Телефон редко звонит, когда мы спим, может быть, раз или два в год, и обычно это какой-нибудь пьяница, который ошибся номером. Но в наших с Марджори отношениях произошла перемена – и затронула и эту часть жизни, чего я раньше не осознавал.

Я медленно просыпаюсь в кромешной тьме среди ночи, еще одурманенный сном. Слышу, как Марджори что-то тихо говорит в трубку, потом включает свет, я щурюсь, не желая просыпаться, а на часах 1:46. (Мы специально купили в спальню будильник-радио без светящихся цифр, потому что любим спать в темноте. Я всегда замечаю эти сияющие в воздухе цифры на уровне головы, когда ночую в мотеле.)

Постепенно я сосредотачиваюсь на Марджори и ее разговоре. Что-то заставляет ее отвечать очень тихо, приглушенно, будто она встревожена. «Да, я понимаю», – говорит она, и еще: «Мы приедем как можно скорее», и «Я благодарна вам, спасибо».

Пока я тщетно пытаюсь понять, с кем она может беседовать и о чем, меня вдруг осеняет – насчет нас и ночных звонков. И вот в чем дело: я не слышал входящего.

Телефоны стоят по обеим сторонам кровати, но работает только тот, что на моей. Раньше, когда ночью раздавался звонок – довольно негромкий, – я тут же просыпался, брал трубку и разбирался с алкашом, который ошибся номером, а Марджори безмятежно спала. Думаю, в каждом браке есть такие неосознанные договоренности, которые вырабатываются в самом начале: кто будет просыпаться, когда звонит телефон. В нашей семье это был я, но не теперь.

С тех пор как я потерял работу, Марджори просыпается, когда звонит телефон. Она больше не может рассчитывать на меня, ей приходится самой быть начеку.

Я сижу, пока Марджори продолжает говорить, и снова и снова кручу в голове эту догадку. Она вызывает во мне бурю чувств, и я не знаю, которое сильнее – злость, грусть или стыд. Пожалуй, все три равны.

Марджори вешает трубку и смотрит на меня мрачно.

– Это Билли, – говорит она.

В голове проносится мысль: несчастный случай! И в тот же миг другая: но он же в своей кровати, в своей комнате, спит. Все еще пытаясь оправиться от сна, я с глупым видом повторяю:

– Билли?

– Его арестовали, – говорит она, и это как удар пыльным мешком по голове. – Его и еще одного парня.

– Арестовали? Арестовали? – Я неуверенно сажусь. Это меня должны арестовать! – Почему… Зачем им?.. Ради Бога, за что?

– Они вломились в магазин, – говорит Марджори. – Полиция их нашла, и они попытались убежать. Они в отделении в Раскилле.

Я выбираюсь из постели. Простыня и одеяло цепляются за ноги, не желая отпускать в ужасный неизвестный мир.

– Бедный Билли, – говорю я. Магазин? Какой магазин? – Это все моя вина, – добавляю я и иду в ванную чистить зубы.

* * *

Детектив из отдела уголовных расследований – участливый и тихий мужчина в помятом коричневом костюме – разговаривает с нами в маленьком квадратном кабинете, выкрашенном в бледно-желтый цвет. Три стены – гладкий глянцевый пластик, четвертая, внешняя, – голая шероховатая бетонная кладка. Черный пол – из другой разновидности гладкого глянцевого пластика, а потолок покрыт звукоизолирующими пластиковыми панелями цвета слоновой кости. Поскольку канареечно-желтая краска на бетонных блоках была, несомненно, нанесена на отличную грунтовку, я думаю о том, что, если в этой комнате произойдет нечто действительно ужасное, следы уберут за две-три минуты. Сидя на зеленом пластиковом стуле перед серым металлическим столом, я не вижу стока в полу, но не удивлюсь, если он есть.

Архитектор так спланировал эту комнату? Думают ли архитекторы о подобных вещах, когда проектируют полицейские участки? Беспокоит ли их назначение помещений? Или им приносит удовольствие любое применение профессиональных навыков?

Доволен ли я своими профессиональными навыками? Моими новыми навыками, я имею в виду. Я никогда не думал об этом раньше и не хочу думать сейчас.

Мне очень сложно сосредоточиться на детективе, здесь, в этой подозрительной комнате. Я даже не могу запомнить его имя. Я хочу видеть Билли. И все.

Марджори справляется с этим гораздо лучше меня. Она задает вопросы. Она делает заметки. Она так же тиха, спокойна и участлива, как и сам детектив. И спустя время – я то включаюсь в разговор, то снова пропускаю фразы – наконец становится понятно, что произошло.

