1943 год

Есть было нечего. Не было воды. Не было даже крыши над головой. Стояла ужасная погода: почти непрекращающийся дождь лишь немного утолял жажду, но пробирал до костей. Осень надвигалась, и холод становился все злее. Джини прижалась к Галине и ее матери, пытаясь хоть немного согреться.

Сбылось то, чего она боялась больше всего. Ее разлучили с Феликсом, и теперь единственной связью с ним была его семья. Всю дорогу они держались рядом, даже Галина, все еще потрясенная тем, что едва не потеряла мать. Бюттнер позаботился о том, чтобы их отправили в поезде смерти вместе.

– Мы умрем? – неуверенно спросила Джини.

– Непременно. Не задавай глупых вопросов, – отрезала мать Галины.

Джини вздрогнула, а Галина, казалось, даже испытала облегчение от этой прямоты.

– Мама, мы не умрем. Бюттнер сказал, охранникам невыгодно, чтобы мы погибли. Нет пленных – нет работы. Их отправят на фронт. Выкарабкаемся.

Мать лишь пожала плечами:

– Гитлер безумен, но он знает, что делает. В конце концов мы все умрем.

Внезапно поезд затормозил. Двери распахнулись, и раздались грубые приказы:

– Живо, вылезайте!

Было темно и дождливо. Эсэсовцы выталкивали людей из вагонов, разделяя на две группы. Джини опустила глаза, но тут в свете фар увидела жуткую картину: на земле лежали тела погибших в поезде. Псы, словно дикие звери, рвали их на части, выгрызая куски плоти. Ближайшая к ней собака терзала маленькое тело, которое было вдвое меньше самой Джини. От оскаленных зубов и злобного рычания у Джини перехватило дыхание.

Подняв голову, Джини заметила высокие дымовые трубы.

– Так, значит, это правда? Здесь сжигают людей?

Она обернулась на голос Галины и уставилась на нее немым взглядом. Как она могла сказать такое? Но в воздухе действительно стоял тошнотворный запах гари, и Джини пришлось сплюнуть.

– Не смотрите туда. Глядите под ноги, чтобы не споткнуться, – приказала мать Галины.

Обе послушно опустили головы, и Джини, не отрываясь, принялась рассматривать свои ботинки, напоминавшие ей о любимом Па.

Под дождем колонна медленно двигалась вперед, проходя через березовую рощу. Деревья были прекрасны, они напомнили Джини о зимних каникулах в горах: через несколько месяцев вместо этой грязи здесь будет лежать пушистый белый снег. Вскоре их втиснули в крошечную комнату, полом которой служила утрамбованная земля. Они просидели на корточках несколько часов, прижавшись друг к другу спинами. Всю ночь они ждали. Ходили слухи, что здесь убивают газом, но никто не хотел в это верить. Мать Галины твердила, чтобы они не думали об этом. Было холодно, но с наступлением ночи множество тел, прижатых друг к другу, согрело помещение.

Наконец двери распахнулись, и внутрь хлынул яркий солнечный свет. Узников вывели и принялись сортировать.

– Направо. Направо. Налево.

Мгновение – и настала их очередь. Джини крепко прижалась к Галине. Нельзя допустить, чтобы их разлучили.

– Налево. Налево. Направо.

Охранники грубо втолкнули их в какое-то здание. Джини глубоко вздохнула, радуясь, что они наконец-то укрылись от холода.

– Где мама? – вздрогнув, Галина огляделась по сторонам.

– Что?

– Мама! Разве она не держалась за тебя? – закричала Галина.

Джини обернулась, но матери нигде не было. Она еще крепче сжала руку Галины.

– Я не знаю. Все произошло так быстро. Где она?

– Пойду поищу ее, – решительно заявила Галина и, высвободившись, шагнула к двери.

– Нет, Галина! Стой!

Она замерла на пороге, наблюдая, как Галина направилась прямо к надзирателю и заговорила с ним на немецком.

– Нет… нет… нет… что она делает? – пробормотала Джини.

Надзиратель что-то ответил и отвернулся. Галина на мгновение остановилась, оглядываясь по сторонам. Джини поманила ее к себе, но та лишь улыбнулась и покачала головой. Обогнув угол здания, она скрылась из виду.

– Нет, Галина! Не оставляй меня одну. Пожалуйста… пожалуйста, не надо, – умоляла Джини, вытягивая шею, чтобы разглядеть Галину среди нарастающей толпы. Люди прибывали, но Джини неподвижно стояла у входной двери. Секунды сменялись минутами. Когда, казалось, прошла целая вечность, Джини тихо заплакала. Но в этот самый момент она увидела Галину, которая бежала, волоча за собой маму.

– Как ты… – начала было Джини и потянула обеих в сторону от входа. Галина поцеловала мать и, положив руку ей на плечо, облегченно вздохнула.

– Я сказала надзирателю, что мама – отличный секретарь и ее случайно отсортировали не в тот ряд. Он велел сообщить организатору переклички ее номер, но я не так глупа, как он думает. Это же Аушвиц-Биркенау. Все знают, что тут происходит, – пояснила Галина.

– Хорошо, и что дальше? Куда ты ушла? – спросила Джини, смахивая слезы.

– Я не могла ждать, поэтому просто побежала в другое здание и забрала ее.

– И никто тебя не остановил?

Галина покачала головой, и Джини почувствовала, как ее плечи наконец расслабляются.

– Я так рада. Как хорошо, что мы…

– БЫСТРЕЕ, ЕВРЕЙСКИЕ УБЛЮДКИ! – вдруг раздался резкий крик.

Джини крепко прижималась к Галине и ее матери, пока их проталкивали сквозь двери очередного помещения. Пройдя через него, они снова оказались на улице. Перед ними высилось огромное здание, к нему уже выстроилась длинная очередь.

– Джини, не вздумай говорить, что ты моя невестка. Ты моя дочь и носишь мою фамилию. Так у нас будет больше шансов остаться вместе, – твердо произнесла мать Галины.

Джини и Галина вопросительно переглянулись, но мать лишь утвердительно кивнула. Продвигаясь вперед, они заметили под окном груду маленьких башмачков и чемоданов. Что это могло значить?

– Давай, шевелись, шевелись.

– Ползете медленнее, чем моя бабушка. А она уже давно в земле.

Джини уставилась на мужчин, стоявших поодаль, в руках у них были дубинки, похожие на те, что носили охранники в лагере.

– Они что, тоже евреи? – изумленно спросила Джини.

– Да, но только по имени. Их предки перевернулись бы в могилах, – прошипела мать Галины.

– Мама, не будь несправедливой. Это их способ выжить. Наверняка они стали жестокими из-за своей работы.

– Я сама стану жестокой, если они и дальше будут так себя вести и посмеют грубо обойтись с кем-то из этих девушек.

Их отвели в другую комнату, где приказали раздеться. Джини робко сняла с себя одежду и судорожно вцепилась в свои ботинки, пытаясь хоть как-то скрыть свою наготу. Ей было стыдно, и она вздрагивала каждый раз, когда чье-то обнаженное тело случайно касалось ее.

Она так отчаянно пыталась защитить свою неприкосновенность и удержать ботинки, что потеряла из виду Галину и ее мать. Толпа продолжала двигаться вперед, и они просто исчезли. В панике Джини обернулась. Приподнявшись на цыпочки, она попыталась найти их, глядя поверх голов других заключенных, но все было тщетно.

Они снова исчезли. Она не знала, куда идти и что делать. В конце концов она оказалась в комнате с несколькими небольшими печами, в которые мужчины забрасывали уголь. Обнаженная, Джини исступленно искала, где можно спрятаться, но бежать было некуда. Оставалось только делать то, что велели.

Некоторые женщины сели на холодный пол, другие прижались друг к другу. Страх перед тем, что ждет ее впереди, вытеснил чувство стыда за отсутствие одежды. За спинами притихшей группы женщин Джини заметила какую-то красотку, сидевшую на скамейке совершенно обнаженной и беспечно болтавшую с мужчинами в одежде заключенных.

Джини протиснулась сквозь толпу и облегченно вздохнула.

– Галина, – прошептала она и быстро пробралась через толпу других женщин к своей невестке, рядом с которой сидела мать. Джини была поражена тем, как непринужденно Галина общалась с этими мужчинами.

– Ты… забыла, что совсем голая? – прошептала Джини, оглядываясь.

Невестка с лукавой улыбкой посмотрела на нее:

– Представь, что на мне вечернее платье.

Она элегантно скрестила ноги и вздернула подбородок, как если бы в честь нее произносили тост. Мужчины сально рассмеялись.

Мама Галины нахмурилась.

– Ух, я бы этим мерзавцам… – прошипела она.

Галина откинулась назад, делая вид, что затягивается сигаретой, а Джини, съежившись, снова прикрыла грудь руками. Ее взгляд, прикованный к Галине, выдавал смятение. И все же самоотверженное бесстрашие ее невестки завораживало, против воли вызывая восхищение.

Когда их наконец вывели из здания, Джини облегченно вздохнула. Их снова выстроили в очередь, и на этот раз Джини крепко прижалась к матери Галины. Впереди, у входа, послышалось странное дребезжание, и она попыталась разглядеть происходящее. Движение было мучительно медленным, очередь разделилась надвое. Когда Джини смогла увидеть, что творится впереди, ее охватил ужас. Им брили головы.

– Галина, так нельзя! – в исступлении вскрикнула она.

– Не волнуйся, Юджиния. Вдруг лысина тебе даже пойдет.

– Это точно. Никогда не знаешь… – добавила мама Галины.

Джини, подавив протест, молча последовала за Галиной. И вот, трепеща всем телом от страха, она оказалась перед мужчиной. Не удостоив ее взглядом, он молча приступил к работе. Холодная дрожь пробежала по позвоночнику, когда ее волосы упали на землю. И тут мужчина остановился.

– Руки вверх.

Крепко держа свои ботинки, она вытянула руки над головой и наблюдала, как ее бреют со всех сторон. Оглушенная, она разглядывала свое незнакомое, исцарапанное станком тело, ощущая, как теперь его начинают покрывать какой-то странно пахнущей субстанцией.

