Я снова пересекаю мост – высоко над рекой Гудзон, под ярким солнцем. Передо мной простираются города и леса, фабрики и бывшие особняки вдоль берегов, а впереди – шумный, но замызганный Кингстон. Утро среды, мой второй визит ко второму Г. К. Э.

Вчера на сессии у психолога на какое-то время воцарилась неловкая тишина. Казалось, нам всем нечего было сказать, словно мы уже достигли цели консультаций, но затем Квинлан проговорил, обращаясь ко мне:

– Когда вас уволили с фабрики, это не стало такой уж неожиданностью, не так ли?

– Да, отчасти, – согласился я. – Ходили слухи, трясло всю отрасль. Но я не представлял, что это случится так скоро, и сомневался, что это коснется и меня. Я всегда был хорош в своей сфере, поверьте мне…

– Уверен, что это так, – сказал он с легкой улыбкой и ободряющим кивком.

– Я не знал, что они переведут все производство в Канаду, – продолжил я. – Мы обучали канадцев, и теперь они обходятся конторе дешевле, чем мы.

– Что вы почувствовали, когда это случилось? – спросил он.

– Что я почувствовал?

– Я имею в виду, вы разозлились? Испугались? Ожесточились? Испытали облегчение?

– Все, кроме последнего, пожалуй, – рассмеялся я.

– Почему?

Я посмотрел на него.

– Что – почему?

– Почему вы почувствовали злость, или страх, или ожесточение?

Я не мог поверить, что мы опускаемся до детсадовского уровня.

– Потому что я потерял работу. Совершенно естественно…

– Почему?

Он начинал меня раздражать. Он начинал походить на тех мотиваторов, которых натравили на нас на фабрике в последние месяцы перед увольнением.

– А что я должен был чувствовать, теряя работу?

– От вас не требуется испытывать что-то определенное, – сказал он. – Нет тех эмоций, которые можно было бы назвать естественными в этой ситуации. Вот вы почувствовали злость, страх, горечь и, вероятно, растерянность и до сих пор их испытываете. Так что мне интересно, почему вы восприняли это именно так?

– Все восприняли это так!

– О, не думаю, – сказал он и откинулся на спинку стула, подальше от стола и от меня. – Вы помните коллег? Тех, кого уволили одновременно с вами? Они все чувствовали то же, что и вы?

– Все были подавлены, – сказал я. – Некоторые просто делали хорошую мину при плохой игре, и только.

– Вы хотите сказать, что некоторые смотрели на ситуацию более позитивно, – предположил он. – Видели возможность…

– Мистер Квинлан, – перебил я, – последние пять месяцев они присылали специалистов, людей, которые учили нас писать резюме, одеваться для собеседования и все такое. Людей, которые консультировали нас по поводу финансов, тогда как мы уже лишились средств. Людей, которые воодушевляли нас, скандировали лозунги, проводили напутственные беседы и раздавали приятные бонусы. Вы говорите почти как они.

Он рассмеялся и сказал:

– Полагаю, да. Потому что у меня схожий посыл.

– Дерьмо ваш посыл, – сказал я ему.

Я не говорил этого ни одному из мотиваторов на фабрике. Тогда я был вежлив, восприимчив и послушен, как и положено. Но я не считал, что снова должен проходить через все это, поэтому прямо высказал Квинлану свое мнение, чтобы раз и навсегда избавиться от этой ерунды в духе Поллианны[4]. Все, что ни делается, не делается к лучшему.

Марджори с удивлением посмотрела на меня: я заявил Квинлану, что он несет чушь, а ведь до сих пор мы вели себя мягко и вежливо. Но Квинлану было все равно. Я уверен, он и не такое слышал в своем кабинете. Он усмехнулся мне, покачал головой и сказал:

– Мистер Девор, то, что вы принимаете за посыл, – дерьмо, я с этим согласен. Но это не то, что я пытаюсь донести. И не то, о чем говорили те люди на фабрике. Настоящий посыл таков: «Работа – это не вы».

Я посмотрел на него. Ну и что это должно значить?

