1945 год

Стоя на перекличке, Джини чувствовала, как слипаются глаза. Галина легонько толкнула ее, и Джини вздрогнула. Прошлой ночью сон не шел: женщины в бараке не умолкали. Судя по всему, назревало что-то важное. Но Джини была слишком измождена, чтобы об этом думать. Безжалостный зимний холод вытянул из нее все силы, оставив лишь пустую оболочку.

Она с трудом подавила зевок, когда надзиратель снова рявкнул на них по-немецки.

– О боже… – прошептала Галина.

Любопытство тут же вырвало Джини из оцепенения. Она взглянула на невестку – страх, застывший на ее лице, не оставлял сомнений.

– Что случилось?

– Нас переводят. В другой лагерь.

– Ура, – с горькой иронией отозвалась Джини.

Галина дернула ее за рукав.

– Прекрати, Юджиния. Это серьезно.

– Ну и что? Переводят – значит, переводят. Собирать нам все равно нечего.

Галина и ее мать в ужасе переглянулись. Когда их выстроили в колонны, обе схватили Джини за руки.

– Держись нас, – приказала Галина.

Джини прищурилась, глядя на переплетенные пальцы, и кивнула. На этот раз они ни за что не разлучатся.

По команде надзирателя колонна двинулась с места и покинула лагерь. Однако вскоре их внезапно остановили. Командующий приказал развернуться и маршировать в другую сторону.

– Безумие… Они сами не знают, куда нас ведут, – прошептала мать Галины.

Так и было. Вокруг царили хаос и полная неразбериха: колонны метались в разных направлениях. Несмотря на бдительность эсэсовцев с автоматами и злобных овчарок, многие пленные пытались бежать. Они бросались в лес, и Джини с изумлением видела, как некоторым удавалось добраться до чащи. Они исчезали между деревьями – свободные, словно птицы. Но на каждого счастливчика приходились десятки расстрелянных на месте, а уцелевших из их колонны избивали с особой жестокостью.

Бесконечные марши изматывали. Дрожа от пронизывающего холода, они брели по льду и снегу; каждый шаг был борьбой с падением. Одно неверное движение грозило расстрелом или медленной смертью от обморожения. Джини с благодарностью думала о своих ботинках – они хоть немного защищали ноги, пока стужа пробиралась до самых костей.

Еды не было, вместо воды приходилось есть снег. Джини предчувствовала, что их ждет очередной поезд смерти, но теперь казалось, что до него они могут просто не дожить.

Снова и снова навстречу попадались другие колонны заключенных, но даже мимолетный взгляд в глаза чужих пленников оборачивался побоями. И все же самым страшным был не голод и не удары, а холод – неумолимый, вязкий, сковывающий ослабевшие тела узников.

– Время пришло. Всех выводят из лагерей. Может, война закончилась, – с робкой надеждой прошептала Джини.

– Прошу тебя, не питай иллюзий, – с тоской в голосе произнесла мама Галины. – Даже если война окончена, они не дадут нам выжить. Мы – живые свидетели. Будет глупо с их стороны оставлять нас в живых.

– Тогда почему они не пристрелили нас раньше? – нахмурившись, спросила Галина.

– Может, война только подходит к концу, но пока еще не закончилась. Пойдемте, дети: от Аушвица до Кракова всего два часа пути. Может, нам удастся сбежать! У некоторых ведь получилось.

– Да, но эти некоторые были гораздо моложе пятидесяти.

– Следи за языком, Галина. Может, я и стара, но сюда, как ты видишь, добралась без чьей-либо помощи. Нам надо бежать, говорю вам.

Джини с сомнением посмотрела на нее. Она никогда об этом не задумывалась, но, может быть, это их единственный шанс? Возможность раствориться в лесу и обрести свободу? Она почувствовала, как сердечко Феликса, спрятанное в ботинке, будто кольнуло ее в пятку. Может быть, оно предупреждало ее об опасности?

– Стоять!

