1941 год

В доме царил хаос. Краснолицые полицейские, брызжа слюной, выкрикивали команды и торопили членов семьи, которые в спешке метались по комнатам, собирая вещи. Когут быстро проводила Джини и Халинку в их комнаты. Затем спустила с чердака два небольших чемодана и принялась набивать их одеждой.

– Беги, помоги родителям, Юджиния.

– Хорошо…

Джини, словно завороженная, подошла к спальне родителей, но замерла, едва переступив порог. Там царил беспорядок, обычно сопутствующий спешному переезду. А ведь Джини казалось, что в этих стенах они будут жить вечно.

– Хорошо, что пришла, – отрывисто бросил Па, коротко кивнув.

Девочка подбежала к кровати и принялась помогать отцу снимать со стены тяжелый, шитый золотом гобелен. Едва не рухнув под его весом, она опустилась на пол и начала скручивать его в тугой рулон.

– Отлично. Теперь помоги мне еще кое с чем.

Джини проследовала за отцом вниз. Она удивленно вскинула брови, увидев, как Па, оглядываясь по сторонам с конспираторским видом, выдвинул один из стульев из-под стола красного дерева. Затем он взял Джини за руку и повел ее в комнату прислуги, располагавшуюся рядом с прихожей. Заперев дверь на щеколду, он принялся судорожно рыться в карманах.

– Зачем мы пришли в комнату Когут, Па? – спросила Джини.

Вместо ответа отец протянул ей перевернутый стул и велел держать крепко. Сам, открутив одну из ножек, ссыпал в него горсть фамильных драгоценностей.

– Па! Что ты делаешь?

– Это на черный день. А теперь сбегай за зонтиком, дорогая. Только осторожно. Если немцы заметят тебя, делай вид, что просто собираешь вещи.

Достать большой зонт оказалось на удивление легко: полицейские, словно коршуны, кружили наверху, следя за сборами остальных. Когда Джини вернулась в комнату Когут, они с отцом спрятали оставшиеся драгоценности в полость в трости зонтика.

Под конвоем немецких солдат семья покидала родной дом. На скрипучей повозке громоздилось несколько чемоданов, небольшая кровать и диванчик. Поверх всего этого возвышался красивый столовый гарнитур красного дерева: резной стол и шесть стульев с ярко-зеленой обивкой. Джини шла рядом с повозкой, изо всех сил стараясь не смотреть на стул, в котором были спрятаны драгоценности.

Полицейские сопроводили их до района Подгуже, куда уже стягивались плотные потоки людей. Джини шла рядом с родителями и вдруг обратила внимание на то, что прямо посреди улицы строители возводят стену из красного кирпича. «Что задумали эти немцы?» – промелькнуло в голове у девочки. Некоторые рабочие оборачивались и смотрели на проходящих людей совершенно опустошенным взглядом. У всех были повязки с желтыми звездами. Значит, они тоже евреи.

Внезапно родители остановились.

– Они должны быть где-то здесь… Ах! Давид, слава богу, ты успел, – воскликнула мама.

– Дядя Давид? – Юрек удивленно посмотрел на Джини.

Дети побросали чемоданы и кинулись обнимать бабушку и дядю.

– О, мои дорогие, как же я по вам скучала! Халинка, иди скорей сюда и поцелуй бабушку.

– Мама, какое счастье, что вы добрались! Как там в Берлине? Рада, что уехали?

– Конечно, рада! В Кракове куда лучше, и главное – я рядом с семьей. Хорошо, что у Давида столько связей в Берлине, ему удалось найти для нас квартиру получше.

Джини сияла, наблюдая крепкие объятия мамы и бабушки. Она приветливо улыбнулась своим маленьким кузинам, Лилли и Хельге, которые робко прятались за подолом мамы, жены дяди Давида. Теперь у Халинки, по крайней мере, будет с кем играть! Девочки ни слова не понимали по-польски, но Джини без труда научит их своему языку. Как-нибудь они обязательно подружатся.

Одной большой семьей они последовали за дядей Давидом в новую квартиру, расположенную в одном из трех домов вокруг тихого внутреннего дворика с небольшим садом.

– Прямо за нашим домом – площадь Мира. Иронично, правда? – дядя Давид состроил удивленную гримасу.

Джини переглянулась с Юреком и подмигнула ему. Дети, подгоняя друг друга локтями, ринулись в дом, каждый мечтая занять лучшую комнату. Но их ждало разочарование: в квартире была всего одна полноценная спальня.

– Па, как же так? Где же мы все будем спать? – ошарашенно спросила Джини.

Вновь обежав квартиру, дети убедились: их новое жилище состояло из единственной спальни, кухни и тесной кладовки. Отец догнал Джини и положил ей руки на плечи.

– Не волнуйся, мы прекрасно устроимся. А если кто спросит… Халинка, Юрек, подойдите-ка сюда. Если кто-то зайдет, говорите, что здесь живут три разные семьи, понятно?

– Но, Па, мы же одна семья.

– Знаю, Джини. Но говорить надо, что кроме нас здесь еще две. Если кто-то увидит, что здесь только мы, скажите, что другие семьи на работе. Сможете это сделать для меня? Для всех нас?

Дети энергично закивали. Отец удовлетворенно кивнул и пошел заносить вещи. Когда последняя ноша оказалась в квартире, Джини хватило и секунды, чтобы понять: все их имущество с легкостью уместилось бы на одной только кухне. Она отчаянно надеялась, что дядя Давид и Па вернутся позже с остальными вещами.

– Как жаль, что Когут не с нами, – тихо произнесла Халинка, когда в квартиру вошла мама.

– Знаю, милая. Но у нее теперь другая работа, на другом конце города, – объяснила мама, погладив Халинку по голове и украдкой взглянув на Джини. В ее взгляде читалась глубокая печаль, смысл которой Джини не смогла разгадать.

Так или иначе, они разместились. Бабушка обосновалась на кухне, Джини – в кладовке, вероятно, когда-то служившей комнатой для прислуги, а остальные члены семьи ютились в спальне.

Дом действительно стоял прямо напротив площади Мира. Справа и слева тянулся деревянный забор, за которым проходила улица, а дальше раскинулся местный рынок.

В новой квартире, как и в прежнем доме, был балкон, правда, видом на Вавель он уже не мог похвастать. Джини сперва огорчилась, но вскоре решила, что наблюдать за жизнью рыночной площади, суетой торговцев и покупателей, тоже может быть интересно. Конечно, ей не давал покоя вопрос, какой вид открывается из окна Митека. Девочка всем сердцем надеялась, что его семья поселилась где-то поблизости.

Но балкон не оправдал ожиданий Джини: никакой торговли на рынке не было и в помине. Вместо этого немцы развернули там жуткую, немыслимую деятельность. Трудно было поверить, что такое возможно: прямо на площади расстреливали людей. Даже при закрытых окнах квартиры постоянно слышались выстрелы и обреченные крики. О том, чтобы проводить время на балконе, не могло быть и речи.

* * *

На следующий день после переезда в гетто вся семья облачилась в лучшие наряды.

– Па, неужели мы идем на праздник? – спросила Джини.

