Б. Д. ПРОМЫШЛЕННАЯ БУМАГА

ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК 2900

УАЙЛДБЕРИ, КОННЕКТИКУТ 06899

Г-ну Гауку Эксману

11 июня 1997 г.

Ривер-роуд, 27

Сэйбл-Джетти, Нью-Йорк 12598

Уважаемый г-н Эксман,

Три месяца назад мы разместили объявление о вакансии в The Paperman, на которое Вы откликнулись. Должен признать, что в то время мы не рассматривали Вас в качестве приоритетного сотрудника на данную позицию. Однако с тех пор, к нашему сожалению, стало очевидно, что первоначальное решение было ошибочным.

Если Вы еще не нашли другую работу, сможете ли Вы в пятницу, 20 июня, встретиться с нашим директором по персоналу, г-жой Лори Килпатрик, которая будет проводить собеседования в западном регионе Нью-Йорка?

Мы организуем ланч в 13:00 в ресторане «Коуч Хаус» в Рэгнери, который, полагаю, находится не слишком далеко от Вашего места жительства. Бронь будет оформлена на имя г-жи Килпатрик.

Пожалуйста, заполните и верните данное письмо в приложенном конверте с маркой, чтобы сообщить нам о Вашей возможности присутствовать. Поскольку сотрудник, которого предстоит заменить, все еще работает в компании, телефонный звонок может вызвать ненужные затруднения.

Если мы не получим от Вас ответа, то поймем, что Вы больше не заинтересованы в данной позиции.

Благодарим Вас за уделенное время.

Я сижу за рулем «Вояджера» перед почтовым отделением Уайлдбери во вторник, 17 июня, и держу в руках письмо. Оно вернулось ко мне бумерангом. Я смотрю на фразу, что написал Г. К. Э. внизу, и бумага кажется теплой, согретой его жаждой получить должность.

Он отослал анкету обратно немедленно, как только прочитал. Очевидно, он не беспокоился о номерах телефонов или о чем-либо еще.

Еще одна возможная проблема, которую я осознал после отправки письма, заключалась в том, что он мог отрезать форму, которую ему нужно было заполнить, и отослать только ее, сохранив основную часть письма для себя… и для полиции. Но Г. К. Э. хочет эту работу; он клюнул на наживку, как форель.

Теперь, когда авантюра, кажется, приносит плоды, я могу признать другой ее аспект, который мне не нравится. Я убивал людей. Мне отвратительно было это делать, ведь я был вынужден. Но я не был жесток с ними, я с ними не играл. В каком-то смысле я играю с Г. К. Э., дразню его несуществующим собеседованием с несуществующей привлекательной женщиной. Мне жаль так поступать, я бы хотел, чтобы был какой-то другой способ.

Письмо вернулось в Уайлдбери вчера, но я не мог проверить ящик до сегодняшнего дня, потому что вчера было назначено судебное заседание Билли. Мы, конечно, должны были явиться, я и Марджори. Суд был назначен на десять. Мы прибыли на несколько минут раньше вместе с Билли и обнаружили, что адвокат Поркьюли уже нас ждет. На этот раз его костюм был не бордовым, слава Богу, а нейтрального серого цвета. Бордовым был его галстук, с маленькими белыми коровками, перепрыгивающими через маленькие белые луны. Он пожал нам руки, мне и Марджори, сказал: «Мы думаем, что все уладится» – и увел Билли на беседу с судьей.

Многое произошло за две недели с момента ареста. Оказалось, что сообщник Билли, некто по имени Джим Баклин, оказался менее сообразительным, как и его родители. В полицейской машине после задержания он наговорил такого, что можно было истолковать как признание и в предыдущих грабежах, и, по-видимому, повторил все детективам в полицейском участке, и продолжал болтать, пока наконец на следующий день не встретился с адвокатом, которого наняли родители (в отличие от бедных, нуждающихся родителей Билли, Баклинам не полагался государственный защитник). Тот адвокат заставил Джима Баклина заткнуться.

Общее мнение было таково, что все предыдущие неосторожные высказывания Баклина недопустимо приводить в суде. После появления адвоката Баклин тоже начал утверждать, что это ограбление было его первым, так что они с Билли наконец-то сошлись на одной и той же истории.

Которая превратилась в пшик, когда полиция обыскала дом Баклинов (в то же время, когда они обыскивали наш) и нашла программное обеспечение.

Конечно, в нашем доме они не обнаружили ничего. Так что, если краденое в доме Баклина означало, что Баклин лжет, то отсутствие такового в доме Деворов должно было означать, что Девор говорит правду. По крайней мере, на этом настаивал Поркьюли: он изо всех сил старался разделить два дела. Пусть Баклин, отъявленный грабитель, сам о себе заботится, а Билли, невинный юнец, втянутый Баклином в преступную жизнь, предстанет перед судьей один.

В судейской. Нас там не было, пришлось сидеть в коридоре, но, по-видимому, все прошло хорошо. Несмотря на яростные возражения помощника окружного прокурора – я видел ее издали, хищного вида женщину лет тридцати, худую, с острыми чертами лица и, вероятно, безжалостную, – судья все же согласился разделить два процесса и продолжить рассмотрение дела Билли.

