Когда мы наконец добираемся до дома, полиция уже ждет. Я так и думал.

Сейчас три часа, весь день насмарку. Утром в воскресенье было невозможно найти адвоката, так что в конце концов около десяти часов я позвонил в дорожную полицию, чтобы спросить, где находится суд, и мне дали адрес и номер телефона. Я позвонил в суд и поговорил с женщиной, настроенной работать с исключительной эффективностью и не позволять ни малейшему проблеску индивидуальности прорваться наружу. Думаю, это хорошая стратегия, если твоя задача – отвечать на телефонные звонки в здании суда.

Я объяснил этой женщине свою проблему, но она не предложила никакой помощи, не дала никаких указаний, вообще ничего. А затем вдруг спросила, устроит ли нас вариант с государственным защитником.

Мне это даже в голову не приходило. Люди вроде меня о таком вообще не думают.

– Я без работы уже два года, – сказал я. – Я исчерпал пособие. У меня нет доходов.

– Вам следовало упомянуть это раньше, – раздраженно отозвалась она.

Я не стал утруждаться и сообщать, что не привык рассматривать свой провал в качестве актива, и она дала мне другой номер для звонка.

Что я и сделал, и трубку подняла, судя по голосу, девочка-подросток. Я объяснил ей ситуацию и сказал, что суд дал мне этот номер, и она записала как можно больше информации – или, по крайней мере, попросила предоставить как можно больше информации, – и сказала, что скоро мне перезвонят.

Прошел час, в течение которого не было никаких звонков. Билли сегодня утром должен был предстать перед судом. Странное слово. «Суд». Звучит как пытка. Это и есть пытка. Но они не станут пытать Билли, пока не прибудет адвокат. Так что, пока я не найду адвоката, он будет сидеть в той бледно-желтой камере или, возможно, в камере похуже.

Так что через час я снова позвонил по последнему номеру, и на этот раз девочка-подросток спокойно сообщила, что найти адвоката в воскресенье сложно. Я сказал, что понимаю, и она пообещала, что со мной свяжутся. Успокоившись, я повесил трубку.

В двенадцать пятнадцать раздался звонок. Мы с Марджори к тому времени были в подвешенном состоянии: не знали, что делать, кому звонить, как получить помощь и запустить процесс. Мы оба бродили по дому, как голодные львы. Но телефон действительно зазвонил в двенадцать пятнадцать, и на проводе был пожилой мужчина, который говорил невнятно. Я подумал, что он, вероятно, пьян.

– Я поговорил с судьей, – сказал он. – Есть ли у вас что-нибудь, что можно предоставить в качестве залога?

– Дом, – сказал я.

– Принесите свидетельство о собственности, – велел он, – договор ипотеки, любые бумаги, которые сможете найти. Я понимаю, в воскресенье это сложно…

– Что-нибудь найду, – пообещал я.

– Встретимся в здании суда, – сказал он. – Меня зовут Поркьюли. На мне будет бордовый костюм.

Бордовый костюм? Он говорит невнятно, словно пьян, на нем будет бордовый костюм, и это – адвокат моего сына.

С другой стороны, он уже поговорил с судьей, и из его слов было ясно, что назначат залог, – хорошо.

В моей картотеке есть папка с надписью «ДОМ», и я просто взял ее с собой вместе со свидетельством о рождении Билли и нашими с Марджори паспортами. Я не хотел оказаться без нужной бумажки.

Когда мы наконец прибыли в суд, все произошло очень быстро. Сначала мы встретились с Поркьюли, который оказался гораздо старше, чем звучал по телефону, лет семидесяти как минимум, и по опущенному веку и обвисшей щеке я заподозрил, что он перенес один или несколько инсультов, из-за чего и говорил как пьяный. На нем и правда был ужасный бордовый костюм в тонкую полоску. Тем не менее хоть Поркьюли и выглядел как развалина, но развалина некогда хорошего адвоката. И того, что осталось, было достаточно для текущей задачи: вытащить Билли, вырвать из их лап, вернуть домой к матери и отцу, где ему и место.