Отец ничего не ответил. Он повязал ей вокруг шеи платок и принялся заплетать косы. Когда все были готовы, Джини подхватила Халинку на руки, и они вышли на улицу.

Дети выглядели так, будто идут на торжество: Джини в коричневом клетчатом платье с белоснежным воротничком и парадных темных туфельках, Халинка тоже была в нарядном платьице, а Юрек щеголял в строгом костюме.

Семья влилась в поток людей, шагающих к площади Мира. Джини то и дело высматривала в толпе Митека. Все вокруг были нарядными, и девочка была уверена, что ее друг тоже наденет аккуратно скроенный костюм, в котором всегда выглядел элегантно. Она не хотела упустить возможность полюбоваться на него.

Добравшись до площади, Джини привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть, что происходит. Люди распределились в две очереди: в одной стояли мужчины, в другой – женщины.

Когда очередь дошла до Джини, она с разочарованием обнаружила себя перед столом, за которым сидел немецкий солдат.

– Следующий.

– Юджиния Гизела Вайн, – произнесла мама, стараясь выглядеть спокойно. – Не переживай, дорогая. Это всего лишь регистрация. Они хотят убедиться, что мы все благополучно добрались до нового места.

Мама ободряюще улыбнулась. Джини неуверенно взглянула на нее, но вопросов не задала. Вместо этого она села на стул, разгладила складки на платье, поправила волосы и широко улыбнулась, когда солдат навел на нее фотоаппарат.

* * *

Каждый новый день был неотличим от предыдущего. Месяцы сливались в однообразную череду. Единственное, что оставалось неизменным, – новые приказы от немцев. Они приезжали на грузовиках, а их голоса, усиленные мегафонами, разносились по гетто, оглашая все новые запреты.

Каждый день – новое «нельзя». Нельзя ходить к парикмахеру. Нельзя нанимать прислугу. Нацисты отстригали ортодоксальным евреям пейсы и избивали людей прямо на улице. Бесчисленные собрания на площади или в других местах происходили без объяснений. Да и кто осмеливался задавать вопросы?

На этих собраниях мужчин и женщин всегда разделяли. Для Джини это было невыносимо – она постоянно тянулась на цыпочках, пытаясь разглядеть в толпе Па и Юрека. Ни она, ни брат больше не задавали вопросов. Они просто делали вид, что ничего не происходит, даже когда немцы открывали беспорядочную стрельбу. По вечерам действовал строгий комендантский час, и любого, кто осмеливался выйти на улицу, ждало наказание. Со временем Джини научилась отгораживаться от этих звуков, стараясь не замечать выстрелов и криков.

Однажды район захлестнула волна облав, устроенных «службой порядка». С криками они врывались в дома, выгоняя всех на улицу и избивая тех, кто, по их мнению, двигался недостаточно быстро. Джини, маму и всех остальных женщин и девочек загнали в кузов грузовика и вывезли из гетто.

– Мама, куда они нас везут? Домой? – прошептала Джини со слабой надеждой в голосе.

– Нет, милая. Я слышала, они говорили о скотобойне. Видимо, им нужна наша помощь. Хотят, чтобы мы немного поработали.

Джини нахмурилась и скрестила руки на груди. Работать? Эта мысль ей совсем не нравилась.

Мама оказалась права. Их отвезли на скотобойню. Отвратительный запах, пропитавший все вокруг, заставил Джини задыхаться и кашлять. Мама поспешно завязала ей рот и нос платком, чтобы хоть немного облегчить страдания. Всех женщин и девочек загнали в здание склада. Их окружили сотрудники службы порядка, которые курили, посмеивались и разглядывали растерянную толпу.

Джини таскала на себе огромные куски мяса на улицу и сваливала их в кузов стоящего у входа грузовика. В особенно тяжелой работе ей помогали Лилли и Хельга. Женщины разделывали туши и тоже носили мясо к машинам.

Когда всех женщин и девочек привезли обратно в гетто, солнце уже скрылось за горизонтом. Джини задыхалась от вони, пропитавшей ее тело. Грязная и липкая от пота, она вошла в квартиру и медленно поплелась на кухню. Оперевшись руками о раковину, она горько заплакала.

Ее тело сотрясалось от рыданий: никогда прежде она не чувствовала себя такой грязной. Это был первый, но далеко не последний раз.

– Милая, не принимай все так близко к сердцу, – сказала мама, войдя в кухню. – Война скоро закончится. Давай я поговорю с папой, может, он сможет договориться, чтобы тебя перевели на другие работы? Вижу, с мясом у тебя не заладилось.

Джини подняла на мать удивленный взгляд. Она бессильно попыталась улыбнуться, но сил не осталось. Она рухнула в мамины объятия и разрыдалась еще сильнее.

Все жители гетто были обязаны работать, и родители Джини каждый день ходили на фабрику матрасов. Судя по всему, дела на фабрике шли неплохо, продажи росли, и это вселяло в Джини надежду на то, что, заработав достаточно денег, они смогут позволить себе более просторное жилье.

Радости Джини не было предела, когда отец сообщил, что ему удалось официально зачислить ее в штат фабрики, при этом ей не придется ходить на работу. Но забот хватало и без того: Джини оставалась дома, присматривая за младшими детьми. Перед уходом на фабрику мама готовила завтрак, а обед и ужин старшей дочери приходилось готовить самой. Она готовила для Халинки, Юрека и маленьких сестренок.

Бабушка, конечно, тоже была дома, но помощи от нее было мало: целыми днями она просиживала в спальне и без конца жаловалась на старшего сына Мозеса, который посмел жениться на католичке. В пятый раз выслушав эту историю, Джини окончательно перебралась на кухню, решив посвятить все свое время оттачиванию кулинарного мастерства. Если бы только Митек увидел, какой она стала хозяйкой! Наверняка он бы очень удивился.

Благодаря драгоценностям, спрятанным в стуле и зонтике, и дорогой одежде, увезенной из дома, семье Джини вполне хватало денег на продукты. Но у других обитателей гетто дела обстояли совсем иначе. Девочка понимала, что ее семье крупно повезло оказаться по эту сторону улицы Лимановского.

Дома напротив прозвали «крысиными норами»: в одной комнате могло ютиться от семи до десяти семей. Здесь же у них было относительно просторно. Они жили вместе, наслаждались обществом друг друга, пели и танцевали по вечерам, стараясь делать вид, что жизнь идет своим чередом и ничего страшного не происходит. Сплоченность семьи делала жизнь в гетто терпимой.

Время от времени их навещал дядя Анри, еще один мамин брат. Войдя в квартиру, он сразу снимал обувь и начинал вальсировать с Джини, давая ей уроки танца. Для девочки дядя был самым желанным гостем. А гостей у них было достаточно: благодаря отдельной квартире здесь можно было устраивать праздники и вечеринки.

Их самый близкий круг общения состоял из шести семей. Все свободное время они старались проводить вместе у семьи Джини. Друзья играли в разные игры и танцевали. Среди них были и родители Митека. Оказалось, что друг Джини жил на другом конце гетто, но это не мешало ему часто приходить в гости. Девочка наслаждалась каждой минутой, проведенной рядом с ним.