Еще одна остановка, на этот раз – чтобы облегчиться. Галина, как обычно, потянула Джини за собой, в придорожную канаву. Джини не понимала, почему нужду надо было справлять именно там, но Галина оставалась непреклонной. Сделав свое дело, Джини выпрямилась первой.

– Шевелитесь, живее, живее!

Все поспешно выстроились в колонну и двинулись дальше. Это была бесконечная пытка.

– Нам надо попробовать во время очередного привала. Это наш шанс.

– Мама!

– Я серьезно. Доберемся до Кракова, и никто нас не хватится.

– Кроме пары десятков вооруженных эсэсовцев, которые за нами присматривают, – парировала Галина.

Мать Галины, и без того издерганная, казалось, совсем лишилась рассудка. Джини вздохнула и крепче сжала ее руку.

– Идите. Я серьезно. Не смотри на меня так, Галина. Вы с мамой должны попытаться спрятаться. Но я не уйду, пока не отыщу Феликса. Я люблю его больше жизни и без него не побегу, – твердо сказала Джини.

Она заметила, как Галина покачала головой, но ей было все равно. Пусть бегут, если думают, что спасутся, она никуда не пойдет. Единственное, что сейчас имело значение, – это Феликс. Джини подумала о спрятанном в ботинке амулете и слабо улыбнулась.

День клонился к закату. После дня изнурительного марша без еды они были буквально на последнем дыхании.

– Стоять, шваль! Спать будете здесь.

Колонна замерла перед покосившимся сараем. Люди обменялись тревожными взглядами, пытаясь оценить, где можно найти хоть какое-то подобие укрытия. Все бросились занимать места. Джини, не желая терять силы в толкучке, свернула в соседнюю конюшню, где в стойлах стояли лошади, и оказалась там вместе с Галиной.

Может быть, из-за относительного уюта и тепла или из-за тихого фырканья лошадей Джини спала лучше, чем в последние месяцы. Когда их разбудил грубый крик надзирателей, она с удивлением обнаружила, что солнце уже высоко в небе.

– ПОДЪЕМ!

Джини и Галина встревоженно посмотрели друг на друга и рывком поднялись на ноги. Сонные, они влились в общую колонну. Стражники тоже выглядели рассеянными: во всяком случае, привычной брани в их адрес не последовало.

– Шевелитесь, быстро! – лениво рявкнул один из надзирателей.

Зевая, Джини побрела вперед.

– Юджиния!

О, если бы только им удалось остаться с лошадьми… Если бы у нее хватило смелости, она бы украла одну и помчалась куда угодно – лишь бы искать Феликса.

– Джини!

Она вынырнула из своих грез, и улыбка тут же погасла. Джини вопросительно посмотрела на Галину.

– В чем дело? Я просто стараюсь правильно переставлять ноги.

– Мамы нет!

Джини огляделась, глаза ее расширились. Она помнила, как вместе с остальными мама Галины отправилась в сарай искать место для ночлега. Но сегодня утром матери она не видела. Джини вытянула шею, вглядываясь в начало колонны.

– Перестань, хватит… Ты привлекаешь внимание! – зашипела Галина.

– Но мы должны найти ее! Куда она запропастилась?

– Может, сбежала.

– Сбежала? Я и не думала, что она еще бегать может, – мрачно отозвалась Джини.

– Наверное, она побежала в сторону Кракова, – упрямо сказала Галина. – И мы встретимся там.

– Надеюсь… – Джини нервно взглянула на невестку.

Мать всегда была рядом. И вот теперь – исчезла. Неужели это конец? Галина, казалось, отказывалась верить в худшее. Или же она говорила так, чтобы успокоить ее? Джини не понимала, как реагировать. Сама она, как никогда прежде, была полна решимости найти Феликса. Он даст ей мужество снова встретиться с жизнью. Она должна, просто обязана найти его.

Джини подняла глаза и вытянула руку. Снова пошел снег.

После еще одного дня пути они вышли к железнодорожной станции. Белое покрывало укрыло ожидающий их товарный поезд.

