрер, я просто хотел сказать, что там мы храним необработанные инструменты. Они заразны. Даже я не вхожу в эту кладовку. Мы отправляем туда лаборанта в маске и специальном защитном комбинезоне, – объяснил он.

– Достаточно. Ясно. Свободен.

Шаги начали удаляться, сначала нерешительно, потом все увереннее. Джини сидела, затаив дыхание, не зная, можно ли ей двигаться.

– Джини, дорогая, – голос Феликса за дверью заставил ее вздрогнуть.

Ее по-прежнему била дрожь, даже когда он ворвался в кладовку и крепко обнял ее за плечи.

– Все хорошо, успокойся, – шептал он.

– Я думала… Я правда думала, что они меня найдут.

– Но не нашли ведь. Наш план работает, Джини. Просто успокойся и никуда не выходи. Мне нужно там… прибраться.

Джини молча кивнула и закрыла глаза, когда Феликс нежно коснулся губами ее лба.

И все же страх был слишком велик. Ожидание Феликса в палате, в этом душном одиночестве, казалось невыносимым. Она хотела найти утешение у родителей – у них она всегда чувствовала себя в безопасности. Сорвавшись с места, она выскользнула через черный ход на задний двор, промчавшись мимо эсэсовцев, которые уже начали окружать здание зловещим кольцом. Она бежала по улицам гетто, прячась в тени домов. Из патрульных машин выпрыгивали вооруженные люди, и с каждой минутой их становилось все больше. Что за внезапная облава? Она молилась, чтобы с Феликсом ничего не случилось. Достигнув более оживленного квартала, она замедлила шаг, смешавшись с безумной толпой. Люди бежали в панике, подгоняемые криками охраны.

Она старалась стать как можно незаметнее, протискиваясь между семьями, которые в спешке покидали свои дома. Эсэсовцы вырывали из их рук чемоданы. Детский плач, зовущий матерей, разрывал воздух, а люди цеплялись друг за друга, ища поддержки в этом хаосе. Немцы гнали их через гетто, и Джини стала свидетельницей жестокой расправы над несколькими людьми, расстрелянными на глазах толпы. Пробегая мимо кофейни, она на мгновение задумалась о дяде Давиде, но отбросила эту мысль. Происходило что-то страшное и необычное, и ей нужно поскорее добраться до родителей. Добежав до своей улицы, она сломя голову ворвалась в их убогий сарай и сквозь застилающую глаза пелену слез увидела отца, стоящего у двери.

– Па!

Она бросилась ему на шею. Отец прижал ее к себе и погладил по волосам. Оба медленно опустились на шершавый пол сарая. Джини поймала себя на мысли, что отсюда она больше никуда не пойдет. Пусть тесный, пусть убогий – но сейчас это был дом ее родителей, и ей хотелось остаться здесь навсегда. Внезапный звук, раздавшийся где-то на улице, заставил ее встрепенуться.

– Где остальные? Что случилось?

Натянуто улыбнувшись, Па помог Джини встать на ноги. Он повел ее в полумрак соседней комнаты и отодвинул в сторону назойливые коробки, обычно загромождавшие все пространство.

– Вот они.

Джини остолбенела. За высокими тюками обивочного материала для матрасов, съежившись на полу, сидела мама и укрывала руками детей. Юрек и Халинка, притихшие и бледные, смотрели на нее огромными, испуганными глазами. Не будь Юрек таким маленьким для своих двенадцати лет, им бы там нипочем не уместиться.

– Па! Что происходит?

– Они прячутся. Это должно нас спасти. Если вдруг немцы постучатся и войдут, они увидят, что кроме меня тут никого нет.

– Немцы уже давно не стучатся, – с горечью вздохнула Джини.

– Верно. Но ведь когда ты вошла, ты тоже решила, что я здесь один. Вот и эсэсовцы с полицией так же подумают.

– Да, но что случилось? Что с фабрикой? Кто там сейчас работает? – Джини помогла Халинке подняться, затем протянула руку Юреку.

Обняв брата, она с тревогой посмотрела на родителей. Отец взял маму за руки и озабоченно справился ее о самочувствии. Мама рассеянно кивнула, и Па тяжело вздохнул.

– Послушай, семью Митека забрали. Их всех увезли. Он остался совсем один.

– Боже мой! Какой ужас!

– Облавы случаются все чаще. Каждый день – минимум дважды. Что там с фабрикой, уже не важно. На работу никто не ходит. Происходит что-то непонятное. Мы подозреваем, что война близится к концу и немцы начинают паниковать.