Несмотря на постоянные крики и выстрелы, доносившиеся с площади Мира, Джини могла бы назвать это время лучшим периодом жизни, который выпал на войну – особенно если сравнивать с тем, что ждало ее впереди. Выходя на улицу, она с гордостью носила повязку с желтой звездой и никогда не стыдилась ее. Она была еврейкой. И останется ею навсегда.

Особенной отдушиной для семьи стало назначение дяди Давида управляющим местной кофейней. Подобных заведений в гетто было немного, и это можно было назвать лучшим. Целыми днями взрослые были заняты работой, а Джини присматривала за детьми. Так, месяц за месяцем, семья продолжала жить в гетто: не слишком бедствуя, но постоянно надеясь на скорое окончание войны.

* * *

– Всегда следи за ритмом. Считай про себя: раз, два, три… раз, два, три… Вот так! Отлично, девочка моя, – с гордостью похвалил дядя Анри.

Джини расцвела от похвалы, выпрямила спину и приподняла подбородок – все как учил дядя.

– Не понимаю, как ты можешь продолжать! – донесся с лестничной клетки голос мамы.

– А тебе и не нужно понимать. Просто радуйся, – ответил дядя Давид.

Джини замерла в объятиях дяди Анри и обернулась к двери. В квартиру вошли мама и ее брат, оба с взволнованными лицами. Неужто они ссорились?

– Тебе не нравится эта квартира? Не нравится, что дети могут оставаться дома, а не гнуть спину на фабрике? Такие льготы не даются просто так.

– Послушай, Давид. Это ведь неправильно. Ты им что-то рассказываешь…

– Довольно. Я не хочу это обсуждать… Джини, как же ты похорошела! – дядя резко сменил тему.

Джини улыбнулась, но дядя словно смотрел куда-то сквозь нее. Девочка вопросительно взглянула на маму, ее лицо пылало от гнева.

– Джини, хочешь сходить в кофейню? – неожиданно предложил дядя Давид.

– Правда? Можно?

– Конечно. Я ведь там главный. Приходи в любое время, просто скажи, что ты от меня, и тебя пропустят, – хитро подмигнул он.

Джини удивленно перевела взгляд на маму, но та уже вышла из комнаты.

Поход в кофейню стал для Джини настоящим событием. Она отправилась туда с Сильвией, одной из ее лучших подруг. Конечно, она предпочла бы компанию Митека, но тот был занят на работе.

Кафе располагалось недалеко, у одного из входов в гетто. Джини никогда здесь не бывала – она почти не выходила из квартиры. Ей следовало избегать блюстителей порядка, ведь по правилам дня она должна была работать на фабрике. Подруги быстро добрались до места, поправили волосы и одернули платья. Судя по всему, здесь собирались люди постарше; хотя мама считала, что сюда ходят только сомнительные личности. Джини это нисколько не смущало – ей нравилась мысль снова оказаться в обществе. Ради этого она надела лучшее платье.

– Стоять!

Голос мужчины в странной униформе прозвучал как удар грома. Он резким жестом преградил девочкам путь. Джини заметила на его рукаве повязку со звездой. Он ведь еврей, с какой стати задерживает их?

– Простите, здесь работает мой дядя, Давид Шлангер. Он главный, – с невинной улыбкой проговорила Джини.

– Я знаю, кто такой Давид Шлангер. Но детям вход воспрещен. Дядя он тебе или нет – не имеет значения.

Джини хотела возразить, но Сильвия поспешно оттащила ее в сторону, подальше от неприятностей.

– И что нам теперь делать? Идти обратно и пытаться снова найти дядю?

– Бесполезно. Он все равно не пропустит. Пойдем лучше домой, а то у дяди из-за нас будут проблемы…

Джини, подавленная, опустила голову и побрела прочь. Мысль о возвращении в унылую квартиру тяготила ее. Снова эти четыре стены, как вчера, позавчера и много дней до этого… Сейчас, как никогда, она жаждала одного: чтобы эта проклятая война наконец закончилась. Все твердили, что скоро все будет как прежде, но прошло почти два года, а ничего не менялось. Жизнь становилась только хуже, превращаясь в бесконечную череду серых, безнадежных будней.

Протискиваясь сквозь оживленную толпу перед кафе, Джини вдруг почувствовала, как кто-то схватил ее за руку. Она чуть не потеряла равновесие.

– Что за… – злобно прошипела она, оборачиваясь.

Сильвия, не удостоив ответом, потащила подругу к кофейне. Джини вяло сопротивлялась, опасаясь повторения недавней неловкой ситуации. Но Сильвия решительно свернула за угол, присела под окном и поманила Джини за собой.

– Помнишь, как мы делали? Раньше тут был…

– Клуб! Точно, помню! Мы же все время бегали сюда и подглядывали в это окошко. Нас не пускали, потому что мы были слишком маленькими.

– Джини, ничего не изменилось, нас и сейчас не пускают. Давай хоть отсюда послушаем. Помнишь, какая там волшебная музыка играла? Гляди, сейчас тоже!

Девочки уселись поудобнее и осторожно заглянули в окно. За уютными деревянными столиками кофейни сидели люди, оживленно беседовали и не спеша потягивали напитки. Джини закрыла глаза, пытаясь представить, что она не в гетто. Звуки, доносящиеся из кафе, напоминали ей о прежней, беззаботной жизни. Смех, непринужденные разговоры, снующие туда-сюда официанты, перетекающие от стола к столу компании, дивная музыка – все как в обычный, безмятежный выходной. Девочка улыбнулась и открыла глаза. Неодолимое желание оказаться среди этих людей заставило ее прижаться носом к холодному стеклу. И вдруг Джини замерла, увидев знакомое лицо: в зал со служебного входа вошел дядя Давид. В своем элегантном костюме он выглядел настоящим щеголем. Джини помахала ему через окно, но тот не заметил племянницу. Его внимание было приковано к столику рядом со сценой. Он подошел к гостям, присел рядом и, наклонившись, принялся что-то оживленно обсуждать с сидящими за столиком мужчинами.

Джини подумала, что разговаривать прямо напротив музыкантов – странная затея: собеседникам ничего не слышно. Но каждый раз, когда дядя Давид произносил очередную фразу, за столом раздавался взрыв хохота. Джини попыталась вслушаться в беседу, но невероятно красивая музыка так увлекла ее, что закружилась голова. Казалось, будто ангелы заговорили с небес, и на мгновение девочка испугалась, подумав, что сходит с ума. Но это ощущение быстро прошло: волшебные звуки исходили от фортепиано, скромно притаившегося в углу сцены.

– Какой он… – прошептала Джини, не отрывая глаз от музыканта.

– Ого, да ты, похоже, умудрилась влюбиться в руки! – поддразнила ее Сильвия. – Ну-ну. Теперь понятно, почему ты так сюда рвалась. Обычно тебя не дозовешься – все время с родителями. То с отцом в библиотеке, то на катке. Мама тебе разве не говорила, что в нашем возрасте гуляют с подружками? Вот все и раскрылось. Видимо, этот музыкант попал к твоему дяде не случайно. Или, скажешь, судьба? – Подруга легонько дернула Джини за косичку.