– Для уничтожения вшей.

– Простите? Но у меня нет…

– Еще будут.

Джини поморщилась, но безропотно позволила обрызгать себя сверху донизу дезинфицирующей жидкостью.

Когда процедура была завершена и ее оттолкнули в сторону, она судорожно ощупала свою голову. Волосы заканчивались чуть выше ушей, и Джини тихо произнесла благодарственную молитву.

Держа ботинки под мышкой, она вошла в соседнюю комнату, где ее усадили на стул. Джини сердито взглянула на только что толкнувшего ее человека, но тут же сообразила, что это не еврейский заключенный из обслуги, а эсэсовец.

Она нервно сглотнула, и ее взгляд упал на чью-то ладонь, крепко схватившую ее за плечо. К внутренней стороне руки прижали какое-то странное устройство, и она невольно вскрикнула. Попытавшись освободиться от него другой рукой, она заметила, как надзиратель сделал шаг в ее сторону. Этого было достаточно, чтобы затихнуть.

Когда татуировщик закончил, надзиратель схватил ее за плечо и грубо стащил со стула. Она пошатнулась, но удержалась на ногах. Посмотрев на руку, Джини увидела вытатуированный на коже код: А26460.

– Галина, они…

– Я знаю. Какой у тебя номер? – невестка резко схватила ее за плечо.

Джини тихо застонала. Галина, казалось, с трудом сдерживала смех.

– Смотри, у меня А26462. Мы почти соседи.

Галина положила руку ей на спину и слегка подтолкнула вперед. Джини предстала перед надзирательницей, статной блондинкой в эсэсовской форме.

– Сколько тебе лет? – отчеканила на немецком надзирательница, обнажив зубы.

Джини вцепилась в свои ботинки. Видимо, женщина хотела над ней поиздеваться.

– Сколько тебе лет, девочка? – переспросила переводчица, стоявшая рядом. Джини одарила ее взглядом, полным благодарности.

– Девятнадцать, – тихо ответила она.

Надзирательница посмотрела на нее долгим взглядом, удивленно улыбнулась и что-то быстро нацарапала в своем блокноте. Переводчица подняла на нее глаза.

– Можешь идти дальше.

Джини глубоко вздохнула и продолжила свой путь. Она была единственной, у кого в руках была поклажа. У остальных не осталось ничего, кроме собственного измученного тела. У них отобрали все до последней нитки, последней ленточки для волос. Как же она была благодарна светловолосой надзирательнице за то, что та сжалилась и позволила ей оставить ботинки Па. Краем глаза, оглянувшись через плечо, она увидела, как следующая женщина заняла свое место перед ее столом.

Снова потеряв Галину и ее мать из виду, Джини почувствовала, как теряет и себя. Они вошли в комнату поменьше. Нерешительно подняв глаза, она увидела трубы на потолке. В тот же миг наступила тишина, которую разорвал лишь один, полный ужаса, голос:

– Вот оно. Сейчас начнется. Значит, это правда. Господи, помоги нам!

Джини уставилась на рыдающую соседку. Через мгновение заплакали и другие, и отчаяние охватило Джини. Она была так поглощена поисками Галины, что все остальное отошло на второй план. Но теперь панические крики и причитания других заразили ее.

– Галина! Где ты? – кричала Джини, пытаясь пересилить общий вой.

Она застряла между двумя женщинами и не могла пошевелиться. Вокруг становилось все теснее и теснее, а потом дверь с лязгом захлопнулась. Свет замерцал, и крики стали еще громче. Джини закрыла глаза, пытаясь отгородиться от всепоглощающего ужаса.

Почувствовав на плече что-то мокрое, она вздрогнула и подняла голову.

– Это вода!

– Вода?

– Вода! Да, вода!

Повсюду слышался только этот возглас, и Джини вытянула руки, подставляя лицо и тело под прохладные струи, хлынувшие на них. Она вычистила грязь из-под ногтей и провела пальцами по своим коротким волосам. Жадно ловя ртом живительный поток влаги, она ощущала истинное наслаждение. Но долгожданное очищение было недолгим, и Джини еще не успела насытиться, как их снова погнали вперед.

– Быстрее! Быстрее!

Они выбежали на улицу и приблизились к длинному столу. Женщины из обслуги протягивали им одежду. Глаза Джини расширились от ужаса, когда она развернула свой сверток. Крик застрял в горле, но она постаралась сдержать его. Нижнее белье было залито кровью.

– Быстро, жидовские ублюдки! – скомандовал чей-то голос.

Джини замерла на мгновенье, решив, что ей стоит вернуться, но ее группа уже неслась вперед, сквозь строй ухмыляющихся мужчин. Они нагло глазели на бегущих узниц, тыкали пальцами и сыпали непристойностями им вслед.

Низко склонив голову, Джини пробежала мимо четырех кирпичных зданий. Войдя в барак, она растерянно огляделась. Галины и ее матери нигде не было. Она все-таки их потеряла.

Осмотрев помещение, она поняла, что кроватей в бараке почти нет. Где же все будут спать? Пока остальные торопливо одевались, Джини взглянула на свой сверток с одеждой. Снова взяв в руки нижнее белье, она нахмурилась. Это она точно не наденет. Никогда.

* * *

Несколько дней Джини тщетно пыталась раздобыть чистое белье. В отчаянии она в который раз жаловалась Галине сквозь узкие щели в уборной – единственном месте, где они могли обменяться хоть парой слов, не опасаясь зорких глаз охранников.

– Оставь ты меня в покое со своим бельем, – проворчала Галина. – Откуда там вообще могла взяться кровь? Не знаю никого, у кого бы до сих пор шли месячные.

– Неважно, все равно это отвратительно.

– Просто надень его. Не капризничай.

– Да я не…

– Я серьезно говорю. На работе ты будешь рада, что у тебя есть хоть какое-то белье, – добавила Галина.

Джини вздохнула и опустила голову. Тяжелый смрад из дыры ударил в нос, и она поежилась. Возможно, Галина и права.

– Ну, как твой барак? – попыталась она сменить тему.

– Не лучше, чем твой, поверь мне. Тридцать шесть коек, и в каждой жмутся по пять, по шесть человек. Полный абсурд.

– У нас есть двуспальная кровать. На ней спит пятнадцать. А я оказалась на нарах, – пояснила Джини.

– Что ж, думаю, так даже лучше. Ну, надеюсь, завтра увидимся.

– Да, я тоже на это надеюсь.

Джини поднялась и натянула брюки. Уже почти выйдя из уборной, она заметила, что за щелью снова показался глаз Галины.

– Послушай, я знаю, что ты ненавидишь свою работу, но не дай им перевести тебя в комендатуру.

– Думаешь, у меня есть выбор? – прошипела Джини.

Галина задумчиво посмотрела на нее.

– Наверное, нет. А может, и есть. Просто делай свою работу хорошо, и тебя не тронут. В комендатуре хранятся досье на заключенных, и когда немцы решают, что работники канцелярии знают слишком много, их убивают и ставят на их место новых.

– То-то я смотрю, ты не рвешься там работать. Хотя тебе с твоим обаянием это бы подошло. Вполне могла бы убедить их тебя не убивать.

– Чего-чего, а обаяния у меня и впрямь хватает, – Галина хитро подмигнула.

– Я просто хотела сказать… – начала было Джини, но Галина перебила:

– Да, и еще кое-что. Держись подальше от десятого блока.

– Того, что с электрическим забором?

– Именно. Там проводят медицинские эксперименты над людьми. Попадешь туда – уже не выйдешь. Даже не подходи к нему, ясно?

– Ясно, – пробормотала Джини.

Она часто видела, как заключенные входили туда, но никто никогда не возвращался. Чувство было гнетущим, и Джини пыталась вообразить, что бы сказал Феликс, будь он рядом. Возможно, посоветовал бы представить, что там располагается лагерный цирк, в котором нацисты тайком устраивают свои представления. Голос Феликса, зазвучавший у нее в голове, заставил Джини улыбнуться. Но ее тут же снова накрыла волна отчаяния. Услышит ли она когда-нибудь его голос вновь? Джини поспешно сменила тему:

– Как твоя мама?

– Она… в порядке. Я пристроила ее в бараки, чистить сортиры. Не сахар, конечно, но все же лучше, чем твоя работа.

– Да уж, большое спасибо.

– Так что поаккуратнее там, постарайтесь обойтись без фонтанов. Убирать за вами придется маме.

– Тогда скажи девочкам в Канаде[4], чтобы они перестали подсовывать нам тухлятину! – прошипела Джини в ответ.

– Тссс, тише ты. Пойдем уже. Другим тоже хочется перекинуться парой слов, – одернула ее Галина.

С тяжелым сердцем Джини вышла из сортира. На прощание она махнула Галине рукой и двинулась к своему бараку.

Времени на посещение туалета почти не оставалось, но, когда оно появлялось, заключенные старались использовать его с максимальной пользой. Для Джини это был чуть ли не единственный шанс поговорить с Галиной наедине. Когда она добралась до своего барака, остальные уже были готовы к отправке на работу. Дорога предстояла долгая, и, проезжая мимо Канады, она с завистью поглядывала на девушек, работающих там. Они занимались сортировкой одежды и вещей, отнятых у прибывших, но также, что было куда важнее для узников лагеря, они торговали едой, украдкой выменивая ее на что придется. Джини как-то попыталась выторговать себе нижнее белье, но девушки лишь недоуменно переглянулись, а затем рассмеялись ей в лицо.

За лагерем начинался пологий склон. Единственной отрадой по пути на работу был небольшой оркестр, который стоял на выходе у ворот и исполнял дивную музыку. Джини каждый раз так хотелось верить, что эти прекрасные звуки будут слышны всю дорогу до завода.