– Бред какой-то. Если война заканчивается, они должны отпустить нас домой!

– Отпустят, как же, – язвительно проговорил Па и покачал головой.

Все обнялись, и отец повел семью в их крошечную кухню.

Они уселись тесным кружком. Мама принесла кастрюлю и начала сосредоточенно помешивать ее содержимое. Джини усадила Халинку к себе на колени.

– Похоже, нам всем нужно выйти на улицу. Мне кажется, именно об этом они сейчас кричат в свои мегафоны, – забеспокоилась Джини.

– Нет, не думаю, – неуверенно ответила мама. – Ничего такого. В любом случае мы останемся здесь. Не волнуйтесь, дети.

Юрек вопросительно посмотрел на Джини, но та лишь пожала плечами. Она уже сама не знала, чему верить.

– Как насчет картошки с горчицей? Уверена, ты страсть как соскучилась по домашней еде, да, Джини? – мама попыталась немного разрядить атмосферу.

– Да, у семьи Феликса нет столько денег на дополнительные пайки, но мы…

– Регина!

Слова будто застряли у Джини в горле, когда в дом, словно вихрь, ворвался дядя Давид. Он крепко держал за руки Лилли и Хельгу.

– Регина, нужно немедленно убираться отсюда, – выкрикнул он на безупречном немецком.

– Что случилось? Давид, что происходит?

– Нацисты намерены всех уничтожить. Надо спрятаться в канализации. Сможете взять с собой Лилли и Хельгу?

– Да, мы отведем детей туда, а сами укроемся на фабрике. Есть шанс, что они нам позволят там остаться и работать.

– Па, о чем они говорят? – спросила Джини. Она ни слова не могла понять, но чувствовала: происходит что-то необычное. Дядю Давида таким подавленным она еще не видела.

– Хорошо, просто присмотри за ними. Отправляйтесь прямо сейчас. И, Регина… я люблю тебя, сестренка.

Они крепко обнялись. Джини, взяв Халинку за руку, отступила на шаг, освобождая им больше пространства. Спустя несколько мгновений они разомкнули объятья.

– Ну же, дети. Пошли, – торопливо скомандовала мама.

Она бережно подхватила Халинку на руки, взяла Лилли за ладошку и кивнула отцу, давая понять, что ему надо сделать то же самое. Он взял Хельгу и Юрека за руки, и все вместе они вышли на улицу. Джини последовала за ними и, увидев хаос, царивший снаружи, начала хватать воздух ртом.

Люди были охвачены паникой. Они метались по улицам, а собаки злобно лаяли им вслед. Эсэсовцев было гораздо больше, чем обычно.

Пройдя немного, они свернули на незнакомые Джини улицы. Мама почти бежала, и Лилли, захлебываясь рыданиями, с трудом поспевала за ней. Люди вокруг то и дело оборачивались на малышку, словно разделяя ее отчаяние.

Вдруг все остановились. Джини от неожиданности наткнулась на спину дяди Давида и встала, потирая ушибленный нос. Па обернулся к ней и обнял за плечи.

– Джини, милая, тебе надо идти за Феликсом.

– Что? Нет, я останусь с вами. Я потом его найду. Куда мы вообще несемся? Почему все остальные бегут в противоположном направлении?

– Дядя Давид отведет тебя обратно в кофейню, а оттуда ты сама сможешь добраться до больницы, ладно? – спросил Па.

– Да, но… нет! Стойте! Я без вас никуда не пойду!

– Юджиния Нелькен! – в голосе мамы послышались стальные нотки. – Феликс – твой муж, и тебе надо вернуться к нему. Мы отведем детей в канализацию. У Давида есть знакомые, которые помогут им там укрыться.

Лилли зарыдала еще громче, и Джини озабоченно поглядела на нее.

– Нам нужно уходить как можно быстрее. Джини, детка, не бойся, мы с твоим папой останемся на фабрике, им же надо, чтобы кто-то работал. А теперь иди, скорей, – приказала мама, и Джини поняла, что спорить с ней бесполезно.

Все происходящее казалось неправильным, чужим. Родители выглядели измученными, их глаза были полны страха. Борясь с подступающей паникой, она наклонилась и прижала к себе Юрека и Халинку. Малышка обвила ее шею крошечными ручками, нежно поцеловала в щеку и отстранилась.

Джини обняла Хельгу и подошла к Лилли, чтобы попрощаться, но та, вцепившись в Па, разразилась отчаянным криком. Внезапно послышался мерный стук сапог. Джини обернулась и увидела отряд эсэсовцев всего в нескольких шагах.

