1938 год
– Нет, я не могу! Мне готовиться надо. Сама, что ли, не знаешь?
– Да знаю я. Только, пожалуйста, не оставляй меня с Юреком.
– Ладно, ладно.
Джини украдкой подмигнула своей младшей сестре Халинке, так, чтобы их братец ничего не заметил. Она очень любила их обоих, но с Халинкой чувствовала какую-то особую связь. Неудивительно, ведь когда малышка появилась на свет, именно Джини выбрала для нее имя.
– Па, ты правда считаешь, что это платье подходит? – она посмотрела на отца, аккуратно расправила складки на своем светло-голубом платье в горошек и слегка покрутилась, придирчиво разглядывая подол. – Мне кажется, оно совсем не похоже на наряд Эсфирь.
– Дорогая, играть царицу Эсфирь ты будешь не сегодня, – ухмыльнулся Па. – До выступления еще несколько месяцев. А этот наряд – для празднования Йом-Кипура[1]. Ну-ка присядь, я приведу в порядок твои волосы. Слышишь – уже трубят шофары![2]
Услыхав про шофары, Халинка тут же выскочила из комнаты – видимо, помчалась на поиски мамы, а вот брат даже не сдвинулся с места. Он продолжал лежать поперек кровати и подбрасывать в воздух мячик. Па присел на край кровати и принялся расчесывать темные и длинные – до самой поясницы – волосы Джини. Юрек искоса поглядел на Джини и показал ей язык. Та в ответ скорчила гримасу.
Брат наверняка ей просто завидовал. Немудрено – из всех девочек средней школы на роль царицы Эсфирь в постановке школьного театра выбрали именно ее! Даже несмотря на то что в школе она была новенькой. Так что совсем скоро Джини предстанет перед зрителями в образе прославленной героини, спасительницы всего еврейского народа.
К тому же на спектакль обещали прийти ее друзья – Ирина, Хенка, Рутка и, конечно, Митек. Они увидят, как она стоит на сцене в своем дивном платье, увенчанная сверкающей короной. Правда, Хенку и Рутку, возможно, еще придется уговаривать, чтобы они притащили с собой Митека. Он просто обязан увидеть ее в роли царицы! Кто знает, может быть, в этой короне ей предстоит пойти под венец? В воображении Джини Митек уже стоял перед ней, улыбаясь и обнажая свои кривоватые зубы. Его каштановые локоны трепещут на ветру, он клянется в вечной любви, а Джини отвечает ему улыбкой, и вокруг – море лиц, родных и близких…
– Юджиния!
Джини вздрогнула от неожиданности, словно ее вернули с небес на землю. Перед ней, грозно подбоченившись, стояла Когут.
– Тебе уже четырнадцать, Юджиния! Почти женщина – пора прекратить постоянно крутиться возле своего отца. Да и тебе, Юрек, стоит задуматься. Что вы вечно торчите в этой спальне? Мы же договорились – только по субботам. Ну-ка, пойдем, я заплету тебе косы… а это еще что такое? – Когут презрительно скривилась. – Кто нарядил тебя в это нелепое платье?
– Па. Тебе не нравится?
– Не нравится!
Глаза Джини сузились в щелочки от обиды. Со вздохом она послушно поплелась за Когут, напоследок бросив быстрый взгляд на Юрека. Брат не раз жаловался родителям на сварливую горничную, но в ответ лишь слышал упреки за то, что называл ее Когут. Она усмехнулась: «когу́т» по-польски значит «петух», и прозвище, конечно, подходило этой чопорной домоправительнице.
Пока горничная орудовала с ее прической, Джини вертелась волчком. Комната прислуги ей совсем не нравилась – тесная, неуютная; но зато не пришлось тащиться наверх, в спальню.
Когда мучения с волосами наконец закончились – Когут заплела две тугие косички, – она пулей помчалась на второй этаж, в свою комнату. Войдя, улыбнулась, окинув взглядом стену, уставленную полками с куклами и игрушками. Ни сантиметра свободного места, и это лишь малая часть ее сокровищ. Несмотря на то что она уже повзрослела, Когут так и не смогла убедить ее расстаться со старыми игрушками. Джини берегла их для Халинки: сейчас сестренка была слишком мала для таких роскошных вещей, но когда-нибудь они обязательно станут ее.
