Ана, должно быть, в какой-то момент уснула. Ее разбудил звук льющейся воды и сухость во рту. Яркий свет бил в глаза, она зажмурилась, глаза слезились. Затем она осознала, что сидит верхом, а к ее спине прижимается твердое теплое тело, ее голова бессильно покоилось на чьем-то плече, лицо уткнулось в шею. Руки Леона обхватывали ее, не позволяя соскользнуть со спины коня, на котором не было седла.

Она подняла голову, и Леон прокашлялся.

– Доброе утро.

– Прости. Ты должен был разбудить меня, – прохрипела она. – Как долго я спала?

– Тебе нужен был отдых.

– Не очень-то справедливо по отношению к тебе, – сказала она.

Ночь была как в тумане. Они ехали молча, все их внимание было сосредоточено на том, чтобы удержаться на спине коня. Они скакали быстро и далеко от Ульменхольца – слова юродивого преследовали ее в темноте: Она знает твое имя, Ана. Семь, чтобы умилостивить… Семь, чтобы исправить… Она позволила Леону управлять конем, так как он знал местность лучше нее. Первые несколько часов они рискнули ехать по римской дороге, но перед рассветом, когда темнота начала отступать, Леон свернул коня с тропы обратно в лес. Изможденная, Ана уснула, убаюканная равномерным шагом Сокровища, согретая под коконом их общего плаща.

– Ты, наверное, хочешь пить.

Она уловила нотки веселья в его тоне.

– Я что, храпела?

– Самым изящным образом.

Она простонала и потерла лицо. Леон положил руки ей на бедра, и ее глаза распахнулись от непринужденной интимности его прикосновения. В животе у нее затрепетали бабочки, как вчера, и на этот раз волна покалывания пробежала по всему телу. Ана, ты ведешь себя плохо. Ты поцеловала его, пока он был без сознания. Очень плохо.

– Если ты перекинешь ногу, я смогу опустить тебя вниз.

Она покраснела и кивнула, перекинув одеревеневшую ногу через шею Сокровища. Леон помог ей соскользнуть по плечу коня, и ее ступни коснулись тонкого слоя снега на берегу реки. Ее дыхание висело в воздухе легкой дымкой, но солнце было подарком судьбы.

Она впервые видела такое голубое небо с тех пор, как попала из пещеры в сейчас. В дневном свете красное пятно кометы Эльди казалось более тусклым. Она бросила на нее укоризненный взгляд, затем отвела глаза.

Солнечный свет преломлялся в воде и искрился на покрытых снегом деревьях, как в сказке. Ана опустилась на колени на берегу, морщась от боли в бедрах, коленках и спине. Она чувствовала себя старой и разбитой. Вода была ледяной, и она дрожала всем телом, пока пила, зачерпывая ее ладонями, и ахала, когда та стекала по подбородку и капала за ворот рубахи.

Леон присоединился к ней, а Сокровище повернулся к кусту чертополоха у корней березы. Сидя на корточках, Ана наблюдала, как пьет Леон. Он все еще не выглядел здоровым, но не было и следа лихорадки, а его смуглая кожа вернула себе цвет. Она уставилась на его напряженную шею, на размер и широту его рук, потом поняла, что пялится, и отвела взгляд.

Почти четыре дня назад она была так поглощена расставанием со Стефаном и крушением академических планов, что пыталась заглушить все тревоги алкоголем и спровоцировать ситуацию с Уиллом. Ее охватил стыд. Бедный, милый Уилл. Что же она за чудовище, если уже смотрит на другого парня?

Это было неправильно. Это не могло быть правдой. Она не забыла Стефана. Она просто… запуталась – что бы там ни означали ее трепет и мурашки – и путала благодарность с влечением. Леон был хорошим человеком. Их свели вместе обстоятельства. Близость, вызванная необходимостью. Все ради выживания.

Штанины намокли, и она выпрямилась с легким стоном от приложенных усилий.

– Как ты себя чувствуешь?

Леон пару раз плеснул водой в лицо и провел мокрой ладонью по затылку. Упираясь руками в бедра, он посмотрел на нее снизу-вверх, и на его длинных темных ресницах блестели капли воды.