Галину и Джини вместе с другими узницами затолкали в вагон, следом в него сели две надзирательницы с овчарками. Джини не раз видела, как собаки рвали на части мертвецов, и ей стало страшно. Она невольно прижалась к Галине.

Открытые товарные вагоны не давали ни малейшей защиты от холода и снега. Есть было нечего, теплой одежды ни у кого не было. Джини дрожала, но благодарно сжимала в ботинках замерзшие пальцы; у многих на ногах были только короткие, изорванные башмаки.

– Галина, мне так холодно… – прошептала Джини, стуча зубами.

– Успокойся, от твоей дрожи у меня кости болят. Перебирайся ко мне поближе.

– Как ты думаешь, куда…

Джини осеклась, когда одна из овчарок подползла к ним. Она уселась прямо напротив, уставилась на Галину и нервно оскалила зубы. Джини замерла от ужаса. Она видела, как эти клыки рвут человеческую плоть. Но пес вдруг перелез через их ноги и тяжело улегся, накрыв своим телом их озябшие ступни.

– Боже правый… – прошептала Джини.

– Тихо. Не двигайся.

Галина могла бы ничего не говорить – Джини все равно не могла пошевелиться, парализованная страхом. Она смотрела на собаку, ощущая, как тепло медленно разливается по окоченевшим пальцам.

Дальше путь превратился в череду остановок – они оказывались в бесчисленных лагерях, каждый из которых был переполнен до отказа. Некоторых заключенных умудрялись впихнуть в вагоны, другие унылыми колоннами двигались в разных направлениях.

На одной из остановок надзирательницы вышли, и собака встала и пошла за ними.

– Вылезайте, живо! Живо!

Заключенные, выпрыгнув из вагонов, по команде начали выгружать на землю замерзшие трупы. Многие пленники не пережили дорогу; от их омертвевших тел исходил запах тухлых яиц. Джини укрылась за высокой спиной Галины, которая методично вытаскивала безжизненные тела из вагона. Она чувствовала, что надо помочь, но, поскольку Галина промолчала, она решила, что так и нужно, и осталась в стороне. Примерно через час все тела оказались на железнодорожной насыпи.

* * *

Когда поезд опустел, они отправились в следующий лагерь. Позже они узнали его название – Равенсбрюк. В сердце Джини зародилась слабая искра надежды: а вдруг Феликс здесь? Но вокруг были только женщины-заключенные.

Словно из ниоткуда перед ними вырос грозный силуэт охранника.

– Вы все в грязи. Поесть – и в карантин.

Их завели в большой зал.

– Построиться!

Все выстроились в ряд, каждой в руки сунули по куску хлеба. У Джини потекли слюнки: этот скудный ломтик казался ей кусочком счастья. Едва она поднесла его ко рту, как грубый толчок в спину сбил ее с ног. Из горла вырвался сдавленный крик.

На нее набросилась другая заключенная, пытаясь вырвать хлеб из рук. Джини отчаянно брыкалась и плакала, но силы были неравны. Женщина вскочила и убежала, унося добычу. Галина помогла Джини подняться.

– Вот тварь. Как она посмела!..

– Все в порядке, – прошептала Джини, пытаясь унять дрожь. – Со мной ничего не случилось.

– Держи, разделим мою пайку. Не хватает только мамы – тогда бы опять на троих поделили.

Джини, не говоря ни слова, сразу съела предложенный Галиной хлеб. Этот хлеб она никому не позволит украсть.

Их вывели на улицу. Охранники окружили пленников плотным кольцом. Было очень холодно, и Джини чувствовала себя невыносимо грязной. Видимо, здесь не деликатничали, предложив мыться прямо на улице. Отбросив стыд, Джини отошла чуть в сторону и разделась. Она обтиралась снегом, не обращая внимания на похотливые взгляды охранников.

Потом их завели в какое-то здание и каждой заключенной присвоили новый номер. Отдельного еврейского блока здесь не оказалось, к удивлению Джини и Галины. Видимо, охранники сами не знали, что с ними делать. Поговаривали, что до войны здесь содержались преступники, которые теперь всем заправляют. Впрочем, Джини было все равно.