Охранники, сопровождавшие колонну, скорее всего, уже давно приметили ее лыжные ботинки, потому что передвигалась она крайне медленно – несколько километров пути давались мучительно тяжело, и Джини даже думать не хотелось о том, каких усилий эта дорога будет стоить ей зимой. Она неистово молилась, чтобы ей не пришлось этого испытать. Проходя мимо огромной фабрики «Буна», расположенной за лагерем Моновиц[5], она невольно засмотрелась на ее мощные дымовые трубы. По крайней мере, из них не несло таким удушающим смрадом, как из печей в лагере. Большинство заключенных работали там, но ее путь лежал к находящейся за заводом погрузочной станции.

– Готова к новому дню?

– Всегда готова. Обожаю резину, – проворчала Джини себе под нос, принимая из рук мужчины очередной груз.

Она тяжело развернулась и побрела за остальными к фабрике. Задыхаясь от непосильной ноши, она выгрузила каучук в большой контейнер.

Рабочие кивнули ей в знак приветствия, и она, спотыкаясь, поплелась обратно. И так – целый день. Она таскала синтетический каучук, а иногда и крупные запчасти для оборудования с поезда и прямо на завод. И с каждым разом она проклинала все виды резины, хотя к вечеру все ее тело – и руки, и ноги – чувствовало себя одинаково изможденным, независимо от того, какую именно резину она разгружала.

– Так, погоди-ка. Для девочки этот груз тяжеловат. Пусть мужчины этим займутся, – отогнал ее бригадир.

Джини послушно кивнула и отошла в сторону. Заключенные, идущие следом за ней, с трудом спустили вниз огромную трубу. Вернувшись к вагону, она невольно остановилась, пораженная размерами очередного ящика.

– Да, здоровенная штука. Ну-ка, девочка, помоги нам, – бригадир подозвал к ящику еще одну девушку, ровесницу Джини.

Вместе им с трудом удалось спустить тяжеленную ношу с платформы, и, спотыкаясь, они принялись волочить ее до фабрики.

– Ты давно здесь? – спросила девушка с таким искренним участием в голосе, словно это ее действительно волновало.

Ворча и постанывая, Джини поверх ящика взглянула на лицо своей помощницы. Девушка была симпатичной, с темными, густыми бровями, контрастирующими со светлыми, небесно-голубыми глазами. У нее были на удивление широкие плечи, и, даже не видя ее ног, Джини почему-то была уверена, что они очень сильные. Она невольно оглядела свое маленькое, измученное тело и поморщилась.

– Обязательно… разговаривать… когда несешь… такую тяжесть? – едва выдохнула Джини.

– Да, так немного веселее. А что?

– Да так… ничего.

– Похоже, ты совсем запыхалась.

– И… не говори…

Джини перехватила ящик и снова посмотрела на девушку. Та ей приветливо улыбнулась.

– Меня зовут Регина. А тебя?

Опешив, Джини уставилась на девушку, которую звали так же, как и ее мать.

Мысли о семье пронзили Джини. Как они там? На фабрике? Если бы она могла хоть как-то дать им знать, что жива… если бы могла увидеть, как подросли Юрек и Халинка. Ком подкатил к горлу, и Джини печально качнула головой.

– Меня зовут Юджиния, – пробормотала она.

Глядя себе под ноги, они миновали ворота и направились к площадке разгрузки. Под настороженное перешептывание они осторожно уложили груз на землю. Джини резко, не задерживаясь, развернулась на месте, намереваясь идти обратно.

– Эй, погоди! Я гляжу, ты и быстро ходить умеешь?

Озадаченная, Джини остановилась и внимательно посмотрела на Регину. На ее лице по-прежнему сияла улыбка, и Джини, немного поколебавшись, двинулась дальше чуть медленнее.

– Знаешь, я не очень люблю работать с кем-то в паре, – глухо ответила она. – В прошлый раз все вышло довольно скверно.

– Пустяки. Бывает. Но все-таки давай держаться вместе?

– Что? Нет, я…

– Не волнуйся, Юджиния. Вот увидишь, я отличная напарница. Я в Кракове много каталась на лыжах, так что выносливости хватит.

– Ты из Кракова и каталась на лыжах? Я тоже, – теперь в голосе Джини сквозил искренний интерес.

Регина похлопала ее по спине и рассмеялась.

– Ну дела! И где ты каталась?

Дорогу обратно они шли, разговаривая, и лишь у станции замолчали, принимая очередной груз. Джини вдруг заметила, что улыбается впервые с тех пор, как рассталась с Феликсом.

* * *

Вечером Джини вернулась в барак. Перед этим ей, как обычно, пришлось стать свидетелем очередной казни. Но к этому она привыкла еще в Плашове: научилась смотреть, но ничего не видеть.

Она жадно набросилась на свой скудный хлебный паек, не обращая внимания на сочувственные взгляды соседок. Возможно, им было легче – они выглядели менее изможденными. Некоторые девушки, так называемые «приближенные», получали лучшие работы не за заслуги, а за красоту, знание немецкого или готовность флиртовать. Именно такие находились в фаворе, получая особые условия и привилегии. Джини знала, что рано или поздно Галина станет одной из них – это был лишь вопрос времени.

– Слышали о симпатичной девушке из соседнего барака? – спросила одна из женщин.

– Нет, а что? Вроде ее не было среди казненных сегодня, – ответила соседка с койки прямо над Джини.

– Говорят, ее в канцелярию перевели.

Женщины ахнули, а Джини покачала головой.

– Это было очевидно, – пробубнила Джини.

Доев свою корочку хлеба быстрее, чем хотелось бы, она перебралась на койку и закрыла глаза.

– Бедняжка. Долго она не протянет, правда?

– Такая хорошенькая… может, оставят подольше. Говорят, она плакала, когда ее туда вели.

– Все лучше, чем в десятый блок. Там бы ее ждала верная смерть.

– Не все ли равно. Рано или поздно мы все там окажемся.

Джини зажала уши. Остальные еще не ложились, разгуливая по бараку, а ей хотелось хоть ненадолго сомкнуть глаза, пока другие не начали укладываться и перешептываться прямо на нарах. Тщетно: как и советовала Галина, ложиться раньше всех не помогало – шум не утихал.

В бараках всегда царил гул. От койки к койке перекатывались обрывки разговоров и тихий шепот сплетен. Похоже, и этой ночью опять не удастся как следует выспаться.

* * *

Как оказалось, барак Джини располагался не очень далеко от барака Регины. После утренней переклички они встретились в общей колонне и вместе отправились до железнодорожной платформы. Теперь, по крайней мере, у них было достаточно времени, чтобы поговорить.

– Тот парень вчера. Симпатичный! – заметила Регина, многозначительно подмигнув. – Мне кажется, он положил на тебя глаз.

– Что? Ты про кого?

– Ну, тот, который совершенно случайно всегда оказывается рядом, когда ты подходишь за грузом.

– Регина, он же там работает.

– Да, но мой груз он никогда не подхватывает. Слишком занят твоим.

Джини на мгновение задумалась. Если бы Галина заметила такое, устроила бы целое представление.

– Знаешь, меня это не волнует. Я замужем.

– Ты?! Погоди-ка, а сколько тебе лет? Я думала, тебе лет двенадцать.

– Очень смешно. Нет, я уже взрослая. Мы с Феликсом поженились еще в гетто.

– А он… – Регина осеклась, встретив пронзительный взгляд Джини.

– Нет, он жив. Нас увезли, а он остался в Плашове, работает в лазарете. Еще он музыкант, и нацисты его очень ценят. С ним все хорошо. Просто нас разлучили, но это временно. Уверена, что мы скоро будем вместе. К тому же он…

– Все в порядке, Юджиния. Конечно, ты права. С ним определенно все в порядке.

Джини посмотрела на Регину и беспомощно улыбнулась.

– В любом случае теперь я знаю, что отвечать, если кто-нибудь спросит. Прикрою тебя, не волнуйся, – бодро заявила Регина.

Джини вскинула брови и шагнула за ней в очередь, выстроившуюся перед последним товарным вагоном.

– Изрядно его загрузили, – вздохнула Регина.

– О да, повеселимся от души.

– Да ладно тебе. Хотя, знаешь? Ты права, это правильный, совсем взрослый настрой. Может, тебе стоит почаще говорить о своем муже? – Регина подхватила доставшуюся ей коробку.

Джини рассмеялась. Парень, который нагружал ее рулонами резины, удивленно взглянул на нее. Шагая к фабрике, она старалась не думать о семье и Феликсе – боль от разлуки была слишком острой. Но нужно было жить дальше.

Жизнь не остановилась. Теперь она была замужней женщиной, и это меняло многое. Конечно, она скучала по играм с Юреком и Халинкой, но вернуть детство было невозможно. Воспоминания оставались с ней – яркие, теплые – и придавали ей силы. В разгар рабочего дня Джини вдруг вспомнила, как каталась на коньках с отцом, смеялась над его пируэтами и училась новым движениям. Воспоминание было настолько ярким, словно лед катка по-прежнему искрился под ногами.

Когда рабочая смена закончилась, Джини мило улыбнулась парню на платформе. Она уже взяла Регину под руку, собираясь уходить, как вдруг услышала чей-то громкий кашель. Несколько рабочих прикуривали сигареты и махали им вслед.

– Если хотите, можете задержаться еще немного, – сказал один из них.

– Но станция ведь закрывается, – возразила Регина.

– Знаю, но лучше останьтесь.

Что-то в его тоне заставило Регину и Джини насторожиться. Неужели он задумал какую-то подлость? Обычно он был добр к ним. Джини оглядела мужчин и, не увидев в их взглядах ничего, кроме благожелательности, присела на ближайший ящик, притянув к себе Регину.

– Хорошо, немного посидим, – согласилась она.

– Вот и ладно. Вообще, у нас здесь довольно интересная компания.

– Поверим на слово, – ответила Джини.

Регина украдкой улыбнулась.

Они подождали, пока солнце начнет садиться, и теперь им стало не по себе. Возвращение после комендантского часа или переклички грозило серьезными неприятностями.

– Было очень приятно, но нам пора, – тихо объявила Джини, кивнув Регине.

Они поднялись, готовые уйти, но тут услышали резкий мужской голос, заставивший их отступить назад:

– Сегодня будет отбор.

