Сегодня вес моего плаща более сбалансирован: люгер в правом кармане, два яблока – в левом. Сегодня я готов к долгому ожиданию.

Еще нет десяти утра, когда я добираюсь до дома Г. Р. Б. и занимаю позицию, усевшись на пень на опушке леса за домиком у бассейна. Дом по ту сторону лужайки кажется наглухо закрытым, словно хозяева уехали навсегда. Но, по крайней мере, позавчера женщину я видел: она шагала по лесу, стуча палкой по деревьям.

Я устраиваюсь на пне поудобнее, пытаясь найти более комфортное положение для спины, и жду. И через некоторое время ловлю себя на том, что размышляю о тех или иных моментах вчерашней сессии с Лонгусом Квинланом и о том, как вся эта история просто хлынула из Марджори. Должно быть, я совсем не тот, кем себя всегда считал, если ей пришлось так долго хранить молчание рядом со мной, если ей пришлось претворить в жизнь весь этот сценарий – роман, консультации, – прежде чем плотину прорвало.

Я вспоминаю, что сказал вчера о «переучивании», слове из времен моего увольнения, внезапно всплывшем в сознании, и мне кажется, что я серьезно это обдумываю. Я просто жил как получалось, делая все возможное, чтобы заботиться о семье, но игнорировал то влияние, которое оказывал на Марджори, и считал, что она счастлива со мной.

Переучивание. Часть пакета при увольнении с фабрики – они называли это переподготовкой. И эта переподготовка была настолько жалким и фальшивым занятием, что мне действительно следует найти какое-то другое слово для переоценки, которую я хочу провести в отношении себя. То, что они называли переподготовкой, было…

Не думаю, что так они хотели оскорбить уволенных. Скорее, пытались сохранить наше спокойствие и надежду до тех пор, пока мы не окажемся за дверью. Именно поэтому у нас были выходные пособия, и воодушевляющие собрания, и предложения о переподготовке – все это дерьмо.

Поначалу я даже питал надежды и подумывал переучиться. Я, как и все мы, читал материалы о том, что в дивном новом мире завтрашнего дня людям будет необходимо менять работу, по пути приобретая опыт, и что мужчинам старше пятидесяти труднее всего отказываться от старых навыков в обмен на новые, и я был абсолютно готов опровергнуть это конкретное обобщение: вот парень, который может адаптироваться, просто дайте мне шанс.

И они дали мне шанс, конечно же. Они предложили мне освоить ремонт кондиционеров.

Где я – в профессионально-техническом училище или в тюрьме строгого режима? Ремонт кондиционеров? Как это вообще можно назвать навыком, достойным завтрашнего дня? И какое отношение ремонт кондиционеров имеет ко всей моей трудовой биографии? Я управляю сборочными линиями – вот что я делаю.

Ладно, забудьте о специализированных бумажных процессах. Пусть будут просто сборочные линии и управление ими – вот что я делаю. Переучите меня управлять линией другого типа, лады? Я адаптируюсь. Продуктовые линейки все еще существуют, фабрики все еще производят товар. Я с радостью пройду переподготовку, если это хоть как-то связано со мной, если в этом есть хоть какой-то смысл.

Допустим, вы владелец компании, которая обслуживает кондиционеры в больших офисных зданиях, и у вас есть вакансия мастера по ремонту, и тридцать парней подают заявки (а тридцать парней подадут заявки), и у них за плечами годы опыта, а я появляюсь с сертификатом о двухмесячном обучении – и четвертью века опыта в производстве специализированной бумажной продукции. Вы меня наймете? Или вы не настолько чокнутый?

Возьмем Джеймса Холстеда, банкира, ставшего продавцом автомобилей. Разве это переподготовка? Он выглядит как банкир, а значит, он выглядит как продавец «Мерседес». Костюм у него уже есть. Он оказался на своем месте потому, что активно приветствовал переподготовку, или потому, что потерпел неудачу? Он искал утешения в объятиях Марджори потому, что успешно перешел в дивный новый мир, или потому, что его выбросили, как устаревший компьютер? Может быть, он несчастен, потому что узнал, что банк в нем не нуждался? Те сытые дни изобилия, поездки на пригородном поезде три дня в неделю – все это оказалось не его настоящей жизнью, а просто игрой, в которой ему позволили поучаствовать, причем совсем недолго.

Когда кто-то из его бывших боссов зайдет купить «Мерседес» на деньги, сэкономленные на зарплате сокращенных, узнает ли он Джеймса? Нет. Но Джеймс Холстед узнает. И не подаст вида. И улыбнется, и продаст машину.

Вот это и есть переподготовка.

* * *

Одиннадцать пятнадцать; она появляется в той же кепке, кардигане и вельветовых брюках, но в другой блузке. В прошлый раз блузка была светло-голубой, в этот – светло-зеленой. Она снова несет палку и марширует по лужайке, как комендант лагеря для военнопленных на проверке. Она проходит через калитку в электрическом заборе и решительно шагает по тропе.