Каждое утро они с трудом пробирались сквозь толпу заключенных к немногочисленным кранам – умыться. С тех пор как Галине пришлось выгружать на станции трупы, она стала одержима чистотой и требовала того же от Джини: так учила ее мать.

Джини не спорила. Поводов для ссор и без того хватало. Каждый день десяток заключенных делили между собой одну буханку хлеба. Иногда он был твердым, как камень. Еды катастрофически не хватало. Порой некоторые заключенные вставали на колени и начинали есть грязь. Джини не могла их винить: то, что выдавали в столовой, едва ли можно было назвать пищей. Кофе, например, был просто мутной коричневой водой – без вкуса и запаха.

К вечеру все это сливалось в тупую, гулкую усталость. Слова становились лишними, мысли – тяжелыми и вязкими.

Они лежали рядом на нарах, и Джини, словно ища защиты, прижалась к Галине.

– Что нас ждет? Что будет с нами, со всеми женщинами? Мы ведь так долго не протянем, – обреченно зашептала Джини.

– Ты спрашиваешь об этом каждую ночь. Какое счастье, что в Аушвице мы были не в одном бараке.

– Я серьезно, Галина. Я не могу умереть, не увидев Феликса.

– И что тогда? Умрете вместе?

– Да, – задумчиво ответила Джини.

Галина молча уставилась на койку над ними, затем прикрыла глаза рукой.

– Здесь ведь не только женщины.

– Разве?

– Есть и мужчины. В другом конце лагеря.

– Хорошо… но что это меняет? Как нам выжить?

– Джини, – прошептала Галина, закрывая глаза. – Спокойной ночи.

Джини отвернулась, но сон не шел очень долго. Она продолжала лежать с открытыми глазами.

* * *

В Равенсбрюке они пробыли недолго. Их загнали в поезд и вывезли в другой лагерь. В нем было всего несколько бараков. Место называлось Мальхов, но для узников это не имело никакого значения.

Они едва волочили ноги, что уж было говорить о работе. Казалось, немцы решили просто дождаться их смерти. В лагере ничего не происходило, и каждый день ощущался неделей. Джини потеряла счет времени, проведенному в этом проклятом месте. Казалось, прошла целая вечность. Три, а то и четыре раза в день их выстраивали на перекличку. Во время этих мучительных мероприятий изможденные заключенные регулярно падали в обморок, не в силах стоять на ногах.

Через несколько недель и этот лагерь был эвакуирован. Их погнали дальше пешком, в сторону какого-то крупного города. По дороге они увидели в небе американские самолеты. Все гадали, что это значит. Неужели войне конец? Надеяться на это было страшно. Галина с горькой усмешкой предложила размахивать белыми флагами, и несколько женщин, ухватившись за эту идею как за соломинку, действительно стали искать, чем бы помахать.

Они шли и шли, в основном по бескрайним полям, где уже пробивалась первая весенняя зелень. Однажды вечером они оказались на территории завода боеприпасов, там было множество бараков с многоэтажными нарами. Джини, обессилев, рухнула на свою койку. Но и здесь им не суждено было задержаться надолго. Через несколько дней их подняли и погнали дальше.

* * *

Дни тянулись бесконечной чередой. Проходя мимо ферм, они жадно срывали первые, робкие стебли весенней зелени, пытаясь утолить голод. Люди, встречавшиеся им на пути, молча наблюдали за ними, стоя на обочине, и Джини понимала, что вид заключенных вызывал у местных жителей ужас. Несколько раз они видели вдали военные части, проходили совсем рядом с колоннами солдат, но никто из них на процессию никак не реагировал.

Казалось, что они ходят по кругу, снова и снова переправляясь через Эльбу. Однажды их посадили на паром, и Джини охватил страх: она решила, что немцы решили их утопить. Те, в свою очередь, явно не знали, что делать с пленницами: они не выдавали их приближающимся союзникам, но и не убивали. Если война действительно закончилась, почему же избавители не придут и не освободят их от этих нацистов?

