Вчера на сессии у психолога Марджори сказала: «Когда Бёрк только потерял работу, я подумала, что это своего рода шанс. Я считала, что у нас все было слишком хорошо. Мы всегда получали желаемое, нам не приходилось вместе за что-то бороться и что-то доказывать друг другу. Я думала, что кризис продлится совсем недолго и в перспективе не будет ничего значить, но я смогу продемонстрировать Бёрку, да и себе, если честно, что я идеальная жена и партнерша. Это мой шанс. Поэтому я сразу же начала экономить по мелочам и отмечать, как и где мы можем выгадать, словно я миссис Ной на ковчеге, бегаю и ищу течи, и затыкаю их, не пускаю воду внутрь. Я и не предполагала, что это так затянется. Не думаю, что Бёрк тоже. Мне кажется, поначалу он был настроен немного серьезнее, чем я, потому что лучше понимал происходящее, но навряд ли сразу осознал последствия. Думаю, через некоторое время его мнение изменилось, но, вместо того чтобы сказать: „Марджори, мы в затруднительном положении, и ситуация сложнее, чем я думал“, – он просто замкнулся в себе. Какое-то время я полагала, что он винит меня, считает, что из-за меня у него до сих пор нет работы, а у нас – денег. Но у меня было достаточно времени подумать об этом. И я пришла к выводу, что Бёрк делал то же самое, что и я: пытался доказать, какой он идеальный муж и кормилец. Он хотел, чтобы я была спокойна и счастлива, и поэтому не позволял мне увидеть, насколько все плохо. Не подумайте, я догадываюсь, насколько все плохо, но у нас не получается говорить об этом, или о том, что с этим делать, или о том, что нас ждет; поэтому я на самом деле не представляю, что будет дальше. Бёрк становился все более скрытным, молчаливым и холодным. Иногда он смотрит на меня так, будто ненавидит просто за то, что я понимаю ситуацию, в которой он оказался. И по его взгляду кажется, что он мог бы меня убить: за то, что я есть, просто потому, что не может защитить меня, – а я не хочу, чтобы меня так защищали, но разве я могу что-то сказать? Он выстроил эту стену. Думаю, в этой стене – его сила, но мне было невдомек, что это именно так. Когда мы встретились, я еще училась в колледже и была совершенно бесполезной студенткой-гуманитарием, однако я прошла курсы машинописи и стенографии и подрабатывала на летних каникулах, чтобы иметь свои деньги. Я всегда думала, что устроюсь в какую-нибудь компанию секретарем или кем-то в этом роде. Я действительно проработала в страховой компании около шести месяцев после выпуска, получила одно повышение и прибавку и могла бы остаться там, но Бёрк захотел жениться, а потом захотел детей, так что мой трудовой стаж прервался. В журналах, которые я раньше читала, было много статей о женщинах, которые покидают рынок труда, и о том, что происходит с теми, кто развелся или овдовел, но я никогда этого не боялась. Однако о подобном в статьях не писали. Это хуже, чем развод или вдовство, потому что я все еще с Бёрком, но он страдает. Я живу со страдающим мужчиной, и мы оба должны притворяться, что все в порядке. Примерно половина жен, которых я знаю, работают. Одна – логопед, другая – библиотекарь, но мне кажется, что неважно – работает жена или нет. Я всегда считала, что это решение женщины, хотя в нашем случае это было решением Бёрка, и он по-разному дает это понять. Например, несколько лет назад на Рождество он купил компьютер и сказал, что тот для всей семьи. На самом деле он предназначался нашему сыну Билли, но я знала, почему Бёрк упомянул всю семью и почему подначивал меня научиться им пользоваться, вести учет расходов и все такое. Дети тогда заканчивали школу, и я говорила, что хочу снова поискать работу, сделать что-то для себя, а Бёрк не хотел, чтобы я работала. Это было до того, как его сократили, до того, как кто-либо мог подумать, что его сократят. Так что он желал быть добытчиком, защитником, как и всегда, и принес компьютер в дом, просто чтобы дать понять: у меня больше нет навыков. Когда я окончила колледж, то владела машинописью, но работа на компьютере – это не машинопись. И он хотел, чтобы я осознала, как безнадежно отстала. Но на самом деле Бёрк не знает, что я разбираюсь в компьютере