1939 год

Новый учебный год в школе начался для Джини так же, как и прежний, разве что теперь она играла на фортепиано еще больше – если это вообще было возможно. Близилось время вступительных экзаменов в консерваторию. Джини жила лишь этой мыслью, и до всего остального ей дела не было.

Будущее рисовалось ей так ясно, словно было отражением в зеркале. Сначала она поступит в консерваторию, затем выйдет замуж за Митека. Скорее всего, они останутся в Кракове, рядом со своими семьями. Ей ведь так хотелось наблюдать, как растут Юрек и Халинка! Планы роились в ее голове, словно бабочки в летнем саду. Джини с трепетом ждала, когда же наконец начнется ее настоящая жизнь.

Это предвкушение напоминало ей зимние занятия с лыжным инструктором Польдеком. Тот волнующий момент перед спуском, когда новенькие лыжи пристегнуты, а ты стоишь на вершине горы, зная, что через мгновение тебя понесет вниз по склону с умопомрачительной скоростью. Нужно лишь оттолкнуться посильнее, сделать первый шаг.

– Джини! Хватит витать в облаках, лучше помоги мне, – вырвал ее из мечтаний голос Юрека.

– Да ты бы и сам справился, если бы не выбрал такой нелепый костюм.

– Это не я! Мы с ребятами договорились одеться одинаково, у меня и выбора не было.

– Выбор есть всегда, – назидательно заметила Джини.

Она взъерошила брату волосы и опустилась на колени, чтобы завязать ему шнурки. Тем временем Когут ловко перехватила платье Джини коричневым пояском и затянула его на талии девочки. Дети наряжались для праздника Пурим. Па почему-то без конца твердил, что в этом году Пурим должен стать особенно важным событием для всех евреев в мире. Джини никак не могла взять в толк, о чем он говорил, впрочем, не сильно старалась – ее уже давно перестали интересовать разговоры взрослых о мировых событиях. Она была слишком увлечена своим собственным миром.

– А теперь живо вниз, оба. Гости уже заждались, и Халинка с вашей мамой едва успевают их развлекать. Я помолюсь за вас, – с тревогой в голосе добавила Когут.

– А можно я не буду праздновать дома, а сразу пойду к друзьям? – взмолился Юрек.

Джини, нахмурившись, промолчала, предоставив Когут отчитать брата.

– Юрек Вайн! Пурим – священный для нас праздник. Учил бы Тору, как Юджиния, понимал бы. Успокойся, это не комплимент, так что нос не задирай, – последняя фраза уже предназначалась Джини.

Довольная улыбка сползла с ее лица, а Когут тем временем принялась закреплять на голове девочки чепец, полностью скрывающий волосы.

– Я так рада снова видеть на тебе наряд царицы Эстер. Во-первых, мне не пришлось искать тебе новый костюм, а во-вторых, сейчас, в это смутное время Испытаний, это очень важно. Джини, помни: сегодняшний день посвящен выживанию нашего народа. Мы празднуем Пурим, чтобы доказать, что наша культура, наша память и наша отвага живы. И не слушай их угроз, это лишь пустые слова. Мы по-прежнему будем жить, что бы они ни делали…

Юрек вопросительно посмотрел на Джини, но та лишь пожала плечами. Когут часто говорила загадками. Джини взяла Юрека под руку, и они вместе спустились по лестнице. В гостиной за роялем восседал Па, а мама пела под его аккомпанемент песни на немецком. Дома было полно народу, но Джини, не увлекаясь общей суетой, потянула Юрека за собой в поисках единственного человека, который на тот момент ее интересовал. Наконец-то! Митек стоял у рояля, наблюдая за игрой Па.

Девочка оставила Юрека с Халинкой и протиснулась ближе. Митек нежно обнял ее за плечи и прошептал прямо в ухо:

– Моя царица…

Джини густо покраснела и тут же отвела взгляд. Ей вдруг стало ужасно неловко – Па смотрел на нее с нескрываемым любопытством. Неожиданно Митек коснулся ее руки. Она взглянула на него – едва заметный кивок, приглашающий следовать за ним. Впрочем, звать и не нужно было, ее ладонь и так была в его руке.

В самом разгаре празднества они пробирались сквозь толпу взрослых, чьи оживленные беседы то и дело прерывались взрывами смеха. Большинство из них держали в руках бокалы с напитками, и паре пришлось лавировать, чтобы никого не задеть. Наконец они достигли входной двери, и Митек распахнул ее.

Они медленно брели по саду, пока не дошли до беседки. Митек отпустил руку Джини, и оба опустились на деревянную скамью.