Пересекая Эльбу в третий раз, они оказались на мосту. Внезапно несколько женщин бросились вниз, перепрыгнув через перила. Этот отчаянный поступок вырвал Джини из ступора. Охранники открыли огонь, и воздух наполнился криками ужаса.

– Бежим, – крикнула Галина.

Она бросилась вперед, и Джини последовала за ней, но тут острая боль пронзила пятку. Она упала, однако Галина, не мешкая, дотащила ее до конца моста. Там они замерли, прижавшись к ограждению, ожидая, пока не утихнет этот безумный хаос.

– Кажется, меня ранили, – прошептала Джини.

Она машинально вытащила из каблука застрявшую пулю и отбросила ее в сторону. Если бы у нее оставалась хоть капля надежды на спасение, она бы сохранила эту находку. Но она была уверена: их всех ждет неминуемая гибель. Годами ей твердили об этом, и теперь, в преддверии конца, она поверила.

– Галина, я больше не могу. Я не вынесу.

– Надо.

– Я не могу… Наверное, это конец, – прошептала она, заглушаемая мерным стуком сапог и глухими ударами тел о холодную землю.

Она посмотрела на сестру своего возлюбленного. Лицо Галины было мокрым от слез. И тут вновь раздались злые, хриплые крики надзирателей.

– Марш! Марш! – каркали они с моста.

– Ох, малышка… Боюсь, это еще не конец.

Охрана все еще стреляла, но стрелять было почти не в кого: одни лежали мертвыми, другие, затаившись, ждали, пока все не закончится. Надзиратели сбросили последние бездыханные тела за край моста, и Галина помогла Джини подняться.

Вернувшись в колонну, они побежали дальше, несмотря на кровоточащую рану Джини. Она без конца жаловалась Галине, что больше не может идти, но та делала вид, будто не слышит.

– Стоять! Привал!

Галина дернула Джини в сторону, к канаве. Пригнувшись, она помогла ей стянуть ботинок, чтобы осмотреть рану. Джини сняла второй ботинок и, вытащив из него сердечко Феликса, крепко сжала его в ладони.

С дороги донесся истошный визг тормозов, скрежет металла. Воздух разрезал пронзительный крик. Грузовик врезался в колонну – мать и две ее дочери оказались под колесами.

Джини зажмурилась, уверенная, что все они погибли. Но тут раздался душераздирающий вопль – одна из девочек выжила: ей раздробило ногу.

Немцы в грузовике были растеряны. Очевидно, это был несчастный случай. И страннее всего было ощущать жалость к тем, кто сам столько раз причинял боль другим. Джини почти забыла, что такие простые человеческие чувства вообще существуют.

Несколько человек выскочили из машины. Осмотрев мертвых, они подняли раненую девочку и унесли ее в грузовик.

– Вот бы оказаться на ее месте… Похоже, о ней теперь позаботятся, – пробормотала Джини.

– Прошу прощения, – робко обратилась Галина к подошедшему к ним офицеру.

На нем была форма вермахта. Он склонился над ними, и Джини вдруг подумала, что сейчас он пригласит их в грузовик. Она так надеялась на это: сил идти дальше у нее почти не осталось.

Но офицер лишь полез в карман. Галина вздрогнула. Однако в его руке оказалась купюра – десять марок, которые он протянул ей.

Откуда-то вдруг вынырнула маленькая девочка и, не говоря ни слова, положила Джини на колени буханку хлеба.

– Спасибо… спасибо, – прошептала Джини, не веря, что это происходит наяву.

Офицер и девочка странно посмотрели на нее. Джини не могла уловить их выражения, но ей показалось, что в их глазах промелькнула тень печали. Затем взревел мотор грузовика, офицер запрыгнул в него и укатил вместе с остальными спутниками.

– Давай, быстрее, – поторопила Галина.