– О чем ты? – отозвалась Джини. – И что плохого в том, что я люблю быть с родителями? А насчет пианиста… Его я не знаю, но разве тут можно устоять? Только посмотри, как он играет. – Ее глаза восхищенно сияли.

Пианист действительно играл великолепно. Пальцы порхали по клавишам, словно птицы, перелетающие с ветки на ветку. Ничего подобного Джини в своей жизни не играла. А у него даже нот перед глазами не было – немного сместившись, девочка увидела, что, играя, пианист расслабленно и даже лениво посматривает на публику.

В кафе царила обычная суета: люди переходили от столика к столику, оживленно беседовали и смеялись. Оркестр служил лишь фоном, но Джини ощущала: этот пианист, если захочет, способен завладеть вниманием каждого присутствующего – настолько он был хорош.

До наступления комендантского часа девочки не могли оторваться от окна кофейни. Наконец Сильвия собралась уходить, но Джини словно приросла к подоконнику. Подруге пришлось бросить ей в спину несколько мелких камешков, чтобы вернуть ее в реальность и заставить пойти домой.

Уже во дворе Джини помахала Сильвии на прощание и поднялась в квартиру. Дома дядя Анри разучивал несложный танец с маленькой Халинкой. Улыбнувшись, Джини поставила туфли у двери, тихонько подкралась к сестренке сзади и схватила ее за бока. Малышка завизжала от восторга и повисла на дяде.

– Джини, наконец-то ты вернулась! Мы уже начали волноваться! Куда ты запропастилась? – воскликнул дядя Анри.

– И вправду, хороший вопрос, – поежилась Джини и медленно обернулась к матери, сидевшей на кухне и игравшей в карты с остальными членами семьи.

– Лилли и Хельга сказали, вернее, предположили, что ты с Сильвией. Но разве можно так долго гулять с подругой? Где ты была? – строго спросила мама.

– Ой, оставь ее в покое, Регина. Надеюсь, у девочки было свидание, – вмешалась бабушка.

– Что? Бабуля! – Джини прыснула, красноречиво взглянув на бабушку, и села за стол рядом с Юреком.

– Ну я просто считаю… Тебе пора начинать встречаться с кем-нибудь, чтобы поскорее выйти замуж. Война все никак не кончается, так что ждать нет смысла. Надо найти кого-то подходящего. Того, кто сможет вытащить тебя из этой передряги. Желательно – человека при деньгах.

– Бабушка… Мне всего шестнадцать. Сначала консерватория, а уж потом замужество.

– Нет-нет, тянуть не стоит. Вон, Митек уже нашел себе невесту и со дня на день женится – прямо здесь, в гетто, – небрежно обронила бабушка.

Время словно остановилось. Сердце Джини замерло, дыхание перехватило. Митек… женится? Этого не может быть. Он должен был… жениться на ней!

Она судорожно вздохнула, ухватилась за край стола и медленно обвела взглядом семью. Все старались избегать ее взгляда, и только Па смотрел на нее с заботливой тревогой, как на раненого зверя. Горло Джини сжалось, глаза наполнились слезами.

– Это правда? Ты уверена? Митек? Наш Митек? – прохрипела она.

– Ты что, так и не поняла? – вздохнула бабушка. – Уж я-то как удивилась, ведь вы так долго по углам шушукались. Думала, он тебя выберет. Ну ничего, придется тебе ответить тем же и поскорее найти себе мужа. Будь я твоей матерью, я бы давно уже этим занялась.

Слушая ее слова, Джини все глубже погружалась в отчаяние. Свело живот, стало трудно дышать. Митек женится? Она всегда была уверена, что он – ее судьба. А теперь – на другой, на той, что живет с ним где-то в гетто? Как это возможно? Как его семья – все эти люди, которые приходили к ним каждую неделю, – могла скрывать такое?

Взгляды всех устремились на Джини. Даже дядя Анри и Халинка, забыв о танцах, вошли в кухню. Лилли и Хельга с непониманием смотрели на маму, а Юрек, притихший, сидел у Па на коленях. Отец с глубокой грустью наблюдал за старшей дочерью.

– Милая моя…

Джини не выдержала. Жадно вдохнув воздух, она выбежала на балкон, склонила голову на руки и безутешно разрыдалась. Слезы душили, горло саднило от рыданий. И вдруг нежные руки Па обняли ее и потянули назад. Отец и дочь опустились на холодный пол, и Джини, продолжая горько плакать, уткнулась лицом в колени Па.

* * *

Свадьба была жалкой пародией на праздник. Ничего общего с теми пышными торжествами, что устраивались прежде. Гостей было совсем немного: семья Джини, родственники Митека и его так называемой невесты.

Церемония проходила во дворе их дома. Стоя рядом с отцом, Джини жалась к его плечу, и горькие слезы ручьями стекали по ее щекам. Но ни Юрек, ни Халинка не позволили себе посмеяться над ней. В этот день все разделяли ее боль.

После обряда гости уселись за свадебный стол, на котором стояло скромное угощение: суп, хлеб и картошка. Дяде Давиду удалось раздобыть немного ресторанной еды, что делало ужин хоть чуть более праздничным. Через пару часов Митек со своей новоиспеченной женой ушли домой, а родственники остались, продолжая танцевать и веселиться до поздней ночи. Джини же сидела на кухне и горевала, расковыривая ногтем свежие царапины, оставшиеся на столешнице после переезда.

Она даже не могла сделать вид, что ей весело. Наблюдая за происходящим, она чувствовала, что все только и делают, что притворяются. Убеждают себя, что все хорошо. Что в их семьях всем хватает еды. Что за окном не бушует война.

В какой-то момент горе захлестнуло ее, и Джини горько разрыдалась. Она оплакивала потерю Митека и ту жизнь, которую себе нарисовала. Война безжалостно разрушила все мечты и планы. Ей казалось, что вместо калейдоскопа возможностей, через который она смотрела на свою взрослую жизнь, у нее в руках оказался бинокль, повернутый обратной стороной. Почти физическая боль от расставания с детскими фантазиями сжимала сердце.

Слезы продолжали катиться по щекам, а в голове крутился один вопрос: «Может, это наказание? Но за что?» Ее сознание перебирало череду беспечных дней: велосипедные прогулки, каникулы в горах, Па, смешно скользящий на льду во время катания на коньках, неудачи на первых уроках с инструктором Польдеком, ласковые объятия отца, теплое какао после лыжного спуска. Беготня по школьным коридорам, уроки музыки, вечерние посиделки с Когут… Джини даже начала скучать по Когут. Где она сейчас?

Все эти воспоминания немного приободрили ее, но, осознав, что они не имеют отношения к реальности, Джини вновь впала в оцепенение.

– Как ты, милая?

Джини подняла опухшее, заплаканное лицо и тут же отвернулась. На пороге кухни стоял Па. Он выглядел таким безупречным в своем строгом костюме. За его спиной бурлил праздник: гости кружились в танце, обнимались и беззаботно смеялись. От этого веселья Джини стало тошно, и она вновь уронила голову на руки.

– Не больно? Хм, прости, глупая шутка.