– Ну, и как тебе вечеринка? – спросил Митек.

Джини пожала плечами и придвинулась к нему ближе.

– Если честно, ничего особенного. Мы так часто устраиваем приемы, что я уже перестала их различать.

На самом деле она стеснялась признаться, что всегда с огромным нетерпением ждала любого повода пригласить гостей, ведь это означало новую встречу с Митеком.

– Наверное, приятно принадлежать к такому уважаемому семейству, – с усмешкой произнес он.

Джини шутливо толкнула его в плечо, и он рассмеялся в ответ.

– Знаешь, я даже польщен нашим знакомством! – задорно проговорил он. – Ну, расскажи, какие приемы будет закатывать ее величество, когда вырастет?

– Эй, а я разве еще не выросла? Не думай, будто я только веселиться и умею. Окончу школу, выйду замуж и найду работу – такую, чтобы каждый день играть на фортепиано. По крайней мере, именно так я себе это представляю…

– Моя маленькая пианистка, – прошептал Митек.

Джини снова покраснела. Она подняла глаза и увидела, как он встал, протягивая ей руку и приглашая подняться. Юноша притянул ее к себе, и Джини охнула от неожиданности. Так они и стояли в объятиях друг друга, слегка покачиваясь в такт доносившейся из дома музыке.

Па, закончив медленную пьесу, перешел к игривому вальсу. Митек тут же подхватил ритм танца, увлекая за собой смеющуюся Джини. И на мгновение ей почудилось, что это и есть их свадебный вальс.

Натанцевавшись вдоволь, они поглядели на светящиеся окна дома.

– Пойдем, а то малышка Халинка заскучала, – тихо произнес Митек.

Джини кивнула, юноша подал ей руку и повел ее к дому. Перед самым порогом Митек легонько задержал Джини за локоть. Наклонившись, он сорвал с клумбы маргаритку и заправил ей за ушко.

Джини замерла, сердце забилось чаще, когда он наклонился к ней близко-близко. Что он задумал? Вдруг его губы коснулись ее щеки. Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, полными изумления. Но Митек лишь озорно ухмыльнулся и переступил порог дома.

Джини, как громом пораженная, так и осталась стоять на улице. Коснулась щеки, как раз в том месте, где только что были губы Митека. Затем, словно невесомая, подпрыгнула на месте и исполнила несколько танцевальных па. Неужели Митек только что ее поцеловал? И это был настоящий, первый поцелуй! Джини почувствовала, что еще немного, и она потеряет сознание от переполняющего ее счастья, но в присутствии гостей это было бы совсем неуместно. Несколько раз глубоко вдохнув, она вошла в дом и, пробравшись сквозь оживленную толпу, подошла к роялю.

Па как раз завершал пьесу стремительным пробегом по клавишам, а мама вторила ему протяжным, чуть театральным пением. Раздались аплодисменты, и гости вновь рассредоточились по гостиной.

– Хенрик, я каждый раз заслушиваюсь, – сказал кто-то из гостей. – Может, ты и не Ричард, наш общий знакомый, но играешь ты прекрасно.

– Ну, годы берут свое, – усмехнулся Па, похлопав себя по уже наметившейся лысине.

Гости сдержанно рассмеялись, Джини тоже натянуто улыбнулась в ответ. Она присела рядом с Па, и тот обнял дочь за плечи, продолжая болтать с окружающими.

– Ну как у вас дела, Хенрик? Регина все так же держит дом в своих руках?

– А как иначе, – ответил отец. – У нее к этому настоящий дар. В целом все неплохо, работы даже стало больше. Правда, иногда задумываюсь, сколько еще матрасов и книжных полок может понадобиться нашим согражданам.

– Видно, запасаются, – отозвался тот же голос. – Слушай… может, все-таки уговорить брата Регины с семьей остаться в Берлине? Я бы не советовал им возвращаться сейчас. С двумя маленькими девочками… Это риск. Сейчас все тянут родных поближе, будто это может что-то изменить.

Джини похолодела. О чем это они? Она вопросительно посмотрела на отца, но тот лишь крепче прижал ее к себе.

– Спасибо за заботу, – спокойно ответил он. – Но мы, Вейны, держимся вместе. Правда, Джини?

Он вдруг повысил голос и улыбнулся:

– А теперь хватит разговоров. Что приуныли? Пурим все-таки. Веселее – не успеем оглянуться, как Песах на носу.

Он вскочил и закружил Джини в танце. Юрек и Халинка, визжа от восторга, протиснулись к отцу. Па подхватил детей, и вскоре вся семья, обнявшись, беззаботно отплясывала вместе с гостями. Танцующие потянулись к выходу. Когут распахнула двери, и шумное празднество вылилось в сад.