Испугавшись, Джини посмотрела на Регину, затем обернулась на говорящего:

– Что? Откуда ты знаешь?

– Только что сообщили. Там опасно, вам лучше остаться здесь. Никто не заметит, а если спросят, скажем, что было много работы.

– Как скажете…

Джини нервно потерла руки. Она не знала, что за отбор сегодня будет, но по тону мужчины поняла, что все было очень серьезно. В этот момент она была благодарна за эту свою работу.

Она внимательно разглядывала мужчину, пытаясь понять, что побудило его быть таким любезным. Он продолжал играть в карты с остальными, время от времени закуривая очередную сигарету. Вдруг их взгляды встретились.

– Спасибо, – прошептала она.

Он слегка кивнул, выпустив облако дыма. Джини крепче сжала руку Регины и вздохнула. Они наблюдали за игрой, пока мужчина не подал знак, что им можно идти. По дороге в лагерь они шли, не оглядываясь, пока станция не скрылась из виду.

– Забавный парень. Должно быть, у него есть причина нас защищать. Так ведь, Юджиния?

– Не знаю. Может быть, еще остались хорошие люди. Он как иголка в стоге сена, – предположила Джини.

– Скорее, соломинка в стоге иголок. Но да, он удивительно мил.

Они переглянулись и рассмеялись.

* * *

Дни в лагере Аушвиц сплелись в серую, однообразную ленту. Каждое утро охранники будили узников сигналом, после которого все должны были немедленно выстроиться у бараков. Тех, кто опаздывал или не являлся, ждало избиение или смерть.

К счастью, Джини спала чутким сном, а старшая по блоку всегда следила, чтобы все были на ногах вовремя. После переклички заключенные отправлялись на работу под звуки оркестра, который каждое утро играл у ворот лагеря бравурные марши. Обычно Джини терпеть не могла такую музыку, но теперь это музыкальное сопровождение было для нее самой желанной частью всего дня.

В эти моменты она закрывала глаза и представляла Феликса. Его руки, словно бабочки, порхали над клавишами, вызывая восхищение даже у нацистов.

Как сильно ей хотелось быть рядом с ним… Но это была лишь несбыточная мечта. Лагерь окружал забор, опутанный колючей проволокой под напряжением, а дорогу на товарную станцию патрулировали бдительные эсэсовцы. Переклички проводились постоянно, и любое опоздание каралось смертью.

В бараки они возвращались поздно вечером. Поскольку заключенных в течение дня не кормили, к закату всех мучил ужасный голод. Устроившись в своих углах, они делили на троих буханку хлеба, запивая его отвратительной бурдой, которая по вкусу скорее напоминала воду, смешанную с землей.

Джини все больше ненавидела «приближенных». Эти привилегированные особы всегда умудрялись получить добавку супа, а потом торговались за него с другими заключенными. Джини терпеть не могла это варево, предпочитая выпрашивать чуть большую порцию хлеба, но удача ей редко улыбалась. Хлеб был на вес золота. Поэтому она довольствовалась своей жалкой третью буханки и глотком помоев, а потом как можно скорее забивалась в постель. Она старалась не замечать разговоров, закрывала глаза и просыпалась навстречу новому дню, к которому так и не могла привыкнуть.

Их постоянно пересчитывали, кричали на них. Перед сном Джини без конца шептала одну и ту же молитву: «Не дай мне проснуться». Но ее мольбы оставались неуслышанными. Лагерь был устроен так, чтобы человек умирал медленно – не сразу, а день за днем. Доходило до абсурда: некоторых заключенных, например, заставляли целыми днями просто стоять строем перед бараками. С каждым днем молитвы Джини становились все отчаяннее.

Однажды их в третий раз за вечер вызвали на перекличку, но на этот раз она проходила под звуки музыки. Галина и ее мама жили всего в пяти бараках от Джини. Встретившись, они вместе побежали к месту сбора.

– Что происходит? Что-то не так, – прошептала Джини.

И в самом деле, эсэсовцев на этот раз было гораздо больше обычного. Под возбужденное перешептывание заключенных несколько охранников с собаками повели на помост двух девушек. Джини поразилась, мельком посмотрев на них – им было от силы лет тринадцать, если не меньше.

Невольно она горько усмехнулась. Галина окинула ее укоризненным взглядом.

– Две маленькие девочки, и такая мощная охрана! С ума сойти, – проговорила Джини.

Галина, не проронив ни слова, отвернулась и, как все остальные, принялась наблюдать, как на помост выносят огромную скамью. Охранники подняли девушек, и один офицер вышел вперед. Он начал говорить, и Джини тут же дернула Галину за рукав. Та недовольно поморщилась, но перевела.

– Очевидно, собирались устроить бунт, – прошептала Галина.

– Что? Здесь?

– Кто-то хотел взорвать крематорий. И девочки им помогали. Проносили взрывчатку.

Джини снова посмотрела на приговоренных. Рядом с громилами-охранниками они выглядели детьми.

– Не может быть. Они же и поднять ничего тяжелого не смогли бы, – возразила Джини.

Галина пожала плечами и снова уставилась на помост.

В последнее мгновение перед казнью, когда толпа уже почти перестала дышать, девушки крикнули во весь голос:

– ОТОМСТИТЕ ЗА НАС!

Шепот прокатился по толпе, когда девушек столкнули со скамьи. Веревки натянулись резко, сухо. Послышался хруст ломающегося позвоночника. Смерть наступила мгновенно. Джини почувствовала облегчение от того, что их мучения закончились так быстро.

Эти девушки заслуживали лучшей участи, но она была уверена, что умерли они не зря. Их предсмертным криком стал призыв к отмщению. После казни заключенным приказали построиться и подойти к эшафоту. Их всегда заставляли смотреть на тела жертв вблизи. Джини, словно в тумане, механически последовала за остальными.

* * *

На обратном пути в барак Галина тихо заговорила с Джини.

– Думаю, теперь пришел черед Альмы и Эли. Они слишком много знают. Я-то сижу у самого выхода и набираю текст, а их место – в комнате подальше, в канцелярии, среди офицеров.

– Наверное, приятно быть «приближенной» и все знать.

– О да, Юджиния, а еще приятнее, когда тебя вдруг ни с того ни с сего убивают. Серьезно.

– По крайней мере, они что-то с этого получают. У вас с мамой должно быть больше привилегий.

– Мамина привилегия – чистить сортиры.

– Ну да, у нее есть крыша над головой и суп на обед.

– Ну так она и постарше, ей полезно. А сколько раз ты ела суп, который мама тебе приберегала? Что-то не припомню, чтобы ты жаловалась.

Джини промолчала, потому что Галина была права. Мама действительно часто делилась с ней супом, и Джини была благодарна за каждую ложку. Но признаваться в этом Галине не хотелось.

– Знаешь, в последнее время тут невыносимо… – мягко сказала Галина. – Кажется, все с ума посходили. Даже надзиратели. Слушай, а пойдем на концерт? Тут комендатура развлекается, сегодня вечером будет представление. Моего начальника там не будет, можешь занять его место. Пойдем, – соблазнительно проворковала она.

– О чем ты? Мне же туда нельзя. У меня нет такого положения, как у тебя.

– Ой, да ладно тебе, Джини. Пошли, ну пожалуйста.

– Галина, нет! – взвизгнула Джини, когда Галина вдруг схватила ее за руку и потащила за собой.

Джини не хотела идти на этот идиотский концерт, да и наверняка это запрещено – но Галину было уже не остановить.

Они вошли в просторный зал, и Галина небрежно кивнула охраннику на входе. Джини опустила глаза и попыталась спрятаться за ее спиной. Они обменялись парой фраз на немецком, а затем Галина провела ее вглубь зала и усадила на стул.

– Сегодня играют Шуберта. Ну, чего ты раскисла? Все нормально.

– Здесь одни эсэсовцы и «приближенные», – испуганно прошептала Джини.

– Да, зато смотри, как весело! У тебя есть шанс провести вечер, который ты точно запомнишь на всю жизнь. Будешь в полном восторге, обещаю. Я знаю, ты обожаешь музыку. Неудивительно, что ты влюбилась в Феликса. А вот мой брат… ума не приложу, что он в тебе нашел! – Галина окинула ее изучающим взглядом.

Глаза Джини сверкнули, как два уголька.

– Ты что, хочешь, чтобы я…

– Тсс, начинается! – Галина театрально приложила палец к губам.

Ворча себе под нос, Джини откинулась на спинку стула. Зазвучала музыка. Звук на мгновение отвлек ее, и впервые за долгое время в теле чуть ослабло напряжение. Джини закрыла глаза и слушала.

Пианистка играла уверенно. Джини на секунду показалось, будто за клавишами сидит Феликс, – так привычно отзывались в памяти его движения, его манера держать паузу. Она открыла глаза, и мираж рассеялся: за роялем была незнакомка. Как бы ни играла пианистка, мысли все равно возвращались к Феликсу.

Джини крепче сжала пальцами край сиденья. Всплыла прежняя жизнь – та, где она готовилась посвятить себя музыке. Как давно она об этом не думала? Она робко оглядела зал, стараясь не привлекать внимания.

Тем временем офицеры слушали. Один отбивал ритм носком ботинка, другой чуть покачивался. На несколько минут они выглядели как люди, пришедшие на концерт, – и от этого становилось только противнее: рядом сидели убийцы, которые через час вернутся к своему обычному делу.

Феликс бы сказал, что музыка способна соединять. Но здесь концерт закончится – и все снова встанет на свои места. Заключенные пойдут в бараки голодные и измотанные, охранники – в чистую, сытую жизнь. «Приближенные» сидели здесь, среди зрителей, но разве это свобода? Та же клетка, только ближе к двери. Сегодня тебя терпят, а завтра ты больше не нужна. Участь многих уже была предрешена: если они работали в регистратуре, жить им оставалось недолго.