Она присела на край кровати и нежно взяла в руки одну из своих любимиц – фарфоровую голубоглазую куклу, привезенную из Вены. Провела кончиком пальца по гладким стеклянным глазам и мечтательно улыбнулась. Куклы были для нее спасением от ночных кошмаров, в которых вновь и вновь повторялся один и тот же сон: провал на экзаменах в консерваторию. Музыка и фортепиано были для нее не просто увлечением – они составляли саму ее сущность. Проводить каждую свободную секунду за инструментом – вот оно, настоящее счастье.
Голос Когут, зовущий из гостиной, заставил Джини вздохнуть и с грустью вернуть куклу на полку. Спускаясь по лестнице, она как могла тянула время, неторопливо пересчитывая башмачками каждую ступеньку. Схватив яблоко из фруктовой вазы на столике из красного дерева, плюхнулась на мягкий диван.
В гостиной была мама. Она уже облачилась в роскошное вечернее платье, и Когут, задержавшись в дверях кухни, смотрела на нее с нескрываемым восхищением. Мама покачивалась в такт музыке из проигрывателя и, как всегда, самозабвенно подпевала арии Кармен, звучавшей на немецком.
– Ну сколько можно, опять этот немецкий! Поставь что-нибудь персидское. Мне же к роли царицы Эсфирь готовиться, – заныла Джини.
– В ответ на ваш укор станцую для вас…
Джини издала полный разочарования стон и, словно ища убежища, бросилась к роялю. Ей досаждало, что, в отличие от мамы, свободно говорившей по-немецки, эта чужая речь оставалась для нее неприступной крепостью. Сама она, впрочем, толком не понимала, зачем ей сдался этот неблагозвучный язык.
Разговоры о войне в последнее время стали в их семье чем-то обыденным. В течение всего 1938 года в стране царила всеобщая паранойя, но дела у семьи Джини пока шли неплохо. Вечерами радио уверяло о неприкосновенности польского коридора к Балтике, о «картонных» танках Германии, у которой нет ни единого шанса на победу. Напитавшись надеждой, родители поворачивали ручку приемника – и эфир наполнялся музыкой Шопена, куда приятнее разговоров о войне.
Джини как раз исполняла один из любимых шопеновских вальсов, когда к роялю вдруг подскочила Халинка. Схватив сестру за руку, она оторвала ее от клавиш и повлекла к остальным членам семьи. Увидев Юрека в его нелепом льняном кителе, сестры прыснули, но тут же притихли, встретив суровый взгляд Когут. Горничная, словно защитница, приобняла Юрека за плечи и в гордом молчании повела брата через парадную дверь вслед за матерью.
Джини взяла Халинку за руку, собираясь последовать за ними, но на пороге девочек остановил отец. К их удивлению, он не хмурился – напротив, сиял широкой улыбкой.
– Ну-ка, идите сюда, мои маленькие проказницы.
Смущенно переглянувшись, Халинка и Джини послушно прошли за отцом в садовую беседку и опустились на скамейку. Стоял чудесный теплый вечер. Уличные фонари роняли мягкий свет на цветы, превращая сад в маленький рай. Вокруг беседки высились старые деревья, и Джини знала: стоит забраться повыше – и где-то там, за рекой, покажется силуэт Вавельского замка. Празднество было в самом разгаре, его звуки разносились по округе, и ей казалось, что этот гул издает огромный дракон из старинных преданий: обреченный вечно сторожить дворец, он дремлет у подножия холма и громко сопит.
– Итак, уговор? Больше никаких шалостей. Сегодня Йом-Кипур – великий день, когда сердца должны быть полны радости, а не раздора. И не омрачайте жизнь Ядвиге, ей и без того нелегко. А еще прошу вас, забудьте это прозвище – Когут. По крайней мере, не произносите его при ней.
– Но Па! Она не разрешает мне проводить с тобой время, как раньше. Говорит, что я слишком взрослая, что я почти женщина, – с обидой проговорила Джини.
– Возможно, в ее словах есть доля правды. Но сегодня мы будем наслаждаться этим дивным вечером все вместе: и взрослые, и дети, и почти женщины. Идет?