Отец сел рядом с Джини, положил ладонь в белой перчатке ей на плечо и слегка помассировал. Затем, сложив руки на столе, нагнулся и заглянул Джини прямо в глаза.

– Знаешь, я Митека всегда терпеть не мог. У него такие кривые зубы.

– Ну, Па! – вскрикнула Джини, уткнувшись носом в стол. – Все ты врешь. Он тебе нравился. Наши семьи дружат уже сто лет, – пробормотала она обиженно.

– Милая, когда ты так бубнишь в стол, я ничего не понимаю. Посмотри на меня.

Джини издала стон, но все же повернула голову к отцу, устремив на него отрешенный взгляд.

– Я понимаю, тебе грустно, – тихо произнес он. – Это нормально. Наша семья всегда была жизнерадостной, но это не значит, что каждую минуту нужно веселиться. Сегодня можно и погрустить. Но помни: завтра наступит новый день. В мире и без того слишком много горя, и я не хочу, чтобы оно высасывало из моей маленькой звездочки силы. Радостей осталось мало, поэтому пообещай мне одно: когда почувствуешь, что тьма подступает, не позволяй ей поглотить себя. Сияй, Джини. Сияй как можно ярче. Сможешь сделать это ради меня?

Джини молчала. Она не совсем понимала, что имел в виду Па, но его слова показались ей какими-то особенно важными. Смущенно кивнув, она прикрыла глаза. В ответ отец крепко обнял ее.

* * *

Шли недели, и Джини постепенно возвращалась к жизни. Слезы еще иногда проступали на ее глазах, но она научилась скрывать их от родных. В поисках утешения девочка почти каждый день отправлялась к кофейне, несмотря на попытки матери удержать ее дома. Их квартира по-прежнему была наполнена музыкой и смехом, но атмосфера дома стала чуть более напряженной. Мать категорически отказывалась общаться с дядей Давидом, не сумев убедить его найти другую работу. Она была уверена, что ее брат работает на немцев.

Это недоверие создавало неловкость в отношениях дяди с остальными членами семьи. Однажды Юрек подслушал его разговор со взрослыми о переезде. Дядя настойчиво убеждал их бежать из города, твердя, что немцы скоро выселят всех из гетто. Для мамы это заявление стало очередным доказательством того, что ее брат сотрудничал с нацистами.

Джини по-прежнему готовила на всю семью. Бабушка, как обычно, проводила дни в спальне, без конца жалуясь на жизнь. Видимо, ее полнота усугубляла страдания от нехватки еды. Родители изо всех сил старались обеспечить семью продуктами, но их усилий часто оказывалось недостаточно.

И хотя варка картошки или супа казалась делом нехитрым, как следует освоить искусство стряпни Джини так и не удалось. Она с удивлением осознала, что никогда не замечала кулинарных способностей Когут, которая все детство баловала их вкусными и разнообразными блюдами.

Семья Джини жила на самой окраине гетто, на рубеже двух миров. За стеной, отрезавшей их от остального города, текла обычная, будничная жизнь. Этот контраст делал существование девочки особенно тягостным.

Джини старалась напоминать себе о своем еврейском происхождении и гордиться им. Это было непросто, особенно когда немцы без видимой причины выволакивали соседей из домов и расстреливали их прямо на улице. Джини мучительно пыталась понять, почему это происходит. Неужели эти люди заслужили такую жестокость? Их избивали, травили собаками, убивали – как такое возможно?

В какой-то момент до Джини дошло, что нацистам не нужны были причины для убийства евреев. Они убивали просто так, по прихоти, стирая с лица земли всех – от розовощеких младенцев до дряхлых старух.

Немцы пытались внушить всем, что евреи – недочеловеки, паразиты, пожирающие чужое богатство. Но семья Джини, несмотря ни на что, старалась сохранить достоинство, гордость за свой народ. Раньше девочка никогда не задумывалась о своей вере, но теперь каждый вечер, когда бабушка начинала шептать молитвы, Джини зажмуривала глаза и мысленно присоединялась к ее мольбам.

Правда, иногда ей все же приходилось напоминать себе, что быть евреем – не стыдно. Это случалось в те моменты, когда она видела детей, катающихся на велосипедах, семьи, гуляющие по улицам, – все они жили по ту сторону стены. Порой ее охватывала обида на то, что ей не дали права выбора, кем родиться и на какой стороне остаться.

– Ну что, ты готова? – с озорной искрой в глазах спросила Сильвия.

– Да, прости, у меня столько всего на уме, – пробормотала Джини.

Девушки бодро зашагали по улице, направляясь в любимое кафе. Они спешили, чтобы успеть до обеда, пока там не стало слишком многолюдно.

Джини, как обычно, заняла место у окна и устремила взгляд на пианиста. Его руки, казалось, жили своей жизнью, порхая над клавишами рояля. Они двигались так естественно и грациозно, будто были созданы только для этого.

Она закрыла глаза и представила, как сама сидит за этим инструментом, а после выступления выходит на поклон под бурные аплодисменты восхищенной публики. Джини понимала, что ей вряд ли когда-нибудь удастся достичь такого мастерства. Пианист был поистине великим, непревзойденным виртуозом. С тихим вздохом девочка опустила голову.

– Джини? Ты что здесь делаешь? – резкий голос дяди Давида вырвал ее из мечтаний.

Сильвия, испугавшись, дернула подругу за воротник. Застигнутые врасплох, девочки прижались к стене. Джини не решалась поднять глаза на дядю – они так давно не разговаривали, что, казалось, между ними выросла стена.

– Почему ты тут? На коленях, в грязи?

– Я… то есть мы… Мы просто хотели посмотреть… послушать музыку, – пролепетала Джини, запинаясь и нервно теребя подол юбки.

Дядя вздохнул, и в уголках его губ промелькнула еле заметная улыбка.

– Опять эта твоя музыка. Ладно, пойдемте уже. Негоже моим племянницам торчать под окнами, словно попрошайкам.

Джини недоверчиво взглянула на Сильвию, но дядя Давид, не дожидаясь ответа, схватил ее за руку и потащил ко входу в кафе. Проходя мимо суровых охранников, он рявкнул, что девочки с ним, и ни один из стражей порядка не посмел возразить. Джини много раз видела этот зал из окна, но сейчас, оказавшись внутри, она поразилась, насколько иначе он выглядел. Столы и стулья были расставлены в хаотичном порядке, заполняя все пространство. Повсюду смеялись и разговаривали люди, и у каждого на рукаве была повязка с изображением желтой звезды.

Протиснувшись сквозь толпу, дядя Давид подвел девочек к самой сцене. Он ловко выхватил откуда-то стул и поставил его перед Джини, слегка подтолкнув ее, чтобы та села.

– В первом ряду! Вот это да! – прошептала Сильвия, оглядываясь вокруг и усаживаясь рядом.

– Так, ведите себя хорошо. Я отойду по делам, но весь персонал знает, что вы здесь. Можете оставаться сколько хотите. – Давид чмокнул Джини в щеку и удалился.

Джини окинула взглядом зал. Музыкантов нигде не было видно – видимо, был перерыв.

Официант принес воду и хлеб, и подруги охотно набросились на угощение.