Джини дрожащими от голодного нетерпения руками разломила буханку и протянула половину Галине. Они чуть не задохнулись от счастья, когда почувствовали, как еда наполняет их пустые желудки. Как долго они этого ждали!

Небо заволокло тучами, и вскоре начался дождь. Промокшие до нитки и совершенно замерзшие, они снова встали в колонну и двинулись вперед. Шагая мимо безмолвных деревень, Джини вдруг ощутила непривычный прилив сил от неожиданного угощения. Она осторожно потянула Галину за рукав.

– Давай попробуем сбежать? Потихоньку переместимся в конец колонны.

Галина молча кивнула, и после очередного привала они оказались в хвосте процессии. Джини украдкой оглядела конвой. Эсэсовец, шедший ближе к ним, казался вполне подходящим для их замысла.

– Мы немного подождем, а потом скажем, что нам снова нужно в туалет. Попробуй немного разговорить этого надзирателя. Спроси, что они собираются с нами делать, куда ведут…

Галина вздохнула, собралась с духом и робко шагнула к охраннику.

– Красивая форма, хоть и совсем промокшая.

Стражник бросил на нее мимолетный взгляд. Теперь Галина шагала рядом с ним, и Джини приходилось напрягать слух, чтобы расслышать, о чем они говорят. Она то и дело спотыкалась – нога чертовски болела, под дождем идти было совершенно невыносимо. Бежать во что бы то ни с тало!

– Куда вы нас ведете? Что с нами будет? – спросила Галина.

– Никто не знает, – отрывисто бросил он.

Не понимая ни слова, Джини удивленно обернулась. Тон охранника был полон безразличия, и это давало надежду: его бдительность, похоже, ослабла.

– Нам нужно в туалет, на минутку, – быстро проговорила Галина.

Не теряя ни секунды, она схватила Джини за запястье и рванула прочь. Джини, стиснув зубы от боли и прихрамывая, изо всех сил пыталась не отстать.

Дождь хлестал так, словно само небо пыталось отговорить их от этой безумной затеи. Потоки воды стекали по лицам, застилая зрение, ноги вязли в густой грязи.

Впереди показался крутой склон насыпи. Джини застонала – спасение так близко! Но шум дождя заглушал все звуки. Не пропустить бы крики или предупредительные выстрелы эсэсовцев! Еще несколько шагов…

Галина потянула Джини за собой, и та, потеряв опору, кубарем скатилась в канаву, скользя по вязкой грязи. Задыхаясь, обе девушки прижались к спасительному склону.

Крепко сжав руку невестки, Галина приложила палец к губам. Но Джини и так молчала, боясь выдать себя малейшим шорохом.

Постепенно она начала осознавать, что этот миг значит для них обеих. Широко распахнув глаза, она отсчитывала секунды, затем минуты. Выстрелов не последовало. По крайней мере, пока. Затаив дыхание, они смотрели друг на друга, не веря в свое спасение.

Внезапно Джини ощутила чье-то прикосновение и обернулась. За их спинами сидела женщина средних лет, тоже узница. В ее глазах застыла паника.

Они сидели молча и ждали. Проливной дождь лился ровной, глухой стеной, приглушая все звуки вокруг. Джини поймала себя на том, что впервые за долгое время не слышит ни криков, ни команд, ни лязга сапог. Только дождь – и собственное дыхание.

Она осторожно вдохнула. Воздух показался странно свежим, непривычным – таким, каким он был когда-то, до лагерей.

– Галина… – прошептала Джини. – Неужели война закончилась? Мы свободны?

– Может, война и закончилась, – тихо ответила Галина. – Но мы еще не свободны. Здесь все по-прежнему опасно.

Джини смотрела на мокрое от дождя лицо Галины и не улыбалась – лишь крепче сжимала ее руку. Эсэсовцев нигде не было видно. Вскоре вся колонна растворилась в пелене дождя, уходя навстречу своей неопределенной судьбе. А они остались – вне строя, вне крика, вне команды.