* * *

Жизнь иногда меняется в одно мгновение – так быстро, что не успеваешь этого заметить. Бабочка, едва освободившаяся из кокона, может стать добычей хищника при первом же взмахе крыльев. Молодой листок, только распустившийся на ветке и ловящий солнечный свет, порывом ветра срывается с родного дерева.

Джини чувствовала себя таким же беззащитным листком, летящим к земле. Она не знала, когда и как закончится это падение, но уже понимала: остановить его невозможно.

1 сентября 1939 года мир изменился до неузнаваемости. Джини уже исполнилось пятнадцать, и она расцвела, став такой же стройной и красивой, как мать. Весть о начале войны, принесенная родителями, поначалу не вызвала у нее понимания. Ей казалось, что это не имеет к ней никакого отношения.

Но когда закрылась школа, смысл тех страшных слов стал доходить до ее сознания. Учителям запретили появляться на работе, и ученики перестали ходить в школу. Родители больше не разрешали Джини кататься на велосипеде по городу и даже просто гулять по улицам. И хотя в их доме по-прежнему звучала музыка, а теплые семейные вечера завершались традиционными танцами, Джини не могла не замечать перемен, коснувшихся ее семьи. Младшие дети, к счастью, не обращали внимания на то, что мать каждый раз возвращалась домой с плотно сжатыми губами, а отец постоянно хмурился – взрослые умело скрывали свои чувства в их присутствии. Но Джини больше не считала себя ребенком, поэтому, наблюдая за родителями, она решила тоже не выказывать беспокойства, в первую очередь ради Халинки.

Тем временем тревога внутри ее нарастала. Джини страдала от бессонницы. Ночи напролет она проводила, таращась в потолок и гадая, когда же ее жизнь вернется в привычное русло. Ей до безумия хотелось снова в школу – просто потому, что другой жизни она не знала. Запертая в собственном доме, хоть и в окружении близких, Джини не представляла, как ей жить дальше. По ночам она украдкой молилась, прося Господа избавить ее от невыносимой скуки и прекратить эту непонятную войну. Больше всего на свете Джини мечтала вырваться из заточения и повидаться с Митеком. Она надеялась, что он, как и она, тоскует в разлуке.

– Джини, ну пойдем, пожалуйста, – захныкал Юрек, дергая ее за руку.

Глубоко вздохнув, Джини последовала за братом. У нее не было привычки подслушивать у дверей родительской спальни. Но любопытство Юрека оказалось заразительным, да и ей самой так хотелось понять, почему они не могут вернуться в школу. Словно дети, выбравшиеся в ночи поглядеть на приготовленные подарки к Хануке, Джини и Юрек пробирались в кромешной темноте по коридору к комнате родителей.

– Не знаю, что и думать, дорогая, – тихо произнес Па. – Генри уверяет, что паниковать не стоит. Говорит, немцы просто играют мускулами. Что там насчет твоей мамы и брата? Они не передумали приезжать?

– Нет. Скоро будут.

– Не уверен, что это хорошая идея.

За дверями повисла долгая тишина. Джини на миг показалось, что родители уже легли спать. И вдруг до нее донесся мелодичный, слегка осипший от волнения голос матери:

– Что это, Хенрик? Только не говори, что это как-то связано с теми дурацкими рюкзаками, которые ты притащил в прошлый раз. Я застукала Юрека – он разглядывал их с таким любопытством! Представляешь, что взбредет детям в голову, если они это увидят?

– Именно это и должно им взбрести в голову! – резко ответил отец. – Регина, нам нужно немедленно убираться отсюда. Я все подготовил. Кое-кто из моих клиентов уже уехал. Мы без проблем пересечем границу и окажемся в безопасности. Смотри: тот большой рюкзак – для Джини и малышей, а эти два – для нас. Возьмем только самое необходимое и…

– Что ты несешь? Ты с ума сошел? – прошипела мама.

– С ума сошли не мы, а нацисты. Они растят ненависть к нашему народу прямо у нас под носом. Мы были слишком наивны, чтобы это разглядеть. Хотя что мы могли сделать? Разве можно остановить разъяренную толпу, готовую ограбить и сжечь любую еврейскую лавку или дом? Дальше будет только хуже. Пора уходить, пока не поздно.

– Никуда я отсюда не уйду! Это наш дом, Хенрик! Как тебе такое вообще в голову пришло? Мы остаемся, что бы ни случилось. И не с таким справлялись!