– Как думаешь, теперь мы сможем приходить сюда каждый день? – восторженно спросила Сильвия. – Знаешь, я бы к этому быстро привыкла! Шпион твой дядя или нет, но он просто невероятный!

Джини покраснела от громких речей подруги.

– Тссс! – зашипела она, слегка пнув Сильвию под столом. – Никакой он не шпион. Маме вечно что-то мерещится. Но тут действительно замечательно, – тихо добавила Джини и улыбнулась.

– Замечательно? Не то слово! А ты представь, если привести сюда всех наших подруг, вот был бы фурор! Конечно, твоя квартира – отличное место для вечеринок, но иногда хочется чего-то нового! Почему бы не здесь?

– Ну-ну. И ты думаешь, всем этим элегантным людям понравится, если дюжина девчонок будет визжать от восторга и без умолку повторять, как тут здорово, какие роскошные официанты и потрясающие музыканты? Что-то сомневаюсь.

– Да брось, мы бы вели себя прилично. Вот другие…

– Сильвия! – одернула ее Джини.

Обе прыснули со смеху. Джини засунула за щеку еще один кусок хлеба и вдруг замерла, увидев, как на сцене, словно из ниоткуда, появились какие-то люди. Музыканты!

Ее взгляд тут же выхватил его. Он стоял, держа перед собой сцепленные руки и внимательно осматривая публику. А у Джини, как назло, был полный рот хлеба.

Она поспешно прожевала его и вытерла рот салфеткой, ужасно нервничая. Под столом она сжала руку Сильвии, словно пытаясь разделить с ней волнение.

– Всем доброго дня и спасибо, что пришли сегодня к нам. От имени оркестра я рад приветствовать в зале новых гостей и хотел бы еще раз представить всех наших музыкантов. Прошу, аплодисменты!

Джини вежливо захлопала вместе со всеми зрителями, и музыканты начали по очереди представляться. В самом конце вперед вышел он.

– Дамы и господа, мое имя Феликс Нелькен, и для меня большая честь играть для вас в этот прекрасный день. Уверен, наше следующее произведение подарит вам необычайно хорошее настроение. Спасибо!

Феликс учтиво поклонился и сел за рояль. Он поправил табурет, положил руки на клавиши и замер в ожидании знака от первой скрипки.

Джини завороженно внимала музыке. Вытянув шею, она наблюдала, как легко и плавно руки пианиста скользят по клавишам.

Время словно остановилось. Ей хотелось слушать музыку часами, но выступление подошло к концу, и девочкам пора было собираться домой. Джини поспешила потянуть Сильвию к выходу, опасаясь, что та натворит глупостей – подруга уже начала уговаривать ее лично познакомиться с Феликсом.

– Ну, Джини, он же тебе нравится! Почему бы тебе не поболтать с ним? – упиралась Сильвия.

– Поболтать? Да ты что, не видишь, что он… гораздо старше нас!

– Да брось, ему от силы восемнадцать. Что ты теряешь? Ты же глаз с него не сводила все выступление. Это судьба! Вам просто необходимо познакомиться, и в следующий раз я все устрою! Мы подойдем к нему в перерыве… – решительно заявила Сильвия, потирая руки в предвкушении.

Джини нахмурилась и вздохнула.

– Ну, Сильвия…

– …и я скажу, что ты его самая большая поклонница! А потом… – Сильвия заговорщицки ухмыльнулась и легонько толкнула подругу в бок.

Джини зарделась, но промолчала.

– Вот и отлично. План готов. Завтра сразу после обеда встречаемся, договорились?

– Ладно… – Джини кивнула, сдаваясь под напором подруги.

Она схватила Сильвию за руку и потянула к выходу, пока та не придумала еще что-нибудь. С нее станется.

– Слушай, а зачем ждать до завтра?

Джини уже положила ладонь на дверную ручку, но, услышав Сильвию, обернулась. Ее глаза метали молнии.

– Обычно я не влезаю в чужие разговоры, – произнес мужской голос, – но вы обе совершенно не умеете говорить тихо. Мой друг Генри услышал вашу беседу, и вот мы сами к вам пришли.

Джини застыла на месте, растерянно глядя на Феликса и изо всех сил пытаясь подобрать хоть какие-нибудь слова. Он стоял прямо перед ней и, судя по улыбке, явно наслаждался происходящим.

– Моя дорогая подруга Джини хотела выразить свое восхищение вашему оркестру. Но особенно ей понравилось фортепиано, – нахально вставила Сильвия.

– Правда? Тогда у нас много общего, – ответил он и наклонился, коснувшись губами руки Джини. От неожиданности и смущения у нее закружилась голова, дыхание перехватило. – Для меня большая честь с вами познакомиться, – продолжил он, не отпуская ее ладони. – Жду вас на следующем концерте. А после выступления можем немного прогуляться, хочу послушать ваши впечатления от моей игры. Конструктивную критику я очень ценю.

Джини кивнула и натянуто улыбнулась. Она надеялась, что никто не заметил, как дрогнули ее губы. Казалось, земля уходит у нее из-под ног. Неужели это происходит наяву?

Парни помахали девушкам на прощание и направились обратно к сцене. Обернувшись, Джини увидела, как Генри дружески хлопает Феликса по плечу, будто поздравляя с успешно выполненной миссией. Девочка ошарашенно взглянула на подругу – ее лицо сияло, как начищенный к Хануке канделябр.

По дороге домой Сильвия то и дело оглядывалась, заливаясь счастливым смехом. Джини шла как в тумане, без конца покачивая головой и глупо улыбаясь. Наверное, она сходит с ума. Надо быть безумной, чтобы допустить мысль, что их знакомство может перерасти во что-то большее.

Она не могла не думать о предстоящей встрече и продолжала хихикать, как наивная школьница, ждущая первого свидания. В голове у нее до сих пор звучала восхитительная музыка из кафе.

Шагая по грязным улицам гетто, Джини не замечала ничего вокруг. Ее сердце переполняла радость. Теперь она знала его имя, слышала его голос. Она с трудом могла в это поверить. Да, он казался старше, но сейчас это не имело значения. Единственное, что было важно, – никто в мире не играл так, как он!

Слегка пританцовывая, Джини проскользнула в дом. Вихрем взлетев по лестнице, она вбежала в квартиру и, закрыв глаза, направилась на кухню, рисуя в воображении будущую встречу с Феликсом. И вдруг замерла, услышав надломленный голос матери:

– Брат, я умоляю тебя, прекрати! Пожалуйста, найди другую работу.

– Ты делаешь из мухи слона. Оставь меня в покое!

– Но ведь ты обманываешь свой собственный народ!

– Народ?! Тех, кто ворует друг у друга прямо на улице? Или тех, кто живет со мной под одной крышей? Прости, Регина, но я всегда буду выбирать семью. Как и ты.

Широко раскрыв глаза, Джини перевела взгляд с матери на дядю Давида и обратно. Их перепалку сложно было не услышать, и из спальни выглядывали малыши, пытаясь понять, что происходит.