Это случилось в том же торговом центре, где Марджори работает у доктора Карни. Там есть небольшой компьютерный магазин, который продает бизнес-программы, игры и тому подобное. По-видимому, Билли и его школьный друг пошли туда вчера днем и улучили момент, чтобы незаметно прокрасться в подсобные помещения и разобраться с дверью, которая выходит в широкий переулок и используется для доставки товаров и вывоза мусора. Они сделали так, чтобы дверь казалась запертой, но на деле была открыта. Затем сегодня ночью, когда мы думали, что Билли спит в своей постели, он тайком выбрался из дома, его подобрал на машине друг, и они поехали в торговый центр, где проскользнули в магазин с черного хода.

Они не знали одного: три раза до этого магазин уже грабили точно таким же способом, и в результате владельцы установили новую сигнализацию, которая оповещала полицию. Так что, когда Билли и его друг проникли внутрь, копы узнали об этом сразу, и к месту направились четыре машины – две от дорожной службы и две от городского отделения.

Парни как раз выходили с набитыми холщовыми сумками, когда прибыла полиция. Они бросили ворованное и побежали, и были тут же, как повторял детектив, задержаны.

У детективов есть все, или почти все. Признание друга. Абсолютные доказательства того, что ограбление было спланировано и дверь заранее подготовлена. Определенно, это умышленное преступление, а не спонтанная выходка. Полицейские-очевидцы подтвердят, что парни тащили украденные вещи. Затем – попытка к бегству.

Чего у властей пока нет, так это доказательств того, что задержанные совершили три предыдущих ограбления.

Я слышу участливый голос детектива, слышу, как он уверяет, что просто пытается закрыть дело, разобраться с бумажной волокитой и забыть, и я вижу, как Марджори кивает, готовая помочь этому честному и скромному госслужащему. Наконец я заставляю себя заговорить:

– Это в первый раз.

Детектив неспешно отвечает мне печальной улыбкой, радуясь, что я присоединился к беседе, и сожалея, что нам пришлось встретиться таким образом.

– Боюсь, мы пока не можем быть в этом уверены, мистер Девор, – говорит он.

– Мы можем быть уверены, – говорю я. – Это первый раз для Билли. Я не знаю насчет другого парня – и не слышал того, что он наплел, – но для моего сына это первый раз.

Марджори просит:

– Бёрк, мы все просто пытаемся…

– Я знаю, чего мы пытаемся добиться, – заявляю я, глядя прямо на детектива. – Если это первый раз, судья даст Билли условный срок. Если это четвертый раз, судья посадит его в тюрьму, а моему сыну не место в тюрьме. Для Билли это первый раз.

Он слегка кивает, но говорит:

– Мистер Девор, мы не можем быть уверены в решении судьи.

– Мы можем предположить, – говорю я. – Для Билли это первый раз. Я хочу поговорить с ним.

– Мистер Девор, – говорит он, – я знаю, это удар для вас, но, пожалуйста, поверьте мне. Я сталкивался с подобным многократно, и никто не хочет мучить вашего сына или портить ему жизнь. Мы просто желаем все прояснить, и только.

– Я хочу поговорить с сыном, – повторяю я.

– Очень скоро вы это сделаете, – обещает он и поворачивается к Марджори, которая, по его мнению, более сговорчива. – Я надеюсь, вы убедите Билли чистосердечно признаться. Просто выложить все как есть, и тогда вы вернетесь к нормальной жизни.

Я смотрю на него, слушаю его, и теперь я его знаю. Он мой враг. Билли для него не человек, как и все мы. Мы – просто раздражающая бумажная волокита. Его ни капельки не заботит, что случится с людьми, пока документы в порядке. Он мой враг, и он враг Билли, а мы знаем, что делать с врагами. Мы не идем навстречу врагам.

Я всегда верил, что я, моя семья, мой дом, мое имущество, мой район и мой мир – это именно то, что полиция должна охранять. Все, кого я знаю, верят в это; это еще одна часть жизни «посередине». Но теперь я понимаю: полицейские трудятся вовсе не ради нас, а ради себя самих. Таково положение дел. Они такие же, как и мы, и заботятся лишь о себе. Им нельзя доверять.

Марджори поняла, что я имел в виду, и проявляет к детективу меньше сочувствия, чем прежде. Он быстро осознает, что потерял ее поддержку, так что достает бланки. Неизбежные бланки. Однако прежде чем он приступает к заполнению, Марджори спрашивает:

– Мы можем забрать Билли домой?