– Послушай, прошу тебя, – начал отец. – Нам нужно уйти ночью, чтобы…

– Все. Разговор окончен, – твердо ответила мама. – Я даже не понимаю, куда ты предлагаешь бежать. Хенрик, умоляю, не смотри на меня так – этим взглядом ты меня не переубедишь. И тише, детей разбудишь! Мы остаемся, и точка. Брат и мама помогут нам.

Джини не слишком хорошо знала мамину семью – они жили в Германии. Но мама обожала своего брата, и раз она так ждала их приезда, Джини решила разделить ее радость. К тому же мама была права: в чем-то они действительно могли помочь. Приезд дяди Давида и бабушки внесет хоть какое-то разнообразие в унылые будни Джини, и ей будет не так тоскливо.

Улыбнувшись, она взяла Юрека за руку и уже собралась уйти, как из-за двери снова донесся мягкий голос отца.

– Что ж, должно быть, это и правда нам поможет. Сейчас главное – держаться вместе. То, что творят немцы, – какое-то безумие. Я до сих пор не могу поверить, что они застрелили Ричарда. Прямо во время радиопередачи. Кажется, хуже уже не будет. Но я все равно беспокоюсь о детях. Джини нужно попасть в консерваторию, пока ее место не отдали кому-нибудь другому.

– Вряд ли, – тихо ответила мама. – Не думаю, что сейчас вообще кто-то ходит на учебу. Господи, Хенрик, как же хочется верить, что все это скоро закончится.

– Ты права, дорогая. Все скоро закончится. Уверен, не за горами время, когда мы снова будем устраивать приемы и звать гостей.

Разговор затих. Юрек испуганно посмотрел на Джини. Она покачала головой и мягко провела пальцами по его волосам.

– Ты же слышал. Все будет хорошо. А теперь пойдем спать.

На цыпочках они вернулись в детскую. Джини уложила Юрека, а потом и сама юркнула в постель. Вздохнув, она натянула одеяло до подбородка и провалилась в беспокойный сон. Ей снились два немецких парня: склонившись над роялем и злобно ухмыляясь, они играли в сто раз лучше, чем она.

Наутро Джини проснулась с ощущением смутной тревоги. Немного повалявшись и поразмыслив, она вдруг улыбнулась. Решение нашлось простое: надо лишь представить, что школьные каникулы немного затянулись – вот и все. Тогда все встанет на свои места.

Она вышла на балкон, облокотилась на перила, подперла голову рукой и посмотрела на любимый Вавель. Скоро все вернется на круги своя. Теперь она чувствовала себя совершенно спокойно.

Блаженная улыбка в одно мгновение сползла с ее лица. До Джини донесся ритмичный топот марширующих сапог. Она перевела взгляд на улицу и увидела нескончаемые колонны угрюмых людей в военной форме.

По улицам Кракова шагали немцы.

* * *

– Дети! В подвал! Немедленно!

Все сбежали вниз по лестнице – наверное, уже в сотый раз за этот проклятый месяц. Джини на бегу ухватила горсть печений. Суровый взгляд отца заставил ее поделиться ими с Юреком и Халинкой, когда они уселись на полу подвала. Дети молча жевали, дожидаясь, пока стихнет вой сирен.

– Па, расскажи, что вы с мамой сегодня видели? – спросила Джини, стараясь разрядить гнетущую тишину непринужденным тоном.

– Немцы по-прежнему хозяйничают в городе, если ты об этом, – отозвался отец. – Все, что нужно, мы достали, несмотря на эти идиотские звезды. Пришлось обойти полдюжины магазинов, чтобы найти хоть что-то. Возмутительно! А еще солдаты несут какой-то бред: будто собираются нас отсюда выселить. Мы своими ушами слышали, как они это обсуждали. Как будто такое вообще возможно! Они что, о законах не слышали? Кто им это позволит?

– Хенрик!

– Прости, дорогая. – Он тут же смягчился. – Дети, не берите в голову. Это просто болтовня, пустой звук. В отличие от их отвратительной музыки.

– Па!

Все громко рассмеялись, и обстановка мгновенно разрядилась.

Они еще какое-то время сидели, держась за руки и тихо хихикая, пока не пришло время возвращаться в дом.

Детям по-прежнему запрещали выходить на улицу, и дни, как и раньше, тянулись однообразно и уныло. Джини проводила часы у рояля, готовясь к поступлению в консерваторию. Она все еще надеялась, что скоро объявят новую дату прослушивания.

Так прошел целый месяц. Все вокруг твердили, что жизнь вот-вот вернется в нормальное русло, но никаких признаков перемен пока не было. Надежда таяла с каждым днем.