– Не знаю.

– Вчера вечером, перед тем как я вышла на улицу, – она не упомянула о позоре на деревенской площади, – ты весь горел. Бредил. Метался на кровати.

Леон нахмурился, затем снова зачерпнул воды, чтобы сделать последний большой глоток. Он поднялся на ноги, его волосы были мокрыми, струйки воды стекали по шее, промочив V-образный вырез его расшнурованной рубахи. Ана старалась не смотреть на рельефную ложбинку между его грудными мышцами. Она слишком хорошо помнила, как выглядела его грудь, и эта мысль была до крайности отвлекающей.

Он встряхнул головой, разбрызгивая капли, затем провел рукой по волосам, убирая их с лица.

– Я верю тебе.

– Можно я проверю рану?

Леон вытер подбородок и шею тыльной стороной запястья и предплечья, но его кожа оставалась влажной и покрылась мурашками. Его карие глаза вновь настороженно изучали ее лицо. Ана опустила взгляд и стала неловко теребить подол его рубахи. Он повернулся и поднял руку, позволяя ей задрать ткань повыше. Она старалась не смотреть на рельефные мышцы и возилась с повязкой. Он наблюдал за ней, пока она снимала бинты, и с каждым движением ее щеки становились все более пунцовыми.

– Ты пялишься, – пробормотала она.

Уголок его рта дрогнул в улыбке, и он перевел взгляд на свисающую ветку дерева.

У Аны помутился рассудок, когда она увидела зажившую рану и выпуклый красный шрам. Ни крови, ни гноя, ни признаков заражения. Кожа вокруг шрама была еще немного припухшей, но это ничто по сравнению с зияющей раной, которую она видела вчера.

– Леон, – выдохнула она, снова задрожав. – Ты это видел?

Он наклонился, чтобы посмотреть и неловко заглянул себе под руку, и его брови поползли вверх от неверия. Он осторожно потрогал нежную кожу кончиками пальцев.

– Не может быть, – Он быстро заморгал, снова опустил и поднял руку. – Боль еще чувствуется, но не так, как вчера. Пресвятая Дева Мария…

– Это так… странно.

Леон снова посмотрел на нее с удивлением.

– Я чувствовал твою руку на своей голове… на своей груди. Я слышал твой голос. Ты сказала мне, чтобы я поправлялся.

Она отпустила его рубаху, давая ей упасть, и потянула за подол. О боже. Неужели он почувствовал тот поцелуй?

– Я была в панике. Я боялась, что тебе… не станет лучше.

– Я слышал тебя.

Он взял ее за плечи, мягко, но настойчиво.

Она машинально прижала ладони к его груди и беззвучно рассмеялась.

– Я думала, ты в стране грез.

– В стране грез?

– У нас так говорят.

– Ана, – прошептал он, и такая редкая для него улыбка преобразила его красивое лицо, сделав его ослепительным.

Должно быть, растеряв остатки здравомыслия, она качнулась к нему, сократив расстояние до нескольких дюймов. Очевидно, ее тело не волновало, что прошло всего четыре дня. Его не заботило, что реально, а что правильно. Может, она и впрямь плохой человек. Может, она сможет это принять. Она была чудовищем, потому что было кое-что, чего она не могла отрицать – ее тянуло к Леону как к магниту, и все те мертвые рецепторы, что отказывались отзываться на бедного Уилла, теперь вспыхивали на него.

Его взгляд опустился к ее губам, а руки скользнули вверх по плечам, чтобы обхватить ее затылок. Большие пальцы касались ее щек.

Нежность его прикосновения, предвкушение, сквозившее в нем, заглушили ее горе и стыд, и она провела пальцами по его груди, над сердцем, давая ему понять, что хочет того, что между ними происходило.

Но затем Леон моргнул и слегка отстранился.

– Это чудо. Ана, ты совершила чудо.

Ее словно окатили ледяной водой. Ана выпуталась из его рук.

– Не говори чепухи.

Леон сглотнул и снова моргнул, словно на него тоже вылили ведро воды, отступив от нее на шаг, будто осознав, что был слишком близок к тому, чтобы переступить черту.

– Что же еще это может быть?