Джини и Халинка с готовностью закивали. Па торжественно поцеловал каждую в щеку, подхватил Халинку, обнял Джини за плечи – и они неспешно двинулись к выходу из сада, чинно шагая мимо ухоженных клумб. Оказавшись на улице, Джини вдруг поняла, о каких шофарах говорил отец: теперь и она слышала их нарастающий гул.
Джини проворно катилась на велосипеде по улицам Кракова, приветствуя каждого знакомого лавочника. Она помахала своему любимому пекарю, и тот радостно улыбнулся ей в ответ. Уютный и спокойный город был совсем не похож на шумные современные мегаполисы, поэтому родители, поглощенные своими заботами, не видели особой опасности в том, чтобы отпускать Джини в школу одну.
Но сегодня девочка сильно переживала, что опоздает. Выйти пришлось позже обычного: Когут снова провозилась с завтраком. Мама усердно наставляла горничную в премудростях кулинарии и домоводства, но до совершенства Когут было еще ох как далеко. Прибавив скорость, Джини вылетела на набережную. Завороженная неспешным течением реки, она на мгновение позавидовала ее безмятежному спокойствию.
На другом берегу Вислы возвышался Вавельский замок. С ровными кирпичными башенками, красной черепичной крышей и множеством крошечных окошек он издалека казался игрушечным. Но сегодня у Джини не было времени любоваться красотами. Бросив мимолетный взгляд на знаменитую достопримечательность, она вдруг вспомнила о драконе из средневековых легенд. Воображение живо нарисовало страшную чешуйчатую голову, выглядывающую из оконца башни, и ярко-зеленый глаз, косившийся прямо на нее. По телу пробежала легкая дрожь, и, подгоняемая страхом опоздать, она прибавила ходу.
Подкатив к школе, девочка легко спрыгнула с велосипеда и растворилась в толпе учеников, облепивших фасад внушительного здания. Сердце радостно встрепенулось, когда она увидела знакомое лицо Митека, а за ним – его родителей. Припарковав велосипед, Джини поспешила к ним.
– Митек, привет. Домашнее задание по математике осилил?
– Еще бы! А ты, похоже, нет? Впрочем, этого и стоило ожидать! Джини, ты не поверишь, но мир школьных предметов не ограничивается уроками музыки. Боюсь, такими темпами ты рискуешь остаться на второй год. Может, стоит задуматься о дополнительных занятиях? И о том, кто мог бы подтянуть тебя по отстающим предметам, – сказал Митек с лукавой усмешкой.
Он легонько подтолкнул ее в бок, и Джини с притворной обидой отмахнулась.
– Митек прав, – мягко заметила его мать. – В нашем доме тебе всегда рады, так что он в любой момент может помочь тебе с учебой.
Их семьи связывала долгая дружба. Родители Митека были для Джини почти как родные; она даже звала их дядей и тетей – и втайне уже считала себя будущим членом их семьи. Оставалось лишь дождаться свадьбы!
– Спасибо, тетя. Правда, вряд ли у меня найдется на это время. В следующем году я поступаю в консерваторию, так что все мои мысли будут заняты музыкой. Кстати, отец просил передать, чтобы вы заглянули в наш магазин. Новый матрас уже привезли, – сказала Джини.
Родители Митека закивали и принялись прощаться.
У школьных ворот Джини уже поджидала подруга.
– Привет, Джини! Ну что, идем?
– Доброе утро, Ирена. Хенку и Рутку видела?
– Да, они уже внутри. Побежали!
Внезапно чья-то рука крепко сжала ее ладонь. Это был Митек. Сердце Джини бешено заколотилось в груди. И вот, рука в руке, они вместе ворвались в класс.
Школьный день обещал быть весьма утомительным. Возвращение к учебной рутине после коротких зимних каникул всегда давалось нелегко. Лето семья Джини традиционно проводила в Карпатах, в тихом курортном городке Щирк. Зимой же дети отправлялись туда с отцом, чтобы вместе покататься на горных лыжах. Джини обожала лыжи и своего инструктора Польдека Пфефферберга. Мама неизменно оставалась в зимние каникулы в Кракове. Халинка сильно тосковала по ней, и Джини приходилось изо всех сил развлекать и утешать свою младшую сестренку. Себе же она объясняла мамино отсутствие желанием дать девочкам возможность подольше побыть наедине с отцом, ведь обычно Па был очень занят работой.