Немцы заполонили город, то и дело напоминая, кто здесь хозяин. Они без конца распевали свои грубые песни, и отовсюду доносились оглушительные марши.

* * *

Как-то раз Па заглянул в комнату Джини, когда та, пытаясь унять разгорающееся любопытство Халинки, показывала ей своих кукол. Малышка норовила основательно помять и ощупать каждую, и Джини была благодарна отцу за его внезапное появление. Улыбаясь, она выхватила очередную куклу из цепких рук сестры и поспешно убрала ее на полку. Расстроенная Халинка захныкала, притоптывая маленькими ножками.

– Так-так, и чем тут занимаются мои девочки? – спросил Па, шутливо нахмурив брови.

– Да ничем. Просто играем. Все равно больше делать нечего, – с тоской пожаловалась Джини.

Она скрестила руки на груди и бросила на отца испытующий взгляд – будто это он был виноват в том, что город заполонили немцы и бедным девочкам приходится коротать дни в четырех стенах. Конечно, Джини понимала, что родители ни при чем. Но буря эмоций, клокотавшая внутри, не поддавалась контролю. Бессильная злость на это заточение, лишившее ее встреч с друзьями, выжигала изнутри. Сейчас, ради общения с одноклассниками, она была готова даже высиживать нудные школьные уроки – а в ее возрасте это говорило о многом.

Скука, словно липкая паутина, опутывала дни Джини. Стоило ей начать жаловаться на жизнь, как у Когут сдавали нервы. В тот же миг раскрасневшаяся горничная, нервно вытирая руки о фартук и возбужденно жестикулируя, как заезженная пластинка принималась твердить о благодарности: мол, девочка должна быть счастлива жить в таком огромном доме, да еще с таким роскошным роялем.

Конечно, Когут была права. Джини даже представить себе боялась, что бы она делала без своего рояля. В нем заключалась вся ее жизнь; без музыки у нее не было бы ни цели, ни смысла. Одна мысль об этом вызывала ледяную дрожь.

– Давай, Джини, обувайся скорей.

– Подожди… Неужели мы… Ура! А Халинке можно с нами?

– К сожалению, нет. В этот раз мы прогуляемся вдвоем, – объяснил Па, ласково улыбаясь Халинке, вцепившейся в его ногу, как маленькая собачонка.

Джини оттащила сестру от отца и повела ее на второй этаж.

– Привет, Юрек. У меня для тебя сюрприз! – с хитрой улыбкой она распахнула дверь его спальни.

– Если это очередной бесплатный концерт, то не надо, спасибо. Наслушался уже, – буркнул Юрек, не отрываясь от книги.

– Ну что ты, это гораздо лучше, – ухмыльнулась Джини.

Юрек не успел поднять на нее глаза, как Джини уже усадила Халинку к нему на колени. Малышка тут же начала ерзать и дергать брата за волосы, испытывая его терпение.

– Так нечестно! Сегодня твоя очередь быть нянькой! – взревел Юрек.

Джини лишь пожала плечами и скрылась за дверью, оставив его наедине с сестренкой. Вдогонку ей понеслось недовольное ворчание брата.

Собираясь на выход, Джини тщательно причесалась, надела одно из своих самых любимых платьев, красивые носочки с рюшами и завершила образ белоснежными кожаными туфельками. Когут хлопотала на кухне, так что готовиться к выходу в свет пришлось самой. Джини замерла перед зеркалом, оглядела себя со всех сторон и, вполне довольная отражением, поспешила к входной двери.

Выходя из дома, Па крепко взял ее за руку.

– Послушай, дорогая. Ты же понимаешь, что сегодняшняя прогулка – исключение из правил. Поэтому заруби себе на носу: ты должна в точности выполнять все, что я скажу. Если я велю бежать в лавку – ты со всех ног мчишься в лавку. Если скажу возвращаться домой – ты сразу возвращаешься. И если вдруг мы потеряем друг друга из виду хотя бы на миг, ты должна найти самое надежное укрытие.

– Па, ты меня пугаешь. Я думала, в городе никого нет, кроме немцев.

– В том-то и дело, – тяжело вздохнул Па.

Джини бросила на него встревоженный взгляд, но постаралась распрямить плечи. Ей так хотелось, чтобы Па доверял ей, а не видел в ней просто ребенка.

Они вышли из сада на улицу, и Джини показалось, будто она попала в зловещий, странный сон. Людей почти не было, а редкие прохожие скользили мимо, как тени, не поднимая глаз от земли. На одном из зданий развевалось странное полотнище: красный фон и черный паук в центре. Это что – германский флаг? Джини чуть не рассмеялась.