Вдалеке темнел деревенский дом. Джини с трудом поднялась и, опираясь на Галину, сделала первый шаг вперед. Каждый шаг давался с усилием, будто тело не верило, что идти можно не по приказу. Их новая спутница бесшумно двинулась следом.

Внезапно Галина замерла и тихо шикнула, хотя вокруг стояла полная тишина. Она напряженно прислушалась и осторожно выглянула на дорогу.

– Кто-то идет. Быстрее, быстрее, – прошептала она, подталкивая Джини. Та едва держалась на ногах, и их попутчица подставила ей плечо. Втроем они приблизились к невысокому мужчине, который неспешно шагал по дороге.

– Здравствуйте, добрый вечер. Мы рабочие-мигранты, ищем ночлег.

Мужчина замялся, тревожно оглядываясь. Джини понимала его страх. Галина положила руку ему на плечо и наклонилась вперед. После долгой паузы он наконец произнес:

– Боюсь, я мало чем могу помочь. Но там, у реки, есть кузнец. Последний дом.

Поблагодарив его, Галина помогла Джини спуститься с обочины на дорогу. Их молчаливая спутница последовала за ними.

Добравшись до дома, они робко постучали. На пороге возникла молодая женщина и сразу преградила им путь.

– У нас ребенок, и мы не хотим подвергать его опасности. Наконец-то война закончилась, так что, прошу, оставьте нас в покое. Нам не нужны неприятности.

– Мы не принесем вам беды, – тихо сказала Галина. – Умоляем, нам некуда идти. Просто дайте немного передохнуть и решить, что делать дальше.

В дверном проеме показалась голова хозяина.

– Работы во дворе нам бы не помешали… – сказал он, помедлив. – Только не сердись. Я сам за них отвечу.

Женщина молчала несколько секунд, разглядывая их, потом тяжело вздохнула.

– Хорошо. Но ненадолго. И без лишнего шума.

– Если нужно, мы можем переночевать и на крыше, – предложила Джини.

Галина с улыбкой взглянула на нее, но та лишь пожала плечами. Им приходилось спать и в куда худших условиях. К тому же женщина подтвердила их догадки: война действительно закончилась.

Семья, приютившая их, оказалась родом из Украины. Во время войны их угнали в Германию на принудительные работы. Даже христиане не были избавлены от рабского труда: формально свободные, они фактически оставались невольниками немцев.

– У нас найдется еда и чистая одежда, – сказала хозяйка. – Только постарайтесь не привлекать к себе внимания. Сейчас лучше держаться тише.

Джини, Галина и их спутница не могли поверить своей удаче, когда им выделили отдельную комнату – крохотную, но с настоящей кроватью, одеялом и деревянным стулом в углу.

– Как же здесь хорошо… – прошептала Джини.

На следующее утро в доме кузнеца их стало вдвое больше. Новые постоялицы с жадностью ели завтрак, а маленький сын хозяев стоял, не сводя с них глаз.

Хозяева делали для них то немногое, что могли. Нашлась чистая одежда, натопили ванну. Джини купалась последней и потому задержалась в воде дольше остальных. Она сидела в тепле, пока пальцы на ногах не покрылись мелкой сеточкой морщинок.

Рана больше не болела – она тщательно промыла ее, и холод больше не пробирал до кости. Джини снова и снова возвращалась мыслями к одному и тому же: что было бы, если бы Па тогда не настоял на своем. Если бы она ослушалась его и сняла ботинки… Толстая подошва задержала пулю и спасла ей жизнь. Она надеялась, что когда-нибудь сможет сказать ему спасибо – если не словами, то хотя бы тем, что выживет.

На следующий день каждому нашлось дело. Джини отправили помогать главе семьи с заготовкой сена в поле. Она никогда раньше не занималась такой работой, но молча пошла за ним. Он показал, как собирать скошенную траву, и дал ей корзину. Сам он уверенно орудовал косой, а Джини старательно наполняла корзину, пока та не стала тяжелой.

– Отнеси в конюшню. А потом возвращайся, – добродушно сказал ей кузнец.