Все это было похоже на посещение чужой церкви. Ты смотришь на других прихожан, делаешь то, что делают они, участвуешь в ритуале как можешь, не понимая ни единой детали, но помня, что они относятся к этому серьезно. Они верят в это.

Как ни странно, когда мы наконец увидели Билли в озаренном солнцем зале суда со светлыми кленовыми скамьями и «алтарем», он выглядел лучше, чем вчера вечером. Я знаю, что это возвышение не называют алтарем – то место, где судья и его служки совершают таинства, – но это именно он.

Сначала Билли не было. Поркьюли подвел нас к скамье в передней части зала, чтобы мы подождали, а затем вышел через боковую дверь со всеми нашими документами. Через некоторое время он вернулся, ободряюще кивнул нам и сел за стол адвокатов, рядом с другими столь же непримечательными служащими.

Затем ввели Билли – небритого, помятого, изможденного, но выглядящего менее разбитым и менее растерянным. Я наблюдал за ним, пока его направляли к месту, видел, как он пытался осматривать зал, не поворачивая головы, видел, как он заметил нас. Тогда я ободряюще улыбнулся, и он ответил мне – но быстро и испуганно.

Ритуал в основном велся на английском, но, казалось, не имел особого смысла. Все было в церковном духе. Поркьюли и Билли ненадолго встали перед судьей, словно пара на венчании. Судья, недовольный лысый мужчина, чья голова казалась слишком тяжелой, чтобы он мог держать ее прямо, слушал, говорил, смотрел документы и передавал их секретарю за маленьким столиком справа от себя.

Затем подозвали нас с Марджори. Марджори немного всплакнула, как и Билли, что порадовало судью, который передал сына под нашу опеку и даже совершил ритуал с ударом молотка по деревянной колодке. Религиозно до мозга костей.

Конечно, на этом мы еще не закончили. За боковым столиком мне пришлось подписать кучу форм, и в какой-то момент я даже поднял руку и принес присягу – не уверен зачем.

В тот момент Билли уже не было с нами, но Поркьюли оставался рядом. Он, казалось, знал большинство служащих, включая судью. Я бы сказал, что они все его любили и были рады видеть, но не воспринимали всерьез. Кажется, он об этом знал, но ему было все равно: лишь бы продолжать играть в игру.

Полагаю, на самом деле он живет ради воскресений, когда адвокатов трудно найти.

Когда нас отпустили, Поркьюли пожал руку Марджори, а затем мне, сказал, по какому коридору идти, чтобы забрать сына – «Вам нужно будет показать эту бумагу», – и пообещал связаться с нами по поводу даты суда. Затем он ушел, неся новехонький коричневый портфель, который ему на Рождество подарил какой-нибудь гордый внук, а мы направились по коридору к бесстрастному мужчине в коричневой форме, который с презрением посмотрел на нашу бумажку, ушел и некоторое время спустя вернулся, чтобы с тем же презрением вручить нам сына.

Билли молчал всю дорогу, смущенный, пристыженный и напуганный. Мы проехали примерно половину пути в тишине, а потом я сказал:

– Билли, я не удивлюсь, если полиция скоро нагрянет с обыском.

Он сидел на заднем сиденье, Марджори – рядом со мной впереди. Его испуганные глаза уставились на мое отражение в зеркале заднего вида.

– Обыск? Зачем?

– Им хочется закрыть предыдущие ограбления, – сказал я. – Найти доказательства того, что ты уже залезал в магазин раньше.

Теперь он стал выглядеть по-настоящему испуганным. Он потер лоб костяшками пальцев и сказал:

– Пап. Пап, я… послушай…

– Все в порядке. – Я не хотел одобрять и поощрять, но он должен был знать о сложившейся ситуации. – Все в порядке.

– Пап, нет, послушай…

Он все еще ничего не понимал, так что Марджори повернулась на пассажирском сиденье и сказала:

– Билли, обо всем позаботились. Твой отец все уладил.