Джини совершенно растерялась. В ее семье никто никогда не ругался. Решив остаться, чтобы понять, что происходит, она как мышка прошмыгнула мимо матери, стараясь как можно тише обойти кухонный стол и сделать вид, что направляется в свою каморку. Но вдруг почувствовала, как бабушка схватила ее за запястье и усадила на стул.

– Ну, Юджиния, что ты думаешь про Америку? Ты ведь знаешь, что там все совсем по-другому. И города больше, и все остальное лучше. Там столько возможностей – будешь жить как принцесса. Нет – как королева!

– Не сейчас, бабушка, – пробормотала Джини, отворачиваясь.

Бабушка так часто говорила об этой своей великой Америке, что Джини уже не могла этого выносить. Америка фигурировала в речах бабушки не реже, чем негодный дядя и его жена-католичка.

Правда, на этот раз Джини была рада такому предлогу остаться на кухне. Она взяла в руки бабушкину ладонь и принялась ее поглаживать, внимательно прислушиваясь к разговору мамы и дяди.

– Пойми, вокруг так много доносчиков, – сказала мать, немного успокоившись. – Они только и ждут, чтобы поймать нас на чем-то незаконном.

– Тогда не делай ничего незаконного, и все будет в порядке, – ответил дядя Давид. – Ты должна радоваться, что у меня такая работа. Не всем евреям так везет. Регина, пойми, я защищаю свою семью. Черт возьми, разве не для этого вы меня в Краков вызвали? В Берлине у меня были хорошие связи, и сейчас я их использую. Ты что, не видела, как отсюда каждый день увозят евреев на грузовиках? Ты хоть понимаешь, куда их везут? В печь! И сжигают заживо. Как в духовке.

– Давид… прошу тебя.

– Я не могу сосчитать, сколько раз я уже нас спасал. И вот еще что: мои информаторы посоветовали нам всем немедленно укрыться. Скоро придут и за нами. Так что лучше тебе подумать об этом, а не о моей работе, – язвительно процедил дядя Давид.

– Но ведь так нельзя. Это слишком опасно. Если наши соседи узнают, чем ты занимаешься… кто ты на самом деле…

– С меня довольно, я больше не хочу этого слышать. От работы своей я не откажусь, и если ты не можешь с этим смириться, тогда…

– Тогда – что? Ты же шпион, пойми! Но ведь оно того не стоит! Брат, пожалуйста, найди себе что-нибудь другое. Это слишком, слишком опасно.

– Регина, оглянись вокруг! А что сейчас не опасно? Это наша новая реальность, вот и все. Вы тут устраиваете свои вечеринки и делаете вид, что все в порядке, что ничего не происходит. Но ведь это не так. О каком порядке может идти речь, когда вокруг… – голос дяди Давида сорвался.

Джини еще крепче сжала бабушкину руку, видя, как на мамины глаза наворачиваются слезы. Мать взглянула на брата с таким отчаянием, что тот невольно поежился.

– Я… я просто не хочу, чтобы ты там работал, вот и все, – прошептала она.

– Тебе больше не придется об этом беспокоиться. Мы уходим. Пошли, мама. Собирай вещи.

– Что? Давид, будь благоразумен. Ты же не всерьез!

Регина схватила брата за руку, но тот отпихнул ее, не удостоив взглядом, и стал помогать бабушке подняться с кресла.

Джини разволновалась. Неужели дядя Давид и его семья действительно переезжают? Но куда они отправятся?

* * *

Вещей у семьи дяди было не так уж много – в основном все осталось в Германии, но даже так подготовка к переезду заняла целую неделю. Для Джини эти дни стали, пожалуй, самыми трудными. Мама злилась и категорически отказывалась разговаривать с дядей Давидом. Джини по-прежнему встречала его в кафе, а значит, от своей работы он так и не отказался.

Не был он никаким шпионом. И даже если бы был, Джини, хоть и не вполне понимала, что это значит, не считала бы это чем-то дурным: она видела, что дядя помогал другим евреям. Давид был прекрасным человеком, а теперь, когда он открыл для нее и Сильвии двери кофейни, впустив их в мир волшебной музыки Феликса и его оркестра, он стал еще лучше в ее глазах.

Каждый день, приготовив обед для Юрека, Халинки и маленьких кузин, Джини встречалась с Сильвией, и они отправлялись в кафе, оставаясь там до самого закрытия.

После переезда дяди Давида и его семьи в квартире должно было стать просторнее. Бабушка переедет вместе с ними, и в кухне больше никто не будет спать. Но Джини уже привыкла к прежнему укладу и не хотела изменений. Ей нравилось жить большой семьей – так было веселее. Например, по ночам они с Юреком подслушивали разговоры дяди Давида и его жены Бетти.

Они говорили по-немецки, и ни Юрек, ни Джини не понимали ни слова, но детям казалось, что Бетти пытается убедить мужа остаться с семьей. Джини была с ней согласна. Конечно, Лилли и Хельгу нельзя было назвать идеальными компаньонами для игр с Юреком и Халинкой – общаться они почти не умели, – но для простых пряток этого было достаточно. Дядю Давида было не переубедить.

– Юрек! Халинка! Оставьте в покое волосы Лилли, идите ужинать, – резко окликнула детей мама.

Джини бросила многозначительный взгляд на младших и встала. Юрек уже минут двадцать, наверное, возился с волосами Лилли, закручивая их причудливыми завитками, а Халинка пыталась соорудить на голове кузины одну из тех замысловатых причесок, которые придумывала Когут.

Все помчались к обеденному столу, включая малышку Хельгу, а Джини задержалась, распутывая колтуны Лилли.

– Ммм, очередной картофельный деликатес. Спасибо, Регина! – бабушка подняла бокал, салютуя дочери.

Джини тихо улыбнулась, и вся семья уселась за стол. Девочка со вздохом придвинула к себе тарелку с опостылевшим картофелем в горчичном соусе. Все молча приступили к трапезе. Кроме дяди Давида – он еще не вернулся домой; видимо, гулял с друзьями.

Вдруг с улицы донеслись звуки громкоговорителя. Родители вскочили и ринулись на балкон. Подобные объявления игнорировать было опасно – чаще всего они касались очередного всеобщего сбора.

Джини дожевала кусок картошки и встала, чтобы помочь Халинке вылезти из-за стола и пойти посмотреть, что же там происходит, но в этот момент в кухню вернулись родители. Их лица были перекошены.

– В чем дело, мама? – обеспокоенно спросила Джини.

Мать нервно сглотнула и покосилась на Па. Тот обнял ее за плечи и тихо сказал:

– Они собирают стариков.

– Ну вот! Наконец-то нашли для нас более подходящее место, чем эта дыра. И где же нам всем надо собраться?

– На площади Мира.

Взрослые обменялись красноречивыми взглядами, но бабушка не выглядела особенно обеспокоенной. Мама положила руки ей на плечи. Джини могла поклясться, что видела, как они дрожат.

– В таком случае желаю им всем отлично повеселиться. Лично я останусь дома. Что это за новости, выдергивать людей прямо во время ужина. Абсурд какой-то. Где же их человечность?

– Мама, ты не можешь здесь оставаться. Тебя вызвали.