Па крепче сжал ее руку и потянул за собой на проезжую часть. Когда Джини попыталась вернуться на тротуар, он резко одернул ее.

– Лучше пойдем здесь, дорогая. Тут народу поменьше, – пробормотал он.

Джини надула губы. Ей показалось, что он чего-то недоговаривает. Впервые на ее памяти отец вел себя так странно – ведь тротуар был почти пуст.

Они бодро шагали вперед. Джини надеялась увидеть кого-то из знакомых лавочников, с которыми ее родители всегда останавливались перекинуться парой слов. Но все лавки были закрыты, а точнее, заколочены грубыми досками. На досках виднелись странные надписи. Проходя мимо пекарни, Джини почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Окна были выбиты, а стойки внутри – разгромлены. Ни одной буханки хлеба, и самого пекаря не видно.

За поворотом они столкнулись с отрядом солдат. Па прибавил шаг, Джини послушно последовала за ним.

Девочка вскинула голову и уставилась на солдата, который только что прокричал эти слова. Но тут же вздрогнула, когда отец больно схватил ее за шею, заставляя смотреть вперед.

– Никогда не смотри им в глаза. Смотри на свои туфли. Видишь? Это же мамины любимые, – прошептал Па ей на ухо.

Джини улыбнулась, подумав, что прочитала мысли отца. Нарядные белые туфли действительно были заляпаны грязью, а мама, как обычно, наверняка закатит скандал, будет весь вечер причитать и жаловаться.

Солдаты выкрикивали что-то вслед, и впервые в жизни Джини пожалела, что не понимает ни слова по-немецки.

– Что они говорят? – тихо спросила она.

– Хвалят наш прекрасный город, – невозмутимо ответил Па.

Джини усмехнулась. Конечно, Краков не любить невозможно. Оставалось лишь надеяться, что немцы не полюбят его слишком сильно – не хотелось бы, чтобы они остались тут навсегда.

Чем ближе они подходили к центру города, тем больше людей встречалось на улицах, но все вокруг выглядело совсем иначе, чем раньше. В памяти Джини всплывали картины прошлого: смеющиеся лица, оживленные разговоры, приглашения на кофе, неспешные прогулки вдоль реки. Кофейни были полны шума и жизни. Но сегодня этот мираж рассеялся, оставив новую реальность.

Откуда-то раздались оглушительные крики. Джини обернулась и увидела, как немецкие солдаты набросились на мужчину, осыпая его ударами дубинок. Маленький мальчик – видимо, его сын – метался под ногами, отчаянно пиная сапоги и надрываясь от крика. Даже когда мужчина рухнул, солдаты продолжили бить его. Джини взглянула на Па с надеждой, что он вмешается, но отец опустил глаза и прошел мимо.

Пройдя немного дальше, они увидели, как немцы в форме гнали людей по улице, словно скот. Взгляд Джини случайно встретился с глазами одного из тех, кто шел в строю. Это были глаза призрака, глаза человека, потерявшего всякую надежду. Она сжала руку Па.

– Давай вернемся домой? – взмолилась она.

– Не сейчас. Нам нужно кое-что сделать. Потерпи, мы почти пришли.

Но Джини почти не слышала слов отца. Ее охватило желание убраться отсюда. Город, о котором она мечтала, оказался чужим и враждебным. Она хотела спрятаться дома, где никакие солдаты не смогут им навредить.

Они прошли мимо патруля. Джини краем глаза заметила белокурого мальчонку лет трех, стоявшего среди немцев. Солдаты хохотали и кромсали ему пейсы. Это выглядело жутко и противоестественно. Джини защемило сердце от жалости.

Мучительный путь занял около часа. Наконец Па остановился. Джини посмотрела на него и последовала за его взглядом. Консерватория! Сердце радостно затрепетало. Она потянула Па за рукав: неужели ее приняли? Без прослушивания? Может, они узнали о ее таланте и решили зачислить новую студентку?

Восторг переполнял ее. Все мучения ожидания позади. Теперь начнется настоящая жизнь: учеба у лучших профессоров, рядом с одаренными студентами. Джини станет пианисткой. Мечта, казавшаяся недостижимой, обрела форму. Музыка – смысл ее короткой пока жизни. Она сможет посвятить себя ей полностью.

Джини потянула Па ко входу в консерваторию. Но массивные створки были наглухо закрыты, на ручках висел замок. Джини была в смятении.

– Давай спросим у этого милого господина, – предложил Па, стараясь скрыть недоумение.