– Боюсь, что сегодня ночью – нет, – говорит он. Этот сукин сын замечательно изображает искренность. – Утром Билли предстанет перед судьей, и ваш адвокат может ходатайствовать о его освобождении под вашу ответственность. Я уверен, что судья пойдет навстречу.

– Но не сегодня ночью, – говорит Марджори.

Детектив смотрит на часы и пытается улыбнуться.

– Миссис Девор, сегодняшняя ночь почти закончилась.

– Он никогда раньше не сидел в тюрьме, – говорит Марджори.

Да ладно, детективу-то что за дело? Этот человек всегда в тюрьме. Я говорю:

– Нужно заполнить бланки, прежде чем я увижу сына?

– Это займет всего минуту, – отвечает он.

Все те же вопросы, обычная чушь. И, конечно, среди них есть один убийственный:

– Мистер Девор, где вы работаете?

– Я безработный, – говорю я.

Он поднимает глаза от бланка.

– Как долго, мистер Девор?

– Примерно два года.

– А где вы работали до этого?

– Я был менеджером продуктовой линейки в «Халсион Миллс», в Риде.

– А, это та компания, что обанкротилась?

– Они не обанкротились, – говорю я. – Просто две компании слились. Наше производство перевели в канадский филиал. Они не взяли с собой ни одного сотрудника из США.

– Как долго вы там проработали? – Теперь его сочувствие кажется почти искренним.

– Двадцать лет.

– Вас сократили, да?

– Верно.

– Это сейчас сплошь и рядом, – вздыхает он.

– Думаю, вашей сферы это не касается, – говорю я.

Он слегка смущенно смеется.

– Преступность, – говорит он. – Растущая индустрия.

– Интересно, почему, – говорю я.

* * *

– Кажется, я никогда их раньше не видела, – шепчет мне Марджори, пока мы идем за детективом по коридору туда, где сейчас находится Билли.

Я раздражен, но сдерживаю себя. Хмурюсь, меня бесит неопределенность, хочется ясности.

– Никогда раньше не видела кого?

– Родителей, – говорит она и с удивлением смотрит на меня. – Бёрк, они же сидели там, в большой комнате, когда мы проходили мимо. Ты разве не заметил? Должно быть, это родители того самого парня.

– Я их не видел, – говорю я. Я сосредоточен, Билли – моя забота.

– Они выглядели напуганными, – говорит она.

– И правильно, – отвечаю я.

В холле за столом сидит офицер в форме. Увидев нас, он встает, чтобы отпереть желтую металлическую дверь. Все здесь бледно-желтое. Должно быть, это должно навевать весеннее настроение.

Детектив говорит:

– Уложитесь в пять – десять минут, хорошо? Он будет дома утром, тогда и поговорите.

– Спасибо, – откликается Марджори.

Офицер открывает дверь. Мы заходим. Сперва Марджори, а когда я следую за ней, офицер говорит: «Постучите, когда захотите выйти».

– Хорошо, – киваю я, думая, что это не так-то просто.

Это и есть камера, Боже мой. Я думал, это будет комната для свиданий или что-то в этом роде, но, полагаю, от такого небольшого участка дорожной полиции, как этот, нельзя ожидать особых удобств. Тем не менее я шокирован. Это камера, и мы в ней вместе с Билли.

Он сидел на койке, но теперь встает. Здесь только койка, прикрепленная к стене, стул, прикрученный к полу, и унитаз без сиденья. Вот и все.

Билли в носках, его ремень забрали. Судя по опухшим векам, я бы сказал, что он плакал, но сейчас спокоен. Прячет эмоции, лицо помятое и угрюмое. Он замкнулся в себе, и я едва ли виню его.

Я позволяю Марджори подойти первой, спросить, как он, заверить в своей любви и прошептать, что все будет хорошо. Слава Богу, она не упоминает об ограблении.

Я даю ей пообщаться с ним некоторое время, а потом говорю:

– Билли.

Он смотрит на меня, опустив голову, жалкий и смущенный, но в то же время дерзкий, почти бросающий мне вызов. Побледневшая Марджори отступает и наблюдает за мной, не понимая, что я собираюсь сделать.

Я говорю:

– Билли, мы не одни.

Я указываю на свое ухо, а затем обвожу пальцем камеру. Мое лицо остается невозмутимым.

Он моргает, ожидая чего угодно – упреков, обвинений, слез, возможно, жалости, – но только не этого. Оглядывает стены – пытается собраться, становится внимательнее и перестает замыкаться. Наконец кивает мне и ждет.

Я говорю:

– Билли, это первый раз, когда ты сделал нечто подобное. Это первый раз, когда ты вообще пошел с кем-либо на взлом магазина.