Джини кивнула и побежала. Внезапно она ощутила невероятную легкость. Сердце ее наполнилось такой радостью, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Почти каждую ночь деревню раздирали воющие сигналы воздушной тревоги. Через две недели обстановка изменилась: по округе стали бродить вооруженные бродяги и мародеры, и стало ясно, что опасность никуда не исчезла. Галина оказалась права – здесь по-прежнему было небезопасно.

Прошло еще две недели. Когда наконец пришла официальная весть об окончании войны, у Джини и Галины появилась надежда на свободу передвижения. Оставаться здесь дальше они не могли.

С тяжелым сердцем они покинули дом, где скрывались все это время, и отправились к ближайшей железнодорожной станции, мечтая вернуться домой. В дорогу они снова отправились втроем, взяв с собой лишь небольшой узелок с вещами. Путь до станции прошел без происшествий.

На перроне Галина прижалась спиной к шершавой кирпичной стене и напряженно вглядывалась в выцветшее расписание поездов до Польши. Джини и их спутница стояли рядом, стараясь не отходить друг от друга.

По перрону прошла группа русских солдат. Они двигались шумно, нестройно, переговариваясь между собой. Один из них остановился и пристально посмотрел на девушек. Его взгляд был слишком долгим – не угрожающим, но настораживающим. Командир поднял руку, и остальные остановились.

– Документы есть? – спросил он резко и по-деловому.

Галина отрицательно покачала головой.

– Мы из лагеря. Бумаг нет.

Командир нахмурился.

– Тогда почему здесь? Сейчас всех без документов задерживают.

Он говорил без тени улыбки, достаточно жестко, чтобы Джини почувствовала, как внутри все сжалось. Галина побледнела. Джини подумала о Феликсе и кожаном сердце, которое он ей подарил. Его любовь помогла ей выжить в Аушвице и вытерпеть ужасные зимние марши. И тогда она решилась. Она резко потянулась к Галине и прижала ее к себе.

– Послушайте, – голос у Джини слегка дрогнул. – Мы вышли из лагеря. Нацисты были чудовищами, там были… ужасные зверства. Мы бесконечно благодарны вам за освобождение, но… пожалуйста, не задерживайте нас. Мы просто хотим домой.

Командир молчал несколько секунд, разглядывая их. Затем что-то коротко сказал своим по-русски, и двое солдат отошли в сторону, растворившись в толпе.

– Ждите здесь, – бросил он женщинам и, не глядя на них, ушел к другим солдатам.

В этот момент к станции подошел поезд, и люди ринулись к вагонам. Вокзал охватил хаос: желающих уехать было бесконечно много – одни с багажом, другие лишь с тем, что на них было. Солдаты пытались навести порядок, но толпа была неуправляема. Джини занервничала, боясь, что они пропустят поезд.

Наконец мужчина вернулся. Лицо у него было смущенное.

– Мы ошиблись, – сказал он тише. – Думали, вы местные. Здесь много… – он не договорил и махнул рукой. – Ладно. Проходите.

Он отступил в сторону, освобождая путь.

– Простите, – добавил он после паузы, – нервничаем все. Возьмите, – и протянул корзинку с едой, которую держал за спиной.

От неожиданной тяжести груза Галина и Джини едва удержались на ногах. Они замерли, не зная, что сказать. Но слова были не нужны – командир жестом подозвал солдат, и те молча помогли им подняться в вагон.

– Это правда? – прошептала Джини на ухо Галине, когда они устроились в вагоне.

Она не могла поверить своему счастью. Измученные голодом, они тут же набросились на провизию.

Поезд тронулся. Они смотрели, как русские махали им вслед, пока станция не скрылась в дыму. Все казалось сном. Джини, Галина и их спутница жадно ели хлеб и варенье, вылизывая до блеска банки и собирая с пола каждую крошку. Насытившись, они облегченно вздохнули и улыбнулись друг другу. И наконец-то пришло осознание: война действительно закончилась.