лучше, чем он, потому что веду счета для одного знакомого дантиста, доктора Карни. Так что я пользуюсь его компьютером: медсестра показала мне самое необходимое, но и я сама научилась кое-чему. Не так уж я и безнадежна. Но я не могла сказать Бёрку, насколько счастлива и довольна тем, что учусь работать на компьютере, – ему бы это не понравилось. Я должна была держать это при себе и притворяться, что нет ничего, чему я могла бы радоваться или что могло бы меня осчастливить, пока он не найдет работу. Точно такую же, конечно, хотя мы каждый день читаем в газетах, что люди не получают такую же самую должность, особенно если им за пятьдесят. Наш сосед, например, всегда был значительно богаче нас; как банковский служащий, он ездил в офис в Нью-Йорк только три дня в неделю. Его должность была важной, но произошло слияние, и его уволили – должно быть, уже три года назад, – и он сидел без работы почти два, желая снова попасть в банк. А теперь он устроен в дилерском центре „Мерседес“ в Хартфорде, продает машины, трудится шесть дней в неделю и получает несравнимо меньше и… Бёрк, ты заметил? Их дом продается. Но сейчас много домов продается – вы, наверное, тоже обратили внимание, мистер Квинлан, – так что я не знаю, как долго соседям придется ждать. И я не знаю, придется ли нам тоже продать дом, не знаю, что еще случится. Я сейчас не могу найти работу на полный день, потому что слишком долго находилась вне рынка труда, я слишком стара, у меня не столько навыков, и сложно сказать, когда Бёрк получит должность, и какого рода она будет, и согласится ли он на компромисс. Это несправедливо по отношению к детям, пусть это и не вина Бёрка, даже если он берет ее на себя. Однако им приходится жить с этим так же, как и нам, и я думаю, что они все понимают, хотя Билли и влип в неприятности. Но дело не в этом. Дело в том, что дома так трудно чувствовать себя счастливой, а ведь должно быть в жизни место, где ты счастлив. И должен быть человек, с которым можно говорить, раскрываться, смеяться. Или даже плакать, мне все равно, – разделять хотя бы что-то. Но Бёрк стал таким… Он заморозил себя, как в криокапсуле, и не растает, пока не получит работу, а тем временем я живу с этой замороженной штукой. И в конце концов четыре месяца назад один знакомый мужчина проявил ко мне внимание, а я ответила взаимностью, и между нами что-то началось. Бёрк все время в разъездах, будто на секретных заданиях. Какое-то время я думала, что это у него роман, но больше в это не верю. Мне кажется, он занимается какими-то странными магическими вещами типа чтения по внутренностям или чего-то подобного. У него какой-то загадочный проект, куча бумаг в кабинете и таинственные поездки, и он лжет о том, куда отправляется. А мне не хватает смелости даже спросить, что происходит. Потому что он хочет взвалить на себя все – ответственность, семью и так далее, – а я как будто остаюсь в стороне. И я сблизилась с тем мужчиной, потому что он хотя бы общался со мной. У него тоже есть проблемы, но он не боится говорить о них. Не боится сказать, что чувствует себя слабым, когда встает утром и не знает, что делать дальше. Я могла утешить его. Он был тем, кого я могла обнять и рассмешить. Я ничего не могу сделать с Бёрком. Он как скала или мертвец, он – камень, а камень нельзя приласкать. От камня ничего не получишь. Поэтому, когда я поняла, что мне нужен не тот мужчина, а Бёрк, но живой, открытый и теплый, Бёрк, который не ждет чуда, то подумала, что необходимо взорвать этот камень. Поэтому я решила, что нам стоит обратиться к кому-то вроде вас. Бёрк сопротивлялся, но я знала, что он будет сопротивляться. Разговаривать о проблемах! Когда он всячески возражал, я рассказала ему о том мужчине, потому что думала: все или ничего, убить или исцелить. И я осознала, что не могу продолжать так. Я либо верну Бёрка, либо покончу с этим. И слава Богу, он согласился сходить на консультацию, потому что я высказала бы ему это все без вас рядом. И он знает, что я больше не встречаюсь с тем мужчиной, но правда в том, что я и Бёрка не вижу, а я хочу видеть Бёрка, я хочу своего мужа обратно, и я не представляю, что делать».