Они медленно побрели вдоль фасада. Пожилой мужчина, сгорбившись, методично заколачивал очередное окно досками. Рядом громоздилась переполненная тачка – досок было запасено на все здание. Заслышав их шаги, мужчина обернулся и, бросив на Джини и ее отца равнодушный взгляд, снова принялся стучать молотком.

– Разрешите спросить, что здесь происходит? – вежливо спросил Па.

– А что, не видно? – огрызнулся мужчина. – Крепость строю, для нацистов.

Джини сощурилась и скрестила руки. Никто не смел говорить с Па в таком тоне. Она уже хотела отчитать грубияна, но тяжесть отцовской ладони остановила ее.

– Прошу прощения, – миролюбиво сказал Па. – Я хотел узнать, когда консерватория возобновит работу. Мы пришли насчет нового набора.

– Да ну! Новый набор? – мужчина фыркнул. – Здесь ничего открываться не будет. Все только закрывается.

– Так уж вышло, что я владею фабрикой матрасов, и она не закрывается, а работает на полную мощность.

– Ах вот как! Ну, поздравляю. Чем еще утрете мне нос? Может, у вас и в семье все в порядке, и никого не забрали? – горько усмехнулся мужчина.

Джини ничего не понимала. О чем он говорит? Разве кого-то могут забрать? Из семьи? Эта мысль показалась ей совершенно невозможной.

– Па, что он имеет в виду? – прошептала она, испуганно глядя на отца.

Мужчина бросил на Джини холодный взгляд. В нем было столько гнева, что девочке едва хватило сил не отвести глаза. Казалось, от него исходит волна негодования, каждый вздох был пропитан возмущением. Но в этой прочной броне неприступности словно была трещина, и сквозь нее пробивалось нечто иное.

И вдруг Джини поняла: это было глубокое, безутешное горе. Как только она осознала, что человек просто воздвиг вокруг себя стену, пытаясь защититься от мира, ее неприязнь к нему испарилась. Она посмотрела на него с состраданием – и взгляд мужчины сразу смягчился. Он тяжело вздохнул, ссутулился и опустил молоток.

– Нацисты вовсю взялись за дело. Мой брат был раввином… Однажды вечером они ворвались в наш дом и забрали его. С тех пор мы живем в неведении, не знаем, где он. И он не единственный. Столько наших исчезли – врачи, политики, адвокаты…

– Довольно, прошу вас. Мы же не хотим никого пугать, – прервал его Па.

Он бросил на Джини обеспокоенный взгляд, затем повернулся к мужчине и накрыл его руку своей ладонью.

– Я очень скорблю о вашей утрате. Если когда-нибудь одиночество станет невыносимым, вот наш адрес. Будем счастливы видеть вас за нашим столом. Мы любим, когда дом полон гостей, так что приходите, не стесняйтесь, – искренне, с теплом в голосе произнес Па.

Мужчина молча кивнул и неловко улыбнулся в ответ. Джини сжала руку отца, ее лицо сияло. Па был великолепен – настоящий мужчина, истинный пример для подражания.

Когда они уже повернулись, чтобы уйти, мужчина снова окликнул их:

– Вы спрашивали про консерваторию. Пока ничего определенного, но, может быть, заглянете через пару недель?

Па остановился и кивнул. Отец и дочь направились домой. Несмотря на то что поход не принес желаемого результата, в душе их поселилась надежда. Па пообещал Джини, что она не успеет отпраздновать следующий день рождения, как станет студенткой консерватории.

Главное – держаться вместе. Тогда никакие козни нацистов не смогут их сломить.

* * *

Как ни странно, человек привыкает ко всему. Джини видела, как евреи отрезали себе пейсы и пришивали к одежде позорные желтые звезды. Поначалу ее ужасно тревожило, когда немцы среди бела дня избивали людей на улице. Но постепенно это стало фоном. Большинство делало вид, что ничего особенного не происходит – изменить все равно ничего нельзя. Такая защитная реакция была единственным спасением.

Джини почти не покидала дом. Печальный опыт соседей показывал: не все, кто выходил на улицу, возвращались. Родители брали ее с собой лишь в исключительных случаях, иногда сдаваясь под напором ее бесконечного нытья, готовые пойти на небольшую уступку благоразумию. Так теперь проходила ее жизнь. Все резко изменилось, и Джини оставалось лишь принять это и продолжать жить дальше. Правда, с каждым днем немцы усложняли жизнь все больше.

– Что за шум сегодня на улице? Неужели немцы уходят? – бросила Джини через плечо, не отрываясь от клавиш рояля.