При этой мысли Джини тревожно посмотрела на Галину. Теперь, когда Бюттнер больше не мог ее прикрывать… Неужели и от нее однажды избавятся? Джини не питала к Галине теплых чувств, но понимала: без нее не выжить. Ее немецкий и ее дерзость не раз вытаскивали их обеих.

Концерт оркестра приближался к своей кульминации. Джини поймала себя на том, что снова смотрит на пальцы надзирателя перед собой – он отбивал ими ритм по колену. Музыка в зале резко контрастировала с той повседневной реальностью, которую творили эсэсовцы. Пока они несли с собой насилие и разрушение, она продолжала существовать по своим законам – упорядоченная, собранная, требующая внимания. Она будила чувства, которые здесь считались лишними, и потому казалась почти неприкосновенной, даже для них.

Музыканты играли точно и слаженно, но это ничего не меняло: для нацистов они оставались теми же узниками. От этого противоречия мутило – как можно слушать, а потом, выйдя отсюда, бить тех, кто только что играл?

Эта мысль не отпускала. Кого они видят сейчас – исполнителей? Или все тех же «нелюдей», которых можно безнаказанно унижать и убивать? И если так, зачем вообще нужны эти концерты? Галина говорила, что их устраивают регулярно. Значит, это тоже часть лагерного порядка.

Виртуозная партия пианистки сковала ее тело. На миг Джини снова почудился Феликс – будто он здесь, совсем рядом. Сердце бешено заколотилось. Она огляделась: вокруг нацисты, разговоры вполголоса, равнодушные лица. Джини вдруг ощутила злость: она сидит среди них и пытается слушать, будто это обычный вечер. Пока они рядом, нельзя предаваться воспоминаниям. Именно из-за них она разлучена с Феликсом. А теперь она сама сидит среди них.

Она рванулась подняться, но Галина крепко схватила ее за плечо:

– Не смей.

– Я больше не могу, – исступленно прошептала Джини.

Она отчаянно замотала головой, избегая взгляда Галины. Снова подалась вперед, пытаясь подняться. Галина вцепилась в нее мертвой хваткой.

– Сиди, иначе мы обе умрем, – зашипела она.

Джини откинулась назад, и первые слезы обожгли щеки. Грудь вздымалась, она изо всех сил старалась сдержать рыдания.

– Что с тобой? Возьми себя в руки, – настойчиво прошептала Галина.

Музыка набирала силу. Джини перевела взгляд на пианистку и на долю секунды снова увидела в ней Феликса. Но видение тут же рассеялось, оставив после себя звенящую пустоту. Она не думала о последствиях – ее захлестнуло одно-единственное желание: бежать.

Она больше не могла с ним бороться. Не думая о наказании, не задавая себе вопросов, Джини вскочила на ноги и выбежала из зала. Чтобы не встретиться взглядом ни с одним из надзирателей, она опустила глаза. Оказавшись в коридоре, она лихорадочно огляделась в поисках укрытия – но вокруг не было ни темного угла, ни спасительных объятий. Джини прижала ладони к лицу, и новый поток слез хлынул сквозь пальцы. Бессильно опустившись на колени, она рухнула на холодную кафельную плитку.

Прошло несколько минут, прежде чем она оторвала голову от пола. Ее никто не преследовал. По крайней мере, сегодня нацисты ее не тронут. Джини осталась лежать, пока рыдания постепенно не стихли.

– Я могла бы спросить, но мне не хочется, – прошипел над ухом голос Галины.

Джини шмыгнула носом, приподняла голову и снова отвернулась.

Галина присела рядом и обняла ее за плечи. Некоторое время они сидели молча.

Наконец Галина поднялась и протянула Джини руку.

– Пойдем. Надо вернуться.

– Галина, я… я не могу. Я не хочу… Как только подумаю… – Джини снова захлебнулась слезами.

Галина покачала головой и, не церемонясь, схватила ее за руку:

– Господи, ты прямо как маленькая… – пробурчала она.

Джини покорно позволила вывести себя наружу. Галина довела ее до входа в барак и ушла. Не обращая внимания на перешептывания женщин, Джини добралась до своего угла. В бараке говорили о казненных девушках, кто-то шепотом упоминал попытку нового восстания.

Джини забралась в кровать и свернулась калачиком. Она знала: когда остальные вернутся, ей придется уступить место и снова лечь на нары. Она заставляла себя думать о настоящем – о холоде, о стенах барака, о том, где она сейчас.

Музыка была слишком опасна. Стоило позволить себе вспомнить, каково это – полностью отдаваться ей, – и реальность рассыпалась. Здесь, в лагере, за такую роскошь можно было заплатить рассудком.

* * *

Наутро настроение Джини было хуже обычного – если такое вообще было возможно. Тем не менее она отправилась в уборную из простого любопытства: ей хотелось понять, как сегодня поведет себя Галина.

Но невестка ни словом не обмолвилась о вчерашнем. Вместо этого она сразу начала уговаривать Джини перейти на швейную фабрику. Галина какое-то время работала там в ночную смену и уверяла, что это дает определенные привилегии и днем. Джини с трудом в это верила.

– Говорю тебе, это лучше, чем вагоны разгружать. Я могу тебя туда устроить, – продолжала настаивать Галина.

– Нет. Мне и так хорошо.

– Ты сама жалуешься, что ночами не спишь от усталости, что на работу каждый день по три километра тащиться приходится. По-моему, это не жизнь. Смотри: перейдешь в ночную смену – глядишь, и еды днем побольше перепадать будет. У мамы теперь есть связи, она уже пару раз сумела раздобыть лишнюю порцию супа.

– Так вот как у вас все устроено, – огрызнулась Джини.

Галина фыркнула, и Джини почувствовала раздражение. С тех пор как Галина перешла в канцелярию, она вела себя как начальница. Но на самом деле она всего лишь отвечала за регистрацию прибывающих заключенных и распределение их по трудовым бригадам. А еще ее отдел вел учет отравленных газом.

– Почему бы тебе не попробовать? Не понравится, вернешься к своим парням, резину таскать.

– Посмотрим.

– Только решай побыстрее. Мне нужно поскорее назначить кого-нибудь на эту должность. С приходом Бюттнера у меня появилось больше возможностей, – пояснила Галина.

В последнее время она часто казалась слишком самоуверенной для их положения. Джини уже начинала догадываться, в чем дело, но именно последние слова Галины развеяли все сомнения.

– Погоди… Бюттнер? Из Плашова? – недоверчиво переспросила Джини.

– Нет, из Гонолулу. Ну разумеется, мой Бюттнер, – усмехнулась Галина. – Нашел меня через главную канцелярию. Он все еще служит в Плашове, но пользуется любой возможностью, чтобы навестить меня. Пообещал, что скоро станет моим непосредственным начальником.

– Значит, ты уже не раз с ним виделась? Почему мне не сказала?

– Ну он же не из-за тебя приезжает. Юджиния, пойми, он из СС, и он многое может. Я почти уверена, что лишь благодаря ему мы с тобой еще живы.

– Галина, не обманывай себя. Бюттнер не спасал нас от газовой камеры – это чистая случайность, что мы туда еще не попали. Ладно, это сейчас не важно. Важно другое: может быть, он что-то знает о Феликсе? Он все еще в Плашове?

– Да, Джини. И он жив. Прости… я хотела сказать тебе раньше, – прошептала она.

Раскаяния в ее голосе Джини почти не услышала, но от самой новости у нее перехватило дыхание. Феликс. Он жив. Она всегда это знала.

– Пожалуйста, скажи Бюттнеру… пусть он передаст Феликсу, что я его люблю.

– Хорошо, скажу, – тихо ответила Галина.

Джини почувствовала себя окрыленной. Благодарно кивнув, она поднялась и вышла из уборной. По дороге к месту построения своей рабочей бригады она не шла – казалось, ноги едва касаются земли. Феликс жив, он все еще в Плашове, и, возможно, у нее будет новая работа. Скорее бы рассказать об этом Регине.

Но судьба словно испытывала Джини. День выдался на редкость тяжелым: грузы были почти неподъемными. Парни, сбившись в группы, с трудом перетаскивали громадные ящики, а девушкам доставалась ноша полегче – но и ее без помощи втроем-вчетвером дотащить до фабрики было невозможно. За всю смену Джини почти не удавалось побыть с Региной наедине.

Когда они наконец, вместе с еще двумя девушками, доставили к разгрузочной площадке очередной ящик, Джини поймала Регину за руку.

– Погоди минутку, мне нужен твой совет, – шепнула она.

– Это по поводу твоей новой прически?

– Чего? Нет у меня никакой новой прически!

Она машинально провела рукой по коротким локонам, которые только-только начали отрастать. Она была этому рада: у многих женщин головы по-прежнему оставались лысыми.

– Ох, Джини, это просто шутка. Что стряслось?

– Моя сестра… то есть невестка теперь работает в канцелярии.

– О боже.

– Не волнуйся, она справится. Так вот, она говорит, что мне стоит перевестись на швейную фабрику, в ночную смену. Что думаешь?

– Думаю, это здорово. Наверняка шить у тебя получается лучше, чем ящики таскать – не в обиду, – улыбнулась Регина. – С другой стороны, это плохо: мы больше не сможем работать вместе.

– Вот именно… – Джини заколебалась, но подруга крепко сжала ее руку.

– Знаешь что, попробуй. Это хоть какое-то изменение. Может, будем видеться в сортире. Я буду рассказывать тебе про твоего кавалера и про то, как он переживает разлуку.

Джини рассмеялась и посмотрела на Регину. Та и правда была ей другом. Джини надеялась, что рабочие и дальше будут предупреждать ее об опасности.

– Регина, – чуть смутившись, сказала она. – Называй меня просто Джини. Так меня звали подружки… ну, или те, кто знал меня получше.

* * *

Придя вместе с остальными работницами на швейную фабрику, Джини старалась утаить от всех свое неожиданно хорошее настроение. Утром ей повстречалась мама Галины и угостила дополнительной порцией той бурды, что в лагере называли супом. Его только что сварили, и он был не таким несъедобным, как обычно. Этот суп в большей мере оправдывал свое название, и Джини начала утро в куда более бодром состоянии, чем всегда.