Сегодня занятия тянулись мучительно медленно, но Джини жила предвкушением урока музыки. Там, в окружении подруг, у нее всегда была возможность предаваться любимому делу – играть на фортепиано и петь хором. После школы Джини понеслась домой к семейному ужину. Дети уже галдели в столовой, и как только дымящаяся тушеная капуста, приготовленная нерасторопной Когут, водрузилась на обеденный стол, они позвали родителей. Те еще работали в магазине, расположенном этажом ниже, но, услышав, что ужин готов, тут же поднялись и уселись за стол.
После трапезы Джини шепнула Халинке, чтобы та заняла всех сидящих за столом вымышленной историей о своем будущем женихе. Разумеется, всем было очевидно, что единственная, кому в ближайшее время может светить замужество, – это Джини, но ничего другого, способного хоть ненадолго отвлечь внимание родителей, ей в голову не пришло.
Пробормотав извинения, она на цыпочках выскользнула из-за стола. Пройдя в гостиную, девочка прильнула к роялю, нежно лаская клавиши кончиками пальцев. Глубоко вздохнула, зажала левую педаль, и тихие аккорды вальса заструились в полумраке комнаты. Она играла неторопливо, легко перебирая пальцами по клавиатуре. Прикрыв глаза от удовольствия, она продолжала прислушиваться, боясь быть застигнутой врасплох. Улыбка расцвела на ее лице – похоже, хитроумный план сработал, и никто не помешает ей наслаждаться пленительными звуками музыки.
Но миг счастья был до обидного краток! Джини вздрогнула, когда чья-то сильная рука грубо сорвала ее со стула.
– Юджиния Гизела Вайн! Не такая уж ты хитрая, как тебе кажется! Сперва сделай уроки.
Огрызаясь и бормоча проклятия себе под нос, Джини поплелась за Когут наверх.
После двух мучительных часов, проведенных за учебниками, Джини наконец смогла вернуться к своему любимому занятию. Три раза в неделю к ним приходил учитель музыки. Сегодня они работали над особенно сложными пассажами, и учитель, как, впрочем, и все обожаемые ею преподаватели, не скупился на похвалу. Но во время урока она краем уха услышала разговор мамы с Па по телефону, и ее плечи поникли. Неужели он не понимает, что у нее сейчас урок музыки? Драгоценные часы с учителем выпадали всего трижды в неделю, и этого было до обидного мало. Именно поэтому каждый раз, когда отец звал ее помочь в магазине, сердце девочки сжималось от горького разочарования.
– Джини, дорогая, сходи, помоги Па. Он уже ждет тебя внизу, – как всегда, с дежурной мягкостью, произнесла мама.
Джини кивнула, тщетно пытаясь скрыть тень обиды, скользнувшую по лицу. Проводив учителя до самой двери, она юркнула обратно в гостиную и снова уселась за рояль.
Она понимала, что Па не нарочно отрывает ее от музыки. Просто заказов в последнее время стало неожиданно много. Отец, юрист с многолетним стажем, после смерти родителей унаследовал вместе со своим братом мебельный магазин и матрасную фабрику, требующие теперь гигантских вложений времени и сил. Но разве Джини в этом виновата? Ей просто необходимо было играть, но не ради сцены и оваций зрителей. Она не могла не играть – музыка была для нее сутью жизни. Как же ей хотелось, чтобы профессора из консерватории прочувствовали это так же, как и она.
Мама так и не зашла за ней в гостиную, и Джини, с робкой надеждой на то, что о ней забыли, вновь погрузилась в мир музыки. Конечно, она понимала, какое это счастье – иметь таких замечательных родителей и такое безоблачное детство. Семью, где царили любовь и понимание, несмотря на постоянные подшучивания друг над другом. Вечера, когда все собирались вместе и танцевали после ужина. Роскошь жить в прекрасном доме, извлекать звуки из своего Бехштейна[3], смеяться до упаду с друзьями и наслаждаться восхитительной едой. Вспоминать о летних каникулах и зимних поездках.
Наверное, детство существует для того, чтобы успеть показать человеку, какой чудесной может быть жизнь, пока она не обернулась во что-то иное, во что-то, чем она не должна быть ни при каких обстоятельствах.