– Ну и что? Или ты считаешь, что я выгляжу старой? В последний раз, когда я смотрелась в зеркало, я была вполне молодой. Нечего на меня так смотреть. Ешьте, ешьте!

Одного сурового взгляда бабушки хватило, чтобы Джини и дети мигом вернулись на свои места. Мама же застыла, словно окаменев. Лишь когда Па легонько коснулся ее плеча, она очнулась. Опустившись на стул, мама взяла бабушкину руку в свою ладонь и начала медленно есть свой ужин.

Прошло пару минут, и вдруг послышался громкий стук – казалось, кто-то пытается выломать дверь. Все в ужасе повскакивали со своих мест.

Па велел никому не двигаться, а сам встал и открыл дверь. В квартиру протиснулось несколько человек, однако это были не эсэсовцы, как успела подумать Джини. В кухню вошли полицейские, на руках у них были повязки со звездами. Несколько человек встали за спиной у бабушки, чья рука по-прежнему лежала в маминой ладони.

– Вы, должно быть, слишком старая, раз не слышали приказа. Всем старикам велено собраться на площади, – грубо рявкнул один из полицейских.

– Прикрой-ка рот и дай нам закончить эту прекрасную трапезу. Какой же ты несносный, мы ведь только собрались помолиться. Знаешь, мы, евреи, это любим, – невозмутимо ответила бабушка.

От неожиданности мужчина потерял дар речи, его рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Джини сдержалась, чтоб не рассмеяться; она не завидовала этому парню, ведь знала по собственному опыту: если бабушка разойдется, ему не поздоровится. Полицейский явно растерялся и отступил, но вместо него вперед шагнул другой.

– Уважаемая, боюсь, это не просьба. Вы должны прийти, иначе…

– Иначе что? Застрелите меня? Валяйте, я прожила хорошую, долгую жизнь. Достаточно долгую, чтобы понять, что у тебя даже пистолета для этого нет, – заявила бабушка, важно сложив руки на груди.

Мужчина заложил руки за спину и глубоко вздохнул, пытаясь справиться с раздражением.

– …иначе у вас будут неприятности. Вы же не хотите, чтобы это коснулось и ваших внуков, – сказал он чуть приглушенным голосом и многозначительно посмотрел на Джини.

Девочка резко отвернулась. В голове у нее была путаница. Что здесь вообще происходит?

– Ага, значит ума у тебя хватило, чтобы понять, что это мои внуки. В таком случае имей в виду, у нас с ними кровь одна. А значит, они способны справиться со всем, что подкинет им жизнь. Или ваш уважаемый Гитлер.

Джини почти не расслышала ответа полицейского – он склонился к бабушке и почти прошептал ей на ухо:

– Поймите, у нас нет выбора.

– У каждого есть выбор, сынок. И рано или поздно ты это поймешь. Я помолюсь, чтобы это произошло прежде, чем станет слишком поздно, – громко отрезала бабушка.

Полицейский бросил беспомощный взгляд на своих товарищей. Затем резко выпрямился и, казалось, принял какое-то решение. Он сухо щелкнул пальцами, и Джини вздрогнула.

Стражи порядка шагнули вперед и попытались поднять бабушку со стула. Они старались изо всех сил, но все было тщетно. Бабушка оказалась слишком тяжелой. Даже когда на подмогу им подоспели еще несколько мужчин, она так и оставалась сидеть, сложив руки на груди и загадочно улыбаясь.

Мама стояла рядом, прикрывая рот рукой. Глаза ее были широко распахнуты, и казалось, ее вот-вот стошнит.

Бабушка упрямо отказывалась идти с полицейскими, так что после нескольких попыток им ничего не оставалось, кроме как сдаться. Напоследок они произнесли несколько слов, которые Джини говорить категорически запрещалось, и покинули квартиру, пообещав вскоре вернуться. Входная дверь с грохотом захлопнулась позади них.

– Па! Что это значит? – прошипела Джини, чувствуя нарастающий в груди страх.

Никто не сдвинулся с места, все молчали.

Джини подсела к бабушке и взяла ее за руку, а мама положила свою ладонь на ее другую руку. Они продолжали молча сидеть на кухне, пока Па укладывал малышей спать.

Мама медленно подняла взгляд на бабушку.

– Мама, мне кажется, нам лучше…

Внизу вдруг резко хлопнула дверь. Джини скрестила руки на груди и уставилась на маму в надежде на то, что она что-нибудь предпримет.

В квартиру снова ворвались полицейские, таща за собой… больничную каталку. Зачем она им понадобилась?

Прежде чем Джини успела ответить себе на этот вопрос, блюстители порядка подкатили каталку к столу и снова принялись стаскивать бабушку со стула.

– Если вам удастся уложить меня на эту дурацкую бандуру, я лучше пойду сама, – процедила она.

На этот раз полицейские привели с собой подкрепление, и теперь целая свора мужчин ухватилась за бабушку и все-таки оторвала ее от стула. Один из них оттеснил маму, та крепко обняла подбежавшую к ней Джини, и они обе стали пятиться назад, пока не уперлись спинами в стену.

– Да как вы смеете! Отпустите сейчас же! Не трогай меня, и тем более за эти места, молокосос. У меня, конечно, большой зад, но даже если бы он был размером с планету, ты бы все равно не заслужил чести к нему прикоснуться.

Джини едва сдержала смех, но в этот момент полицейским удалось погрузить бабушку на каталку и пристегнуть ее несколькими черными ремнями. Бабушка ерзала и кричала, ее глаза расширились от страха.

– Отпустите меня! Регина… Регина!

Джини почувствовала, как мама напряглась, и в попытке успокоить ее еще крепче сжала мамину руку. Бабушка кричала не своим голосом, когда ее вывозили из кухни. Квартира находилась на третьем этаже, но ее крики были слышны, даже когда полицейские оказались в самом низу.

– Нет! Помогите! Помогите!

Джини задыхалась, глаза застилали слезы.

– Стойте! Отпустите меня немедленно! Стойте! Регина… Давид! Где вы?!

Бабушка голосила что есть мочи, и даже с улицы доносились ее истошные крики. До конца своих дней Джини будет помнить эти ужасные звуки.

– Куда… мама, куда они ее везут? – дрожащими губами произнесла девочка и уткнулась лицом в мамино плечо.

Ответ последовал не сразу.

– Не волнуйся, дорогая. Она слегка приболела, ее везут подлечиться. Наверное, в какой-нибудь хороший санаторий подальше от гетто. Не волнуйся, не волнуйся, – шепотом повторяла мама, поглаживая дочь по голове.

Джини взглянула на мать и постаралась улыбнуться. Ей показалось, что мама говорит это не столько ей, сколько самой себе. За свою пока еще недолгую жизнь Джини успела заметить, что в трудные моменты, когда они держались друг за друга, переносить неприятности становилось чуть легче. Вот и сейчас, увидев, что мама дрожит, она крепко обняла ее и закрыла глаза. Хорошо, что у нее еще есть родители, брат, сестра. Вот бы все поскорей наладилось.

Слева направо: дядя Давид, Хельга, Бетти, Лилли, бабушка, Халинка, Регина (мать), Юрек, Юджиния (Джини), Хенрик (Па).