Она пожала плечами.

– Это необычно, но вряд ли можно назвать чудом.

– Ты возложила на меня руки и повелела мне исцелиться именем Господа Бога.

– Именем? – Ана фыркнула. – Я… я сказала «ради всего святого». Я почти уверена, что это скорее сдержанное ругательство, а не… не воззвание к высшим силам.

– Я помню твои слова.

Почему у нее учащенно бился пульс? Та ночь, когда Леон боролся с лихорадкой, была странной, сбивающей с толку. Она ударилась головой об оконную раму и потеряла связь с реальностью. Паника исказила ее восприятие. Зрение обманывало ее, превращая тени в монстров в свете огня. Тот странный ветер… она содрогнулась при воспоминании и раздраженно развела руками.

– Ты раздуваешь из мухи слона.

Леон прищурился, глядя на нее.

– Почему ты пытаешься преуменьшить сотворенное тобой?

– Я не преуменьшаю. Я пытаюсь придать этому… соответствующий масштаб. Но это не… – Она широко развела руки. – Это скорее… – Она свела ладони, словно держа футбольный мяч, и покачала ими.

– Нам нужно поскорее добраться до дворца Эдин. Они разберутся что к чему.

Она покачала головой и повернулась к Сокровищу; огромный вороной конь повернул к ней бархатное ухо в знак внимания. Она чувствовала, будто у нее в груди взрывается хлопушка одна за другой, и провела дрожащими руками по его плечу, проверяя шерсть на предмет потертостей. Сокровище был настоящим и чем-то… приземленным. Они провели на его спине несколько часов без седла, и ее тревожила мысль, что они могут причинять ему боль.

– Нам стоит немного пройтись пешком.

– Ана.

– Он же без седла. Вдруг мы причиним ему боль.

– Ана, – повторил Леон, – я не пытаюсь тебя напугать.

– Уже напугал, – она бросила на него суровый взгляд. – Обещай, что не станешь рассказывать людям, что я это сделала.

Он прикусил нижнюю губу и, уперев руки в бока, оглядел покрытый снегом берег. Леон выглядел возмутительно красивым в украденном плаще Брандта, развевающимся за спиной, и солнцем, золотящим его темные влажные кудри.

– Ана…

– Я серьезно, – настаивала она. – Мы не будем приезжать во дворец, полный святых, с невероятными историями о том, что я одна из них. Это вовсе не так. Я не совершала чудо. То, что мы не можем этого объяснить, не означает, что у произошедшего нет совершенно разумного объяснения, – она вдруг просияла, вспомнив служанку констебля. – Сара дала тебе целебные травы. Они были в бульоне. Кто сказал, что чудотворница не она и что секрет не в ее травяном снадобье?

Он сжал губы в тонкую линию и приподнял брови. Она тут же разозлилась – слишком часто это недоверчивое выражение появлялось на его лице за время их путешествия.

– Леон, – отрезала она, – я прошу тебя не рассказывать им об этом. Ты уважишь мое желание?

Он скрестил руки на груди, и рубаха, которую дала Сара, натянулась на его плечах и бицепсах.

– Все не так просто.

– Все просто. Тебя не волнует, чего хочу я? Разве мы не… – Ана лихорадочно искала нужное слово. – Друзья?

Леон помедлил с ответом.

Слово оказалось слишком многозначительным. Друзья не целуются. А поцеловать его она определенно хотела, и мгновение назад ей казалось, что он вот-вот поцелует ее. Внезапно она засомневалась и снова покраснела, с ужасом осознав, что он, возможно, вовсе не хотел ее целовать.

Тот порывистый жест, то, как он обхватил ее голову руками и прошептал ее имя… Все это могло быть изумлением, а не желанием.

Дерьмо. Он был взволнован чудом. Он думал, что она сотворила чудо. А чудотворниц, по-видимому, не целуют. Черт. Черт. Это унизительно. Она ему вовсе не нравилась. Он лишь восхищался ее «деянием».

– Мы… – наконец произнес он, и мускулы на его скулах заиграли, – друзья… в некотором роде. Попутчики.

Она покачала головой и пробормотала:

– Ты уж слишком не напрягайся.