Тогда он наконец догадался, и взгляд, брошенный на меня, был полон смирения и стыда.

– Прости, мне правда жаль. Это было так глупо, я больше никогда не сделаю ничего подобного, клянусь.

Марджори кивнула:

– Конечно нет. Каждый имеет право на ошибку, Билли, все в порядке. Это больше не повторится.

– Я знаю, что вы не можете позволить себе… – начал он и, замолчав, отвернулся к окну и заплакал.

Что ж, это правда. Я не могу ничего себе позволить. Адвокат будет стоить денег. Вся эта история будет стоить денег, которых у нас нет. И времени. Времени, которого у меня тоже нет. Но я делаю то, что должен.

– Мы справимся с этим, Билли, – сказал я, – и тогда все закончится. И мы все забудем.

Он молча кивнул и продолжил смотреть в боковое окно на проплывающие мимо дома, а чуть позже мы свернули на нашу подъездную дорожку. Перед домом стоял полицейский фургон. Увидев нас, из него вышли пятеро в форме. Пятеро местных в синей форме.

* * *

Они ничего не найдут. Прошлой ночью я тщательно зачистил все, даже больше, чем знает Марджори. Когда мы вернулись от торгового центра, она помогла мне вытащить этажерку из шкафа Билли и отнести в гараж (пустая, та выглядела слишком подозрительно). Я заставил ее банками с краской и накрыл старыми тряпками, так что теперь кажется, будто она там лежит уже много лет. Пока Марджори была в ванной и вновь готовилась ко сну, я достал люгер из нижнего ящика картотечного шкафа и спрятал под задним сиденьем «Вояджера» – точнее, внутри сиденья. Он лежал прямо под Билли, когда мы ехали домой.

А теперь мы ждем в гостиной, пока молчаливые полицейские обыскивают дом. Они ничего не найдут. Они могут даже перерыть папку с резюме в кабинете, если захотят. Что это им даст? Ничего.

Сидя здесь и ожидая, я снова начинаю думать о сокращениях, о том, как это влияет на семьи, и о том, каким самодовольным и слепым я был, полагая, что это никогда не коснется моих родных. Сначала Марджори, а теперь Билли; все это выбивает нас из колеи.

Бетси не с нами, и мне впервые приходится думать и о ней тоже. Она кажется такой хорошей девочкой, такой нормальной, спокойно принимающей перемены в нашей жизни, но так ли это?

Мы, конечно, сегодня утром рассказали ей о том, что случилось с Билли, и она просилась поехать с нами в суд, но я отказал. Я не хотел, чтобы у нее в памяти на всю жизнь остались такие воспоминания о Билли.

Бетси учится в колледже примерно в сорока милях отсюда. Она должна была бы ездить туда на машине, но мы не можем позволить себе вторую машину, поэтому другая студентка, девочка, которую она знает с начальной школы, подвозит ее каждый день. Сегодня днем Бетси должна была поехать с той девочкой на собрание Драматического общества. Она хотела отказаться, но мы с Марджори настояли, чтобы она поехала, и я рад, что мы так сделали. Ей не следует видеть, как полицейские роются в ее вещах в поисках краденого.

Внезапно я вспоминаю Эдварда Рикса, мое «резюме» из Массачусетса. Я вспоминаю, как его дочь Джуни сошлась с профессором в колледже, мужчиной гораздо старше ее, и как это привело к путанице, из-за которой мне пришлось убить и ее мать. В то время я чувствовал себя выше Риксов – их дочь была полной противоположностью моей. Я принял Джуни за обычную шлюху, хитрую и стервозную.

Но теперь я задаюсь вопросом: а не была ли Джуни жертвой? Если бы ее отец не потерял работу, стала бы она встречаться с тем парнем, сомнительной заменой отца? Как его звали… Рингер.

Был ли Рингер тоже жертвой сокращения?

Как же все это расползается. Но вот полиция, не проронив ни слова, уходит. Чтоб им гнить в аду.