Он увидел, что я все еще не воспринял то, что он пытается до меня донести, и добавил:

– Многие люди, мистер Девор, отождествляют себя с работой, словно человек и работа – одно и то же. Когда они теряют работу, то теряют чувство себя, чувство собственной значимости, ценности как личности. Думают, что теперь они – ничто.

– Это не про меня, – отмахнулся я. – Я так не считаю.

– Но вы ощущали подавленность и злость, – напомнил он. – Разве вы не чувствовали, что у вас отняли часть вашего «я»?

– Они отняли мою жизнь, а не мое «я», – сказал я ему. – Из-за них я не могу платить ипотеку, заботиться о детях, хорошо проводить время с женой. Работа – это работа. Это не часть моего «я», но она необходима. И я скажу вам, мистер Квинлан, что в те последние пять месяцев все на фабрике считали, что мы – лучшие друзья, трудившиеся вместе и смело полагавшиеся друг на друга, и останемся ими до самого конца. Но наступил конец, и мы превратились во врагов – конкурентов, и все это приняли. Вот о чем мы не говорили. И консультанты тоже. И вообще никто. Что племя распалось. Это больше не племя. Мы больше не будем прикрывать спины коллег.

Он снова наклонился вперед, внимательно наблюдая за мной.

– Враги, мистер Девор? Они стали вашими врагами?

– Мы все стали врагами друг другу. И мы все это знали. Это было видно по лицам. Люди, которые всегда обедали вместе, бросили это делать. Когда кто-то спрашивал: «У тебя есть варианты?» – ты говорил «нет», даже если это была ложь. Да, мы начали лгать. Дружба прекратилась. Связи оборвались.

– Вы больше не могли доверять друг другу.

– Мы перестали быть командой, превратились в соперников. Все изменилось.

Квинлан кивнул. Он больше не улыбался.

– Каждый сам за себя, – сказал он.

– Именно так. До того как тебя «вычистят», ты можешь притворяться, что окружен друзьями. Вот в чем был посыл, который пытались внушить нам мотиваторы, – что мы все еще вместе. Что мы – команда и каждый из нас – часть ее. Но после того как тебя «вычистили», ты больше не станешь верить в эту сказку. Каждый действительно сам за себя. Крупные шишки это знают. Акционеры это знают. А теперь и мы знаем.

– И что это значит для вас, мистер Девор?

– Это значит, что мне не на кого рассчитывать, кроме как на себя.

Повернувшись к Марджори, я сказал:

– Вот почему я отстранился и был сосредоточен на другом. Потому что у меня есть только я, и я веду борьбу за свою жизнь. Мне жаль, что из-за этого я охладел к тебе, я бы хотел… ну. Ты понимаешь, чего я хочу.

– Ты не один, Бёрк, – сказала Марджори. – У тебя есть я, и ты это знаешь.

Я покачал головой, но мне удалось улыбнуться.

– У тебя есть для меня работа?

Она, конечно, восприняла это как насмешку и обиделась, но я вовсе не хотел над ней смеяться. Я лишь ясно смотрел на вещи. Сентиментальность, как на открытках «Холлмарк», – сейчас недоступная роскошь. В данный момент, в этом состоянии, в этой ситуации, мы должны видеть ясно, другого выбора нет.

Я снова повернулся к Квинлану.

– Нет ничего, кроме меня и конкурентов. И я должен победить. Я должен. Чего бы это ни стоило.

Но мы подобрались слишком близко к новой реальности и моему личному способу справляться с конкуренцией. Я выстроил логическую цепочку, обосновал ее и действовал в соответствии с ней, но не хотел, чтобы кто-либо другой вдавался в те же рассуждения, особенно близкий. Уж точно не эти двое, не Марджори или Квинлан. Поэтому я добавил:

– Побеждает сильнейший, и все, что мне остается, – надеяться, что сильнейший – это я.

На этом сессия закончилась. Квинлан, верно, позволил ей затянуться на лишние пять минут. И когда мы уходили, мне показалось, что он очень пристально смотрел на меня, пытаясь что-то понять.

Лучше тебе не понимать, мистер К.

Съезжаю с моста. Кингстон. Я поворачиваю на юг, к Сэйбл-Джетти.