Она украдкой разглядывала других заключенных, стараясь оценить их состояние. Все женщины шли, сгорбившись и низко опустив головы. Джини на всякий случай последовала их примеру.

– Быстрее, быстрее! – раздался резкий голос.

Вздрогнув, Джини вместе с остальными бросилась к своему рабочему месту. Она села за стол, и тут же ее взгляд наткнулся на грозную фигуру капо – надзирательницы, следившей за работой заключенных. Это была чешская девушка с жестким лицом и хищным блеском в глазах; ее взгляд без конца рыскал по цеху в поисках очередной жертвы. Возле станка Джини высилась стопка униформы. Она взяла верхнюю и приступила к работе.

– Быстрее! Быстрее!

Краем глаза Джини заметила, как капо перескакивает от одного станка к другому, доводя девушек до исступления. Испуганная, дрожащими руками она разложила форму перед собой. Крик надзирательницы не умолкал ни на минуту. Джини снова и снова ловила себя на одной и той же мысли: как Галине удавалось выносить это неделями?

Капо знала, кажется, лишь одно слово – «быстрее» – и выкрикивала его в лицо заключенным на протяжении всей смены. Проходя между станками, она беспорядочно ударяла работниц древком хлыста – не за провинность, а словно по привычке.

Джини украдкой наблюдала за остальными женщинами. Они сидели, склонив головы, и латали форму за формой, не останавливаясь ни на секунду. Они работали с такой скоростью, что Джини даже усомнилась, действительно ли они чинят одежду, или просто создают видимость работы. Казалось невозможным, что швейные машинки могут работать так быстро.

Наконец она решилась прострочить первый шов и заправила в машинку куртку из верхнего комплекта. Собравшись с духом, она нажала ногой на педаль и протянула рукав под лапкой, стараясь двигаться так же быстро, как остальные. И тут она увидела, что прошила ткань рядом с дырой, а не по ней.

Она застыла. Сердце ухнуло вниз.

– Быстрее!

Шаги приближались. С каждым щелчком каблуков Джини все ниже опускала голову, надеясь, что капо пройдет мимо. Но было поздно. То ли надзирательница уловила ее замешательство, то ли заметила неверный шов – рука схватила Джини за воротник. Пошатнувшись, она упала со стула.

Капо потащила ее прочь от станков. Джини бросила умоляющий взгляд на других женщин, но никто не отреагировал. Ни одна не подняла головы – словно Джини исчезла, словно ее никогда и не было.

Ее повалили на пол у стены. Ноги стали ватными, она едва удерживала равновесие. Капо кричала что-то по-чешски – быстро, бессвязно, почти захлебываясь словами. В ее глазах плясала ярость.

И вдруг наступила тишина.

Джини робко подняла взгляд. Капо стояла над ней, пряча руки за спиной. Джини попыталась выдавить из себя подобие улыбки, но в тот же миг из-за спины надзирательницы показалась рука с кожаным хлыстом.

Джини отвернулась, прикрывая лицо руками.

Первый удар вырвал из ее груди крик. Боль накрыла мгновенно, ослепляя, и Джини рухнула на пол. Удары сыпались со всех сторон, оставляя жгучие порезы на руках, шее, спине, ногах. Когда хлыст пришелся по ладоням, она еще крепче прижала их к лицу, пытаясь защитить глаза.

Стиснув зубы до хруста, она старалась подавить подступающие крики. Боль захлестнула, превращая тело в нечто чужое, неуправляемое. Хуже всего было неведение – невозможность предугадать, куда обрушится следующий удар. Она уперлась спиной в пол, напрягая все мышцы, но хлыст бил туда, куда хотел.

Потом внезапно стало тихо. Джини услышала удаляющийся стук каблуков. Осторожно приоткрыв глаз, она увидела, как капо спешит прочь. Сквозь боль пришло осознание: она жива.

Но раны горели адским пламенем. Джини попыталась подняться, но ноги не слушались. Захлебываясь рыданиями, она свернулась на полу, прижимая колени к груди.

Мысль о Галине мелькнула неожиданно. Галина бы одернула ее, велела бы взять себя в руки. Эта мысль разожгла остатки злости и помогла приподняться. Джини смотрела вслед капо с ненавистью, но даже гнев оказался для нее слишком тяжелым. Она снова опустилась на пол и закрыла глаза.

– Она умерла? – негромко спросил кто-то рядом.

– Не удивлюсь, – отозвалась другая женщина. – Я вообще не понимаю, как она так долго продержалась.

– Это верно, – поддержал третий голос, с сухой насмешкой. – Выглядит так, будто ее всю жизнь носили на руках.

– Ну хватит вам, – оборвала их женщина постарше. – Надо быть добрее. Смотрите, еще дышит.

– Может, это предсмертные судороги.

– Не каркай. Ну-ка, девушки, помогите мне.

Джини слабо пошевелилась, и чьи-то руки бережно подхватили ее, поднимая на ноги. Она тихо всхлипнула, а веки ее задрожали.

– Я так и знала… – произнес тонкий, почти детский голосок.

Раскрыв глаза, Джини увидела перед собой лицо девочки лет одиннадцати или двенадцати, с большими, распахнутыми от любопытства глазами.

Джини застонала, слегка смутившись. Девочка тут же отстранилась, уступая место двум пожилым женщинам. Всего вокруг Джини столпилось около семи работниц – они разглядывали ее с таким изумлением, словно ничего подобного прежде не видели.

Общими усилиями ее усадили на стул. Тут в памяти Джини всплыла недавняя картина, и она, объятая ужасом, огляделась в поисках надзирательницы.

– Что… что случилось? – прошептала она, едва ворочая языком.

– Судя по всему, шить ты совершенно не умеешь, – проворчала одна из пожилых женщин. – Так здесь долго не протянешь. Кому вообще пришла в голову идея отправить тебя сюда?

Джини бессильно покачала головой. Она не могла признаться, что это предложение исходило от ее невестки.

– Капо скоро вернется, – деловито сказала другая. – Девочки, давайте живо обработаем ей раны и вернем ее на место.

Джини смотрела на них заплаканными глазами. У них не было никакой причины помогать ей, подвергая себя смертельной опасности. И все же они это делали.

Женщины заметались между столами, торопливо собирая обрывки ткани, лоскутки и бечевку, сталкиваясь друг с другом по пути. Они приносили все, что могло хоть как-то пригодиться, чтобы перевязать глубокие порезы Джини. Некоторые раны обильно кровоточили; особенно страшным был порез на затылке, чуть ниже линии роста волос.

Каждый раз, когда они касались раны, Джини вздрагивала и откидывала голову – боль была нестерпимой. Но нужно было терпеть. Одна из работниц опустилась перед ней на корточки и взяла ее руки в свои. Она медленно кивнула, поймав взгляд Джини. В ее глазах читалось одно: терпи.

Стиснув зубы, Джини наконец позволила промыть рану. В момент особенно сильной боли все ее мысли устремились к Феликсу. Ах, если бы сейчас это были его руки… Он бы отвлек ее нелепой шуткой, а потом осторожно поцеловал бы повязку.

Несмотря на боль, лицо Джини расслабилось. Женщина, склонившаяся над ней, на миг словно превратилась в Феликса, и Джини безропотно позволила сделать все, что нужно.

– Нам нужно вытащить ее отсюда, – сказал кто-то тихо. – Есть у кого-нибудь связи среди «приближенных»?

Образ Феликса рассеялся, и Джини вздрогнула: она снова была на швейной фабрике.

– Я поспрашиваю, – отозвалась одна из женщин. – Может, через пару месяцев подвернется какая-нибудь работа.

– Я сама со всем разберусь! За меня можете не волноваться, моя невестка работает в канцелярии, – заверила их Джини.

Она подняла глаза на женщин, окруживших ее. Они пришли ей на помощь, а она такое вытворяет. Стыд охватил ее, и она зарылась лицом в ладони.

– Ох, детка. Наша жизнь так жестока. Мы тебя понимаем.

Чья-то рука мягко опустилась ей на плечо, и Джини, сквозь пелену слез, посмотрела на женщин. Их улыбки были полны тепла.

Ее усадили за швейную машинку, рядом положили стопку готовой униформы, чтобы создать видимость проделанной работы. Когда вернулась капо, все они сидели, склонив головы, и строчили, превратившись в подобие тех бездушных машин, которыми их видела надсмотрщица. Капо вновь прошлась по рядам, осыпая избранных случайными ударами плети. Джини едва сдерживала рыдания. Вечером она сидела на койке, нахмурившись, и жевала сухой хлеб. Каждое движение отзывалось болью, все тело пылало огнем. За что Галина так поступила с ней? Работа на швейной фабрике была настоящей пыткой, и Джини не верила, что сможет долго выдержать этот ад.

Таскать трупы в Плашове было ужасно для всех, но швейная фабрика, похоже, быстро превращалась в ее личный кошмар. Она постоянно жила в страхе, ощущая на себе невидимый кнут капо. Джини забыла, что такое – засыпать без боли и просыпаться без слез.

* * *

После первого же дня работы Джини решила, что швейная фабрика станет местом ее гибели. Но женщины не позволили ей окончательно пасть духом. При каждой возможности они делились с ней секретами своего ремесла. Пока капо отлучалась в уборную или уединялась с начальником за стеной, они спешили научить Джини всему, что знали. Показывали, как регулировать движение лапки, чтобы машинка шила именно тогда, когда нужно. Некоторые станки барахлили, педаль заедала, но и с этим она постепенно научилась справляться. Ее учили быстро находить дыры и разрывы на форме – складывая брюки или рубашки особым образом и прощупывая ткань пальцами.

Джини понимала, что ей никогда не достичь мастерства этих женщин, но старалась изо всех сил. С каждым днем, преодолевая трудности, она чувствовала, как появляется навык. Теперь она могла взять рубашку из стопки, заправить ткань под прижимную лапку и относительно ровно прострочить шов. Работа была далека от совершенства, но для капо этого хватало.