Квинлан посмотрел на меня с мягкой улыбкой. Он отличный амортизатор, этот Квинлан. Он сказал:

– Вы бы хотели оттаять, Бёрк, не так ли? Сломать эту стену?

– Я не подозревал, что веду себя так, – ответил я. – Я думал, что просто пытаюсь держать себя в руках. – Но это правда; в описании я мельком узнавал себя то тут, то там.

Он продолжал улыбаться.

– Вы же купили компьютер не для того, чтобы оскорбить Марджори, верно?

– Нет, конечно нет, – сказал я. – Мне это даже в голову не приходило.

В этом эпизоде я себя не узнал и был благодарен Квинлану за то, что он обратил на это внимание.

Теперь его улыбка была адресована Марджори, которая выглядела изможденной. Нет, не как после долгого бега; скорее, опустошенной, как человек после операции.

– Мы все параноики, Марджори, – сказал Квинлан и пожал плечами. – Например, прямо сейчас мне интересно, как вы относитесь к тому, что получаете советы от чернокожего мужчины. Вы просто подыгрываете мне? Смеетесь ли вы за моей спиной, когда сидите вместе в машине?

– Мы ни над чем не смеемся, – сказала Марджори, что я счел преувеличением, но промолчал.

Квинлан улыбнулся шире. Когда он хочет, то может улыбаться очень широко.

– Паранойя не лучший советчик, – заметил он, затем снова посмотрел на меня. – Но Марджори была права насчет криокапсулы, не так ли? Вы заморожены и ждете, когда появится лекарство и вас разморозят.

– Похоже на правду, – признал я, – хотя не уверен, что с этим делать. Я имею в виду, что переучиваться будет сложно. – Переучивание, переподготовка. Плохая шутка, порожденная сокращениями. А теперь я добровольно пытаюсь следовать этим путем в семейных вопросах.

– Мы никуда не торопимся, – сказал Квинлан и снова посмотрел на Марджори. – Верно? Проблема озвучена, мы работаем над ней и не спешим, не так ли?

– Мне уже намного лучше, – проговорила Марджори. – Уже оттого, что мы здесь, что говорим об этом.

Я, конечно, не мог объявить им, что ситуация скоро изменится к лучшему. Очень скоро, независимо от того, что мы делаем на консультациях. Осталось всего два резюме и Аптон «Ральф» Фэллон. Теперь я «временно замороженный» в криокапсуле.

Но я рад, что Марджори смогла высказаться и я смог услышать ее. Я не хочу терять ее, так же как не хочу, чтобы Билли сидел в тюрьме. Я боюсь бед, которые случаются с людьми в нашей ситуации, побочных негативных эффектов.

Мы в море – вот мой образ. В море, а не в криокапсуле. Мы на плоту, заблудились, и моя задача – сохранять плот целым, распределять припасы, держаться на плаву, пока не найдем берег. Это мой долг, моя позиция. Если из-за этого я стал холоден к Марджори, значит, я неправ и слишком стараюсь. Причинять ей боль не выход. Это не поможет ни мне, ни делу. Я был слишком сосредоточен, вот в чем ошибка. Я должен расслабиться, хотя все, чего я на самом деле хочу, – это быть начеку двадцать четыре часа в сутки.

В любом случае теперь мы знаем, кто тот парень. Джеймс Холстед. Всегда Джеймс, никогда – Джим. Банкир, ставший продавцом «Мерседесов». Теперь мы знаем, и нам все равно.

Это было вчера, а сегодня среда. Я только что тепло и с любовью поцеловал Марджори на прощание в офисе доктора Карни. А сейчас еду убивать Г. Р. Б.