Что-то внутри нее оборвалось. Поддавшись внезапному импульсу, Джини схватила Лилли за плечи и с размаху ударила ее по лицу. Та, застигнутая врасплох, мгновенно перестала рыдать и прижала ладошку к покрасневшей щеке.

Джини резко шагнула к родителям и торопливо, но крепко заключила их в объятья.

Скоро они снова будут вместе, совсем скоро.

– До встречи, – прошептала она, стараясь сдержать дрожь в голосе.

Других слов не находилось – все чувствовали себя раздавленными горем. Джини смотрела им вслед, пока их силуэты не скрылись за углом. Последнее, что запечатлелось в ее памяти, – бесстрастное лицо Халинки, глядящей на нее через мамино плечо.

– Пойдем, Джини, нельзя здесь оставаться, – глухо произнес дядя Давид.

Он взял ее за руку и повел в обратном направлении, как и велел Па.

Кофейня оказалась заперта. Джини не сразу поняла, что произошло: дядя Давид, быстро поцеловав ее в лоб, исчез за дверью, и она осталась одна. Времени на раздумья не было, и Джини бросилась в сторону больницы. Однако сделать удалось всего несколько шагов – улицы были переполнены немецкими солдатами. Где-то рядом рвались голоса, слышался лай собак. Людей сгоняли в колонны, и Джини, вытягивая шею, отчаянно искала просвет, чтобы проскользнуть к больнице.

Резкий удар сбоку втолкнул ее в плотную массу людей. Джини споткнулась, едва не упав, уткнулась в спины впереди идущих – молодой пары с двумя маленькими детьми на руках; в ответ на ее извинения они лишь устало улыбнулись. Поток людей подхватил ее и понес дальше. Джини судорожно оглядывалась по сторонам, снова и снова ища глазами Феликса.

– Направо. Направо. Налево. Направо.

Он должен быть где-то рядом. Па велел ей идти к Феликсу. Он будет в ярости, если она ослушается.

– Налево. Направо.

Очередь двигалась медленно, но вскоре Джини увидела, как в самом ее начале солдаты разделяют людей, направляя их в разные стороны.

– Направо. Направо. Направо. Направо.

Большинство шли направо. Наверное, ей тоже туда.

– Направо. Направо. Налево…

– Джини! Любовь моя, вот ты где.

Словно сквозь пелену, она увидела, как к ней пробирается Феликс. Он поспешно встал рядом с ней в очереди и, не говоря ни слова, поднес ее руку к своим губам.

– Феликс, мне так жаль, – всхлипнула Джини, чувствуя, как к горлу подступают слезы.

– Я же просил тебя никуда не уходить. Почему ты убежала? Я… Ладно, теперь это неважно, главное, мы снова вместе. Не отпускай мою руку, слышишь?

Они подошли к концу очереди, и у Джини перехватило дыхание. От солдат их отделяла стоящая перед ними молодая пара.

– Направо.

– Я врач и музыкант, – сразу же выпалил Феликс, не дожидаясь, пока предыдущая пара отойдет в сторону.

Их грубо подтолкнули налево.

Джини, расширив глаза от ужаса, смотрела на Феликса. Что это значит? Куда их ведут?

Они двигались в потоке тех, кого направили в ту же сторону. Увидев впереди больницу, Джини почувствовала облегчение. Неужели все обошлось?

Пока они стояли у госпиталя, ее мысли неустанно возвращались к родителям. Она никогда не забудет их лица, искаженные ужасом, навсегда отпечатавшиеся в ее памяти. В этих испуганных людях было трудно узнать тех, кого она так любила.

Позже ей больше всего нравилось вспоминать их прежними: счастливая, радостная семья; заливаясь смехом, все танцуют в гостиной. Мама с Халинкой на руках распевает арию из «Кармен». Юрек и Джини кружатся в объятиях Па. Друзья и родственники улыбаются, наблюдая за этим веселым представлением, ведь радость, которую дарила окружающим ее семья, заражала всех вокруг.

Как жаль, что нам не дано знать, когда мы видим кого-то в последний раз. Последний разговор. Последний смех. Последние объятья, последний взгляд. Последняя возможность прикоснуться и сказать самые важные слова. Джини обняла бы Халинку еще крепче, прижав ее к себе изо всех сил. В последний раз потрепала бы Юрека по волосам. Поблагодарила бы маму за все, за каждую минуту, проведенную вместе. Сказала бы папе, как сильно его любит, как много он значит для нее. Столько всего осталось невысказанным, столько всего не сделано. Если бы она знала. Если бы только знала.

Она никогда больше их не увидит.

Никогда.