Постепенно Джини научилась работать, почти не подавая признаков жизни. Женщины объяснили ей, что поняли это не сразу: капо требовала от них именно этого – безжизненности. Если кто-то дышал слишком громко или слишком много шевелился, она видела перед собой живое существо. И тогда, в приступе ярости, хлестала до тех пор, пока человек снова не начинал работать так, как ей было нужно.

Джини училась укрощать тело: расслаблять мышцы перед сменой, чтобы избегать резких движений, дышать неглубоко через нос, чтобы грудь меньше вздымалась. Но спустя несколько недель такой дисциплины она начала ощущать, что превращается в механизм. Тело двигалось само по себе, мысли пустели. С каждым днем надежды становилось меньше. Хлыст капо, оставлявший следы на спине, выбивал остатки сил.

Она все чаще ловила себя на мысли, что, возможно, Феликса ей больше не увидеть. Что их любовь может не пережить этого места. И все же она была благодарна за то, что эта любовь вообще была. Среди лагерного ужаса ей довелось испытать чувство, которого многие не знали никогда. Она нашла родственную душу – и это уже нельзя было отнять, даже если впереди не оставалось ничего.

* * *

Несколько недель спустя Джини ждала Галину в уборной. Минуты тянулись мучительно медленно, но невестки все не было. Джини уже собиралась уйти, когда услышала шаги. С облегчением она узнала знакомую фигуру.

– Галина!

– Обычно люди сначала здороваются, – холодно отозвалась та. – Но от тебя я ожидала хотя бы благодарности.

– Благодарности? – прошипела Джини, наклоняясь к щели. – За что? За то, что ты пыталась меня убить?

Галина демонстративно вздохнула.

– О чем ты вообще говоришь? – равнодушно спросила она.

– Эта надзирательница нас всех забьет до смерти!

– Я тебя умоляю. Делай свою работу – и все будет в порядке. Она бьет только тех, кто слишком медлителен.

– Это неправда! – Джини сжала кулаки. – Она бьет меня, даже когда я работаю быстро. Я не знаю, как можно двигаться еще быстрее.

– Тогда узнай, – коротко ответила Галина.

Джини обессиленно опустила голову на руки. Слезы хлынули из глаз, обжигая щеки. Все это было невыносимо.

– Послушай, – продолжила Галина уже тише. – Я думала, что делаю тебе одолжение. Но если ты считаешь, что здесь все так ужасно, можешь вернуться к своей любимой резине. Доработай эту неделю – и я переведу тебя обратно.

Джини резко подняла голову.

– Правда?

– Да. Только хватит вести себя как ребенок, поняла?

Джини глубоко вздохнула и вышла из сортира, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Несколько дней она еще выдержит. А потом снова увидит Регину – и тогда можно будет наконец выговориться.

В конце недели Галина объявила, что у нее есть сюрприз для Джини. Бюттнер просил передать ей кое-что. Сквозь щель покосившейся доски она просунула небольшой сверток.

– Это от Феликса, – сухо обронила Галина.

– Что? – воскликнула Джини, не веря своим ушам.

Ее пальцы дрожали, когда она вертела в руках маленький кожаный медальон в виде сердечка. Смахнув украдкой слезу, она торопливо раскрыла его.

Внутри было короткое любовное послание и фотография, на которой оба они были запечатлены в гетто, в день их помолвки. Слеза упала на снимок, и Джини, испугавшись, вытерла его подолом рубашки.

– Феликс вырезал его из своего ботинка, – пояснила Галина. – Он решил доверить медальон Бюттнеру, чтобы передать тебе. Разве не чудо? Эта вещица прошла такой долгий путь.

Джини была не в силах вымолвить ни слова, прижимая сердечко к груди. Это был самый драгоценный подарок, который только можно себе представить. Подарок, который на годы станет для нее источником неиссякаемой надежды. Знак свыше, настоящее чудо в этом концлагерном аду.

– Бюттнер сказал, что Феликс был несказанно удивлен, узнав, что ты жива. Ведь тогда, в гетто, ты была такой маленькой, избалованной девочкой. Но Бюттнер заверил его, что ты в порядке. Феликс был вне себя от радости. Он играл на пианино, но, когда услышал эту новость, даже сбился с ритма, представляешь!

– Не может быть! Феликс никогда не сбивается с ритма, – ответила Джини, не в силах скрыть улыбку.

– Я знаю. Наверное, он был просто потрясен. Хорошие новости сейчас – большая редкость, – пояснила Галина.

Улыбаясь сквозь слезы, Джини вновь и вновь перечитывала послание, возвращаясь взглядом к последним строкам:

Скоро мы снова будем вместе. Тогда я посажу для тебя сад. Не падай духом, любовь моя. Я думаю о тебе днем и грежу тобой ночью.

Это был подарок от Бога, обещание того, что однажды все непременно наладится. Она поцеловала сердечко и, полная решимости, спрятала его в свой ботинок. Пусть ее забьют до смерти. Она ни за что не расстанется с этим подарком.

В Аушвице, где каждый день был борьбой за выживание, он стал для нее единственной надеждой.

* * *

Прозвучал сигнал к очередной перекличке, и Джини с досадой выругалась вслух. Кто-то коснулся ее плеча, но она не отреагировала. Даже когда Галина обогнала ее и заглянула ей в лицо, Джини оставалась погруженной в себя и очнулась лишь тогда, когда невестка схватила ее за запястье и резко встряхнула.

Опешив, Джини попыталась вырваться, но Галина оказалась сильнее. Неудивительно: «приближенным» редко приходилось работать на износ. Остальные же выглядели почти скелетами – сил у них едва хватало, чтобы просто стоять на ногах во время переклички.

Джини, как обычно, закатила глаза, но Галина не собиралась отступать. Она уперла руки в бока и пристально посмотрела на нее.

– Хватит браниться, – сказала она. – Немцам это только на руку. Они и так стараются убедить всех, что мы – грязные свиньи.

Джини хотела оттолкнуть ее, но, вспомнив, что перед ней сестра Феликса, сдержалась. Вместо этого съязвила:

– Наверное, твой дружок Бюттнер тебя этому научил.

– Нет, подруга, – невозмутимо ответила Галина. – Мне тоже понадобилось время, чтобы это понять. Но тебе, конечно, до этого еще далеко. Мозгов маловато.

Джини вспыхнула гневом, но почти сразу же он схлынул: в ботинке она нащупала сердечко Феликса – напоминание о его любви. Она отвернулась от Галины как раз в тот момент, когда объявили очередную казнь. На этот раз – гильотина. По крайней мере, это было быстрее повешения. Приговоренные умирали почти мгновенно.

* * *

Снова и снова обезумевшие от отчаяния заключенные шли на смерть, добровольно бросаясь на электрическое ограждение. Смерть становилась избавлением. Каждый день, проходя мимо десятого блока, Джини все острее ощущала, насколько смерть может быть желаннее этой жизни. Над одними узниками проводили чудовищные опыты – калечили ноги, других лишали зрения. Им вводили немыслимые препараты. А когда смертность становилась слишком высокой и требовались новые подопытные, в лагере проводили отборы.

Джини радовалась, что была избавлена от ночных смен. Днем, по крайней мере, она знала, чего ждать. То приходили за новыми жертвами для десятого блока, то исполняли смертные приговоры по своему усмотрению. Уходя из лагеря на фабрику, она чувствовала себя в большей безопасности.

После очередной казни, когда заключенных распустили и все разошлись по своим рабочим бригадам, Джини вдруг ощутила на запястье чью-то руку. Она остановилась, подняла голову, но не обернулась. Эту хватку она узнала сразу.

– Послушай, Юджиния. Я знаю, в последнее время тебе было непросто, и мне…

– В последнее время? Я тебя умоляю! – перебила Джини.

Она посмотрела на Галину. На ее лице мелькнуло разочарование; та даже закрыла глаза, словно безмолвно прося терпения. Джини вдруг стало любопытно, к кому именно она взывает.

– …так вот, мне кажется, тебе не помешает помощь, – продолжила Галина. – Ты не слушаешь вечернюю молитву?

Джини поджала губы. Ей совершенно не хотелось выслушивать нравоучения о том, как ей проводить вечера. Какое Галине вообще до этого дело? Она просто старалась выжить. Если каждый вечер слушать разговоры в бараке, можно сойти с ума. Женщины без умолку обсуждали войну и пересказывали слухи о других заключенных.

Джини никогда не вслушивалась в эту болтовню. Верить в скорое окончание войны казалось ей опасной глупостью. Мысли о том, что происходит за пределами лагеря, она гнала прочь. Уже несколько недель узники судачили о продвижении союзников. Многие искренне надеялись на освобождение. Джини же была уверена в другом: немцы скорее перебьют их всех, чем отпустят на свободу.

Ощутив руку на своем плече, она вышла из оцепенения. Джини отпихнула Галину и огрызнулась:

– Неужели нельзя оставить меня в покое? У тебя что, своих дел нет? Пойди попей кофе с молоком и печеньем, поболтай с другими «приближенными»!

– Какой же ты еще ребенок. Если вдруг решишь повзрослеть, начни слушать молитвы. Они могут стать началом исцеления, – сказала Галина.

В ее словах не было ни тени сарказма, и Джини немного смягчилась.

– Исцеление? И почему я должна найти его именно здесь?

– Юджиния, наверное, стоит подготовиться… к тому, что будет после войны.

– О, нет, – простонала Джини. – И ты туда же.

С разочарованным вздохом Галина отвернулась и зашагала прочь. Джини тряхнула головой и направилась к станции. Регина уже была там – тащила огромный ящик, но остановилась, подперев свою ношу коленом, и помахала Джини одной рукой.

Джини затаила дыхание, боясь, что ящик вот-вот рухнет на землю, а Регину оштрафуют. Но та, кряхтя и покачиваясь, удержала груз и поплелась дальше к фабрике. Джини приняла свой груз и, не говоря ни слова, двинулась следом.