Он в доме? Осмелюсь ли я попытаться? У меня в запасе как минимум полчаса, прежде чем она вернется, если судить по прошлому разу. Я не могу сидеть вечно на этом пне, как лепрекон.

Я встаю, чувствуя, как одеревенело тело, приближаюсь к калитке, вхожу и аккуратно защелкиваю ее за собой. Я подумывал прокрасться направо, вдоль забора, мимо клумб с рододендронами и птичьей купальни, туда, где провода забора крепятся к правому заднему углу дома, но теперь понимаю, что нет смысла прятаться. Что, если Г. Р. Б. все-таки увидит меня? Ну, что? Я респектабельно выглядящий мужчина в плаще, идущий по его лужайке, – вероятно, я заблудился в лесу и ищу, к кому обратиться за помощью. Он выйдет к двери, спросит, может ли помочь, и я выстрелю.

Так что я пересекаю лужайку не то чтобы смело, но непринужденно, оглядываясь по сторонам, словно проявляя обычное любопытство к чужому дому. Никто не появляется ни в дверях, ни у окна. Я сворачиваю налево, пересекаю патио и пробую одну из раздвижных дверей. Она плавно отъезжает, и я вхожу внутрь.

Центральный кондиционер работает, незаметно, но ощутимо. Если бы с ним что-то случилось, я бы не знал, как его починить.

Это столовая с видом на патио и бассейн. Пересекаю ее – и теперь я определенно нарушитель, а не невинный человек, заблудившийся в лесу.

Я быстро и тихо перемещаюсь по дому, сначала осматриваюсь внизу, потом наверху. Дом пуст. Г. Р. Б. нет здесь. В самом конце я открываю дверь из кухни в пристроенный гараж, и там нет машины.

Его нет. Где он? У него работа за прилавком, как у Эверетта Дайнса? Он продает автомобили? Как мне его найти? Как мне до него добраться?

Я возвращаюсь через кухню и, мельком взглянув в окно, вижу, что женщина возвращается, все так же уверенно пересекая лужайку и втыкая палку в землю на каждый второй шаг. Сегодня прогулка была короче. Черт.

Я не хочу, чтобы она обнаружила меня. Я не хочу убивать ее. По многим причинам, но главная в том, что Г. Р. Б. нет дома, и если я прикончу только жену, то он поднимет шум. Тут же его окружат полицейские, и я никогда до него не доберусь. Что, если я убью ее и буду ждать Г. Р. Б. – а он не вернется? Что, если он на собеседовании с ночевкой и не приедет до завтрашнего вечера?

Я не могу оставаться здесь в ожидании. Я не могу убить эту женщину, поэтому не могу и показаться ей.

Она пользуется дверью патио, по крайней мере, раньше так делала. Той самой дверью, через которую я только что вошел. Когда она окажется в доме, куда направится?

Наверное, либо на кухню, либо в ванную на первом этаже, а значит, пройдет через столовую, маленькую гостиную и коридор, но не через большую гостиную, выходящую на фасад дома. Так что я перемещаюсь туда и приседаю за диваном, который стоит посередине. Он смотрит на камин, а спинка обращена к большому эркерному окну, выходящему на передний двор и подъездную дорожку, которая уходит вниз, к невидимой главной дороге. Здесь, за диваном, в восьми футах от окна, я полностью открыт для любого, кто окажется перед домом, но кому бы там быть?

Я слышу, как она входит, дверь плавно открывается, а затем закрывается. Я слышу последний щелк, когда она ставит палку и та ударяется о полированный деревянный пол.

Я сижу на корточках за диваном. Правая рука сжимает люгер в кармане плаща. Я стараюсь держать палец подальше от спускового крючка, опасаясь, что непроизвольно выстрелю, вероятно, раню себя и, конечно, спугну ее. И наверняка испорчу все, что сделал до сих пор.

Я слышу приглушенное тук-тук туфель, когда она пересекает столовую. Она идет сюда или в другую сторону?

В другую. Через маленькую гостиную, в коридор и в ванную. Да, бодрая прогулка по лесу действительно воздействует на мочевой пузырь. Именно поэтому она вернулась так скоро. И она закрывает дверь в ванную, как научила мать, хотя в доме одна.

Я поднимаюсь из-за дивана и убираю правую руку из кармана, подальше от люгера. Пальцы одеревенели, словно пораженные артритом. Я торопливо пересекаю гостиную и столовую, как можно тише отодвигаю дверь, выхожу и закрываю ее. Я бегу трусцой по лужайке, желая оказаться как можно дальше от дома, прежде чем она закончит дела в уборной, потому что дальше наверняка пойдет на кухню, а из окон над раковиной откроется вид на лес.

Калитка. Я открываю ее, прохожу, закрываю за собой. Не оглядываясь, решительно шагаю по тропе, почти так же целеустремленно, как и жена Г. Р. Б.

На обратном пути я съедаю оба яблока.