Ответа не последовало.

Любопытство пересилило, и девочка, оставив игру, решила пойти посмотреть, что происходит. На фоне привычного грохота марширующих сапог слышались истошные вопли.

Крики становились все громче и пронзительнее. Где-то совсем рядом раздался звон бьющегося стекла. Жуткий холодок пробежал по спине, хотелось зажать уши. Но рядом стояла маленькая Халинка, с нескрываемым любопытством смотревшая на сестру. Собравшись с духом, Джини улыбнулась и взяла малышку за руку, хотя сердце бешено колотилось. Все эти резкие, болезненные звуки говорили лишь об одном: война подошла к их порогу.

– Юрек, прочь от окна!

Джини никогда не слышала, чтобы Па так кричал. Испугавшись, она подхватила Халинку на руки и понеслась вниз по лестнице.

– Что происходит?

– Там, на улице, – произнес отец, не оборачиваясь.

– Кто? Немцы? Они же всегда там, Па.

– Нет, Джини. Наши на улице. Нас выгоняют, – ответил он, повернувшись к дочери, и Джини увидела в его глазах слезы.

– Пошли вон, еврейские свиньи, вон!

Джини и Халинка подскочили, услышав, как немецкие полицейские начали штурмовать дверь дома. Когут попыталась загнать девочек наверх, но Джини, словно вкопанная, застыла, выпустив руку сестры. Халинка сразу побежала в свою спальню.

Полицейские вошли и деловито осмотрелись, словно чувствовали себя хозяевами. Джини не понимала, чего им нужно, но сама ситуация пугала ее. Она все еще надеялась, что родители немедленно их выгонят. И действительно – они уже что-то обсуждали с полицейскими внизу.

Поначалу немцы были удивлены, услышав, что родители заговорили с ними по-немецки. Разговор был коротким. Отец почти сразу подошел к Джини и обнял ее за плечи. Мама осталась с полицейскими.

– Па, что они сказали?

– Удивились, что мы не немцы.

– Почему?

– Сказали, что у нас слишком чисто.

– Вот оно что…

Джини взглянула на Па, пытаясь выдавить улыбку. На каком основании они считали их грязнулями? Их дом был обставлен со вкусом, да и Когут убиралась каждый божий день.

Немецкие полицейские продолжали осматривать дом по-хозяйски. Один подошел к роялю и положил руку на крышку. Джини затаила дыхание.

– Дорогая, просто верь, что все будет хорошо, – тихо прошептал отец.

– Зачем ты это говоришь?.. Погоди. Па! Останови их! Нет! НЕТ! – Джини с отчаянным криком бросилась в гостиную, но отец перехватил ее, удерживая в полумраке прихожей.

Полицейские уже сдвинули с места ее рояль. Ее любимый Бехштейн. Как такое возможно?

– Па, пожалуйста, сделай что-нибудь! Так нельзя! Прошу! – рыдала Джини, ее голос срывался от боли и отчаяния.

Ноги подкосились, и она осела на пол. Па опустился рядом. Он обнял дочь и, пытаясь успокоить, начал гладить ее по спине дрожащей рукой. Джини оставалось лишь молча, с тихим всхлипом, наблюдать за тем, как эти чужие люди перетаскивают ее драгоценный инструмент к распахнутому окну.

Когда стало ясно, что рояль не пройдет в оконный проем, работа застопорилась. В груди Джини вспыхнула слабая искорка надежды. Может, его все-таки оставят?

Но хмурый мужчина, высунувшись в окно, отдал короткий приказ. Тут же в дом ворвались еще двое.

– Они спустят его на веревках с балкона, – глухо прошептала мама.

Опустошенная, Джини еще крепче прижалась к отцу. Они не просто забирали ее инструмент. Расстаться с роялем для нее было словно лишиться рук.

Много лет спустя, когда ужасы войны остались позади, Джини так и не смогла вернуться к музыке. Ее пальцы будто окаменели, а руки начинали предательски дрожать от одного лишь прикосновения к клавишам. Никогда больше она не играла чудесных вальсов Шопена, и самые счастливые детские воспоминания – ее игра на фортепиано – навсегда остались в прошлом.

Мужчины снова что-то выкрикнули, и Джини взглянула на отца, ища объяснений. Тяжело вздохнув, он помог ей подняться.

– Пойдем, дорогая. Нам нужно собирать вещи.

– Вещи? Зачем? Куда мы едем?

– Я не знаю…

Глаза Джини расширились от ужаса, но она послушно последовала за отцом наверх. Куда же они поедут? Видимо, туда же, куда отправился ее рояль.