Я поднимаю бровь и указываю на него, давая понять, что теперь его очередь говорить.

– Да, – соглашается он, глядя на мой палец.

– Верно, – говорю я. – Я не знаю твоего друга, не знаю, что он скажет и захочет ли свалить вину на тебя, но что бы он ни говорил, Билли, никогда не отступай от правды. А правда в том, что это первый раз. Ты первый раз участвовал в краже со взломом. Этого магазина, другого – какого бы то ни было места.

– Да, – повторяет он. Теперь он выглядит как утопающий, увидевший человека с веревкой.

– Это все, что тебе нужно помнить, – говорю я, а затем раскрываю объятия. – Билли, иди сюда.

Он подходит, и я крепко обнимаю его, чувствуя, как ком подступает к горлу.

– Мы прорвемся, Билли, – шепчу я ему на ухо. Он моего роста, но не такой крепкий. – Мы прорвемся, выберемся, и с нами все будет хорошо. С нами все будет хорошо, дорогой. Все будет хорошо, любовь моя. Все будет хорошо, милый.

И тогда он плачет. Ну, мы все плачем.

* * *

Мы едем домой. На часах немногим больше трех утра, но для меня сегодняшняя ночь еще не завершена. Марджори говорит, какой я молодец, как хорошо держался, а я отвечаю:

– Еще ничего не кончилось. Все только начинается. Предстоит еще многое сделать.

– Утром нам нужно вызвать адвоката.

– Еще до утра, – уточняю я. – Предстоит еще многое сделать сегодня ночью. Но и утром тоже. Адвокат. Кто у нас был адвокатом, когда мы покупали дом? Помнишь его имя?

– Амготт, – говорит она. – Я позвоню ему, если хочешь.

– Возможно, так будет лучше, – соглашаюсь я. – Чтобы позвонила именно мать.

* * *

Я не загоняю машину в гараж, потому что мои дела на сегодня еще не закончены.

– Что случилось, Бёрк? – спрашивает Марджори.

– Небольшая зачистка, – говорю я.

Она идет за мной в комнату Билли – ту самую комнату, что в последнее время стала такой опрятной, а я-то думал, это потому, что у него больше нет денег на покупки. Я открываю дверцу шкафа, отодвигаю одежду в сторону, и вот оно. Он соорудил там целый стеллаж для софта – три полки, забитые добром. Наверное, на тысячи долларов; куда больше, чем нужно, чтобы мелкую кражу переквалифицировали на крупную.

– О, Билли, – тихо говорит Марджори, будто вот-вот упадет в обморок.

– Нам нужно от этого избавиться, – говорю я. – Прямо сейчас, пока сюда не явились с обыском. – Я улыбаюсь, пытаясь поднять ей настроение. – Наконец-то нашлось применение всем тем пластиковым пакетам из супермаркета, что ты так бережно хранишь.

Мы приносим мешок с пакетами из кухни, набиваем их разноцветными коробочками и выносим к боковой двери. Никто из нас не хочет спать.

У Билли должны быть эти вещи, он должен знать о них и иметь с ними дело, если хочет преуспеть в грядущем новом мире. Я должен был обеспечить его ими – так он не отстал бы от прогресса. Вот моя ошибка. Билли не виноват в том, что стремился их заполучить. Он был прав. Но зашел слишком далеко.

Я, конечно, никогда не скажу ему ничего подобного. У отца есть обязанности. Вытащить его из переделки, но не одобрять и уж тем более не поощрять.

Шесть пакетов заполняют заднее сиденье «Вояджера». Я думал поехать один, но Марджори хочет со мной, и я рад ее обществу.

Почти тридцать миль через темную и пустынную местность. По пути мы встречаем всего две машины. В домах не горят огни. Все магазины закрыты.

Моя цель – торговый центр, который я как-то заметил по дороге в Фолл-Сити несколько недель назад, когда охотился за Гербертом Эверли. Он тоже закрыт, вокруг мрачно и безлюдно. Я объезжаю его с задней стороны, затем кружу по территории, чтобы убедиться, что в тенях не прячутся полицейские или частная охрана. Никого нет.

По пути я присмотрел мусорные контейнеры – большие и зеленые, размером с грузовик, стоящие позади магазинов, – и останавливаюсь у того, что за супермаркетом. От бака исходит слабый неприятный запах, поэтому я выбираю именно его. Коробки, свертки, кочаны порченого салата – наполнен до краев, его не вывезли в субботу вечером.

Я выбрасываю пакеты один за другим. Они исчезают среди мусора. Никаких дисков с программами.

Когда мы едем домой, одни в целом мире, Марджори держит меня за руку.