К тому времени речь уже не шла о тюремном сроке. На самом деле, как позже объяснил нам Поркьюли за кофе в закусочной, вопрос заключался в том, будет ли у Билли судимость за уголовное преступление. Ранее он никогда не имел проблем с законом, хорошо учился, его ждало светлое будущее, и он был родом из бедной семьи. (Ну что ж.) В судейской Поркьюли предложил возможность запечатать обвинительный акт, и судья сказал, что подумает над этим.

За остывающим кофе – все мы были слишком возбуждены, чтобы налегать на кофеин, – он объяснил, что такое запечатанный обвинительный акт, эта неожиданная частичка милосердия в судебной системе. Если обвиняемый соглашается признать вину и если обстоятельства позволяют дать ему второй шанс, судья может выбрать запечатывание обвинительного акта. Тот не будет опубликован и останется в суде на установленный срок; обычно на год. Если в течение этого времени обвиняемый вновь нарушит закон, то предстанет перед судом по обвинению как в старом, так и в новом преступлении. Если же он будет соблюдать правопорядок до истечения срока, обвинительный акт аннулируется, как будто его никогда и не было. Полицейской записи не останется, а обвиняемый заживет гражданином без сомнительного прошлого.

Ну, на это мы, конечно, и надеялись. Поркьюли ждал, что мы узнаем все до конца дня, но сначала нужно было разобраться с делом Джима Баклина. В то время мы держались подальше от суда, но, по-видимому, адвокат Баклина присоединился к помощнику окружного прокурора в попытках объединить два дела, и спор был долгим. Адвокат, конечно, хотел, чтобы его клиент выехал на чистой репутации Билли.

Но в конце концов судья вынес решение против обоих – и защитника, и помощника прокурора, – и дело Баклина было оставлено для отдельного суда или, что более вероятно, для сделки о признании вины позже. В три часа дня нас снова вызвали. Мы с Марджори и Билли стояли перед судьей – не перед тем, что на первоначальном слушании об освобождении под залог, и в другом, но похожем зале суда. И снова происходящее напоминало религиозный ритуал на таинственном языке, а мы – кающихся перед верховным жрецом.

Поркьюли посоветовал нам не общаться с родителями Баклина, так что мы избегали их, хотя они отчаянно хотели поговорить с нами. Без сомнения, чтобы убедить нас вернуть Билли в одну упряжку с их обреченным сыном. Я чувствовал их присутствие в зале суда, когда началось наше слушание. Они были полны раскаяния, обиды и упреков. Я не оглядывался на них.

Судья запечатал обвинительный акт. Когда Марджори поняла, что он только что сказал, я думал, она рухнет, и крепко сжал ее руку. Судья отчитал Билли за его бездумность – прекрасное слово, – и Билли, опустив голову, отвечал кратко и почтительно, и вскоре все закончилось.

Так, вчера днем, без двадцати четыре, неприятности Билли с законом миновали. При условии, что отныне он будет вести честную жизнь. И в этом нет почти никаких сомнений. Этот опыт напугал Билли, и он осознает, как ему повезло. У него перед глазами пример Джима Баклина – вот насколько серьезно все могло бы быть. И Билли благодарен и не хочет нас подводить.

Мы пожали руку Поркьюли и попытались выразить признательность – нам мог бы достаться адвокат гораздо хуже, – а затем я отвез Марджори и Билли домой. Это было огромное облегчение – почти такое же безграничное, как если бы я закончил свое дело и вернул настоящую работу. Я убедился, что если просто продолжать идти, оставаться решительным, не позволять системе сломать тебя, то можешь одержать победу.

И я одержу победу.

Что ж, вчерашний день полностью ушел на судебные дела, а сегодня была еще одна сессия у психолога. Я держал рот на замке, поскольку беспокоился, что на прошлой неделе мог открыться чуть больше, чем следует. Не хотелось снова рисковать. Квинлан пару раз пытался прощупать меня, я чувствовал его любопытство относительно того направления, в котором мы двигались на прошлой неделе, но давал банальные, шаблонные ответы-открытки, с которыми он не мог ничего поделать. А Марджори хотела направить разговор в русло наших ролей в браке, ради чего мы, собственно, и затеяли все это; так что, думаю, я себе никак не навредил.

Когда мы вернулись домой, я сделал кое-что, что планировал уже некоторое время, и вот момент настал. Я подготовил семнадцать резюме, моих собственных резюме, подписал семнадцать конвертов на адреса бумажных фабрик, в которые уже обращался в прошлом, плюс «Аркадия Процессинг», и написал сопроводительные письма, сообщая, что я все еще здесь, все еще доступен, на случай если с тех пор, как в последний раз обо мне слышали, появилась какая-либо вакансия. Если расчет верен, мое резюме окажется сверху в архивах «Аркадии» и, возможно, еще будет свежо в памяти тамошнего директора по персоналу, когда неожиданно освободится должность. И поскольку я рассылаю всю эту пачку сейчас, а до смерти А. Р. Ф. остается неделя-другая, это не должно вызывать никаких подозрений.

После того как я отправил резюме в местном почтовом отделении, я приехал в Уайлдбери и обнаружил ответ Г. К. Э. в ящике. И вот теперь я сижу на солнышке у почты и улыбаюсь тому, как хорошо все складывается.

Пятница. Через три дня я наконец найду Г. К. Э. Смогу ли я разобраться с ним сразу? Отыскать его и просто сделать это? Затем на следующей неделе – А. Р. Ф., и все закончится.

Я уже мысленно на работе, выполняю свои обязанности, езжу в офис. Я уже чувствую себя на той должности, как в теплой ванне.

Пятница.