* * *

День прошел в привычном оцепенении. Хотя Регина и Джини не раз пересекались за рабочую смену, нормально поговорить у них так и не получилось. Да и тем для разговоров после стольких месяцев, проведенных в Аушвице, было немного. Разве что казнь очередного заключенного, с которым успел сойтись поближе, или новое, изощренное и пугающее, наказание. Такие разговоры были не слишком утешительными.

Пока они шли обратно в лагерь, в голове у Джини царила пустота. Она едва могла сформулировать хоть какую-то мысль. Тело двигалось будто по инерции, безошибочно выполняя привычные действия. Разум же напоминал сломанное зубчатое колесо в проржавевшей коробке передач. Он больше не функционировал. Лишь изредка, при вспышке мимолетной мысли, подавал сигнал о своем существовании.

Позже, лежа на своей койке, Джини медленно грызла крошечный кусок хлеба размером не больше пальца. Это была ее первая и единственная трапеза за день. Обрывки разговоров соседок по бараку проносились мимо нее, не задевая сознания. И все же она вспомнила совет Галины. Возможно, сегодня стоит к нему прислушаться. Хотя бы ради того, чтобы отвлечься.

Раздался призыв склонить головы, и какая-то женщина начала читать молитву. Ее голос напоминал Джини звуки колыбельной песни. Священные слова лились нежно и мелодично:

Джини привстала. Свесив ноги, она уселась на край койки и прислушалась. Видимо, не только ее молитвы игнорировал Господь – молящихся женщин было не так уж много.

Барак вдруг наполнился десятками голосов. Молодые и старые, сливаясь в едином порыве, возносили молитву, и Джини переполнило благоговейное волнение.

Джини узнала следующую часть и присоединилась:

Женщины обменялись улыбками. Джини едва сдержала радостный смех, прикрыв рот ладонью. Давно у нее на душе не было так легко.

Пожелав друг другу спокойной ночи, все улеглись. Джини последовала общему примеру. Ее соседки радостно загудели, устраиваясь поудобнее. Джини вытянулась на нарах, улыбка все еще играла на ее губах. Она достала из ботинка заветное сердечко и прижала его к груди, как делала каждую ночь.

Ее переполняла гордость за то, что она еврейка. Бог хранил ее до сих пор, и если она продержалась так долго, значит, сможет пережить остальное. Не всех евреев еще истребили, и это главное. Нацистам никогда не удастся сломить их дух – сегодня она это поняла. И за это была бесконечно благодарна своим товарищам по несчастью, разделившим с ней этот ад.

* * *

На следующий день Джини шагала в самом начале колонны – ей не терпелось вернуться в барак. Регина, не задавая вопросов, шла, как обычно, чуть позади. Джини хотелось поскорее услышать, о чем сегодня будут говорить в бараке. Дойдя до площади, она заметила знакомое лицо. Тяжело вздохнув, она собралась с духом, чтобы поговорить с невесткой.

Заметив ее, Галина остановилась и с неохотой подошла.

– Как жизнь? – бросила она вместо приветствия.

– Я хотела… Кажется, я перед тобой в долгу.

– Ну, не спорю, список внушительный. С чего начнем? – с усмешкой ответила Галина.

Джини проглотила колкость и набрала в легкие побольше воздуха. Если уж решилась – надо действовать.

– Я бы хотела извиниться. За все. Прости меня. Ты спасла мне жизнь, а я порой бываю просто невыносимой. Я… я не знаю, что со мной происходит. Иногда злость и тоска захлестывают так сильно, что я огрызаюсь, сама не понимая почему…

– Юджиния, хватит, – перебила Галина. – Не порть этот момент своими глупостями. Я хочу запомнить его надолго. Ведь ты пытаешься извиниться! А над этим мне еще долго придется смеяться.

– Галина, я серьезно. Правда.

– Я знаю. Именно поэтому это так смешно. Ну что, пойдем? Я иду смотреть фильм. Ты ведь со мной? – спросила она.

По ее лицу было ясно: переубеждать бесполезно. Джини лишь пожала плечами. Галина, не мешкая, потянула ее за собой, и они начали пробираться сквозь плотный поток заключенных, возвращавшихся с изнурительной смены.

Несколько раз им пришлось пройти мимо охранников, и каждый раз Джини инстинктивно пригибалась, прячась за спиной Галины.

Словно по волшебству, их будто никто не замечал. Никто не остановил, хотя они шли против потока. Пробираясь вперед, Джини невольно рассматривала спину Галины. Может, надзиратели знали ее в лицо? Если она может так просто пройти через весь лагерь, что мешает ей сбежать? Возможно ли это? А вдруг прямо сейчас они с Галиной совершают побег?

Сердце Джини бешено заколотилось. В ней пробудилось то самое, давно загнанное, настоящее «я». Ледяная глыба, сковывавшая душу, дала трещину, и Джини вдруг ясно ощутила это чувство – почти забытое, похороненное вместе с прежней жизнью.

Свобода.

Она поднималась медленно, с трудом, будто пробивалась сквозь толщу земли. От одной мысли о ней у Джини кружилась голова. Она давно не испытывала этого ощущения – более того, никогда не позволяла себе думать о нем всерьез.

Но Галина явно не замышляла побега. Осознав это, Джини почувствовала, как сердце и душа снова покрываются толстой коркой льда.

Вместо этого Галина повлекла невестку к зданию на дальнем конце лагеря. Чем ближе они подходили, тем неувереннее становился шаг Джини. Увидев эсэсовца, застывшего у входа, она попыталась вырвать запястье из цепкой хватки Галины. Даже отсюда он выглядел устрашающе – стоял как вкопанный, руки за спиной. Казалось, он ждал именно ее.

Что она задумала?

– В чем дело? Живей, мы опаздываем… – поторопила Галина.

Она еще сильнее стиснула руку Джини и потянула вперед, но Джини принялась яростно сопротивляться. Она ни за что не хотела приближаться к этому месту.

– Галина, я не хочу быть подопытной крысой! Ты же знаешь, что они там с нами творят.

– Да ты совсем спятила! Мы идем смотреть фильм! – Галина нетерпеливо тряхнула головой.

Джини заколебалась, но тут ощутила кожаное сердце Феликса, спрятанное в ботинке. Оно терлось о пятку, будто подталкивая ее вперед. С тяжелым вздохом, почти не сопротивляясь, она позволила Галине увлечь себя дальше.

И тут же почувствовала облегчение, узнав эсэсовца: это был Бюттнер. Теперь он стоял к ним лицом. Когда они проходили мимо, он отрывисто кивнул.

Джини вдруг стало легко – и лишь спустя мгновение она поняла почему. Бюттнер. Может быть, он недавно видел Феликса? Жив ли он?

Вопросы рвались с губ, но Галина почти бежала, таща ее за собой. Оглянувшись через плечо, Джини заметила, что Бюттнер идет следом. Галина шагала так, будто его вовсе не существовало. Это выглядело странно. Джини сама не знала, чего ожидала от их встречи: объятий или поцелуев, разумеется, быть не могло, но и это подчеркнутое безразличие сбивало с толку.

Она невольно задумалась, все ли между ними в порядке.

За углом Бюттнер наконец поравнялся с ними и пошел впереди, словно расчищая дорогу. Галина одной рукой прижимала к себе Джини, а другой на ходу поправляла ей волосы и одежду.

– Да ладно тебе, хватит… – пробормотала Джини, чувствуя себя неловко.

Первый встреченный ими надзиратель стоял у массивной двери. Бюттнер тихо заговорил с ним, затем Галина добавила несколько слов. Ее голос звучал сладко – непривычно для Джини. Охранник отрывисто кивнул и отворил дверь.

Переступив порог, Джини заморгала: полумрак сменился резким светом, заливавшим все вокруг. Она оказалась в подобии кинотеатра. Огромный экран поразил ее – такого зрелища она не видела целую вечность, и сердце на мгновение наполнилось тихой радостью.

Они заняли места в последнем ряду. Краем глаза Джини заметила, как Бюттнер придвинулся к Галине, и радость, охватившая ее на входе, тут же померкла. Зал был почти полон – большинство мест занимали эсэсовцы. Джини нервно потерла ноги и бросила тревожный взгляд на Галину.

– Ты уверена, что вам нужно сидеть рядом? – прошептала она.

– Я его «приближенная». И даже не начинай, – резко ответила Галина. – Тебе никогда не понять, как здесь все устроено. Радуйся, что я вообще взяла тебя с собой.

Обуреваемая безмолвной яростью, Джини отвернулась и уставилась на экран.

Фильм уже шел. Это было немое кино, но понять его было нетрудно. На экране разворачивалась жизнь одной семьи.

В прежней жизни Джини сочла бы это скучным и, вероятно, попросила бы Па пойти куда-нибудь еще – в библиотеку или на каток. Но теперь она смотрела, затаив дыхание.

Чужая семья ужинала. Передавали друг другу сахарницу, масленку. Дети смеялись, родители с мягким укором призывали их к порядку.

И все улыбались – так просто, искренне, что выглядели почти блаженными. Они ели, переговаривались, а когда рот был полон, вежливо кивали друг другу. В этом не было ничего примечательного, и все же в конце охранники и «приближенные» разразились аплодисментами, словно стали свидетелями чего-то исключительного. Джини оставалось только удивляться.

Теперь это выглядело как сказка. Сахарница, чистые лица, спокойный вечер – мелочи, ставшие настолько далекими, что казались вымыслом.

Вернувшись вечером в барак, Джини огляделась, словно проверяя, где она. Реальность была прежней: голод, холод, борьба за глоток лагерной бурды. Она поняла, что больше не хочет смотреть фильмы в этом аду. Это было похоже на добровольное согласие на особенно изощренную пытку.

Увидеть, какой могла бы быть жизнь, получить краткую передышку – все это принесло больше боли, чем утешения. Если Галина будет водить ее на такие показы, Джини не выдержит.

В тот вечер она молилась, плача, чтобы не проснуться утром. Слишком невыносимо было знать, что обычный семейный ужин – реальность, в которую она, скорее всего, никогда больше не вернется. Ночь за ночью она повторяла свою молитву, надеясь, что ее все-таки услышат.