1945 год

Солнечные лучи, пронзая редкую листву, заливали светом могучие стволы и пустынные дворы. Казалось, даже муравьи, копошащиеся в пыли, чувствовали это обжигающее прикосновение. Как же нелепо: солнце стало насмешкой, жестоким напоминанием об утраченной надежде. Его свет щедро лился на землю – почти так же щедро, как кровь, что сейчас хлестала из ее раны.

Кровь наполняла ботинок, но она ничего не ощущала. Ноги превратились в онемевшие, синие от холода обрубки. Их тела – сплошная кожа да кости, повинуются лишь тупой, животной воле к жизни. Многие уже пали жертвой морозной стужи, и ни истошные крики детей, трясущих своих мертвых матерей, ни хриплые вопли мужчин, склоняющихся над окоченевшими телами жен, не могли вернуть их к жизни. Она давно научилась распознавать взгляд смерти – безошибочно видела, когда кто-то балансирует на краю. Видела, когда сердце сдается в борьбе с голодом, а душа – под тяжестью всепоглощающей усталости.

Бездумно вытащив пулю из каблука, она отбросила ее в сторону. Если бы в ней оставалась хоть капля надежды, что она выживет, она непременно сохранила бы эту находку – на удачу. Но надежды не осталось. Годами ей твердили, что их всех ждет гибель, и теперь, в преддверии конца, она поверила. Ее безмолвные молитвы наконец услышаны. Она не вздрогнула, когда чей-то череп раскололся о камень, и лишь моргнула, когда рядом рухнуло искореженное тело. Да, нацисты расстреляют ее – как и всех остальных.

Шесть долгих лет, прожитых лицом к лицу со смертью, и вот наконец настал ее черед. В груди поднялось странное, почти благоговейное чувство: она бы с облегчением отдалась в холодные объятия смерти. Ей не раз чудился ее тихий, манящий зов. И пока эсэсовцы деловито вытаскивали на мост все новые и новые тела, она приняла решение – покориться.

– Галина… я больше не могу. Я не вынесу, – выдохнула она, утопая в мерном стуке сапог и глухом звуке падающих тел.

– Надо.

– Я не могу… Наверное, это конец.

Если она остановится, то умрет. И наивно надеялась: стоит лишь застыть на месте – и ей просто выстрелят в голову. Все закончится быстро и почти без боли. Когда перед глазами сотни тел корчатся в предсмертной агонии, пока не вырвется последний, рваный вздох, начинаешь мечтать о другой, милосердной смерти.

Она посмотрела на сестру своего возлюбленного. Лицо ее было мокрым от слез. И тут вновь раздались злые, хриплые крики надзирателей.

– Марш! Марш! – будто стая ворон, каркали они с моста.

– Ох, малышка… Боюсь, это еще не конец.