Леон откусил от яблока, с удивлением обнаружив в сморщенной мякоти остатки хрустящей корочки. Они молча набили карманы, почти обчистив корявое дерево у оленьей тропы. Ана большую часть своей добычи скормила коню, после чего повела его между лысых сосен. Они шли пешком, и он догадывался, что она ищет узкую тропу, чтобы заставить его идти сзади. Даже конь, казалось, раздраженно взмахивал хвостом, словно предупреждая его держаться подальше.

Он уставился на круп животного, ругая себя за трусость. Попутчики. И это лучшее, что он смог придумать? Неудивительно, что она повернулась к нему спиной и пошла прочь.

Поначалу молчание было облегчением, но теперь оно стало пыткой. Его мысли падали в бездну. Он снова вытянул руку, поражаясь свободе движений и утихающей боли. Он нащупал шрам под рубахой. Это было чудо.

Она отказывалась это признавать. Это не было обычным исцелением. Он не должен был быть на ногах, скакать всю ночь и шагать по лесу после такой горячки. У него не должно быть на это никаких сил. Он хотел, чтобы она это признала, но не знал, как преодолеть возникшую между ними пропасть или разрядить напряженное молчание.

Друг.

Неужели это было так сложно признать? Она выглядела такой обиженной, когда он не подтвердил ее слова. У него не было подруг. Он был знаком с несколькими девушками во дворце Эдин, в городе и окрестных деревнях. Но они не были друзьями. У него были возлюбленные и пара мимолетных связей с трактирной служанкой. Вся эта история с Аделиной… но вряд ли это можно назвать дружбой.

Мика был его другом. Табор и его люди из казармы были друзьями. Ана была слишком странной, слишком прекрасной, слишком…

Образ ее обнаженного тела вытеснил все другие мысли. Те возмутительные лоскуты ткани, едва прикрывавшие изгибы ее тела. Сейчас он не страдал от лихорадки и боли. Его тело реагировало на этот образ, и он с шумом выдохнул через нос. Нет. Мужчина не думает так о друге.

Боже, помоги ему, он был так близок к тому, чтобы поцеловать ее. Новая пьянящая волна желания прокатилась по его венам, и он выдохнул через рот. Он никогда не сможет выкинуть этот образ из головы. Это будет мучить его. Будь проклята музыкальная шкатулка девушки.

– Что это был за звук, который издавал… телефон?

Он смотрел на затылок девушки, ее плечи были напряжены, пока она шагала впереди.

– Прошлой ночью, – продолжил он, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно, – когда ты пугала деревенских своим мнимым колдовством…

Она повернула голову, позволив ему увидеть профиль ее хмурого лица.

– Значит, теперь ты мне веришь? Это из-за того, что из моего горла не повалил дым после глотка святой воды?

– Это и то, что крест не обжигает нежную кожу на твоей шее.

Ана снова не обернулась, но надкусила дикое яблоко и с вздохом пожала плечами плечи. Она не собиралась так легко сдаваться.

– Может, я и впрямь ведьма, и дьявол избавил тебя от лихорадки.

Леон стиснул зубы; она насмехалась над ним.

Она похлопала коня по шее, скормив ему остаток огрызка, и тот издал довольное фырканье.

– Кажется, они решили, что Сокровище – это дьявол. Или что я вселила в него дьявола. Возможно, Сокровище применил к тебе свою темную магию.

– Сокровище – нелепое имя для боевого коня.

Конь поднял хвост и оставил на пути Леона несколько внушительных кучек.

– Хороший мальчик, – промурлыкала Ана, поглаживая челюсть животного, пока они шли дальше. – Покажи этому парню, что думаешь.

Огромный зверь повернул голову и потыкался губами в ее щеку, заставив ее грустно улыбнуться.

Леон обошел конское дерьмо, не зная, раздражаться ли ему, умиляться или испытывать глубокое подозрение. Животное было от нее без ума. Его собственную кобылу приходилось подкупать морковью, чтобы надеть седло без попыток быть укушенным. Ана ничего не смыслила в лошадях, а этот громадный конь обожал ее. Леон покачал головой.

– Так что это был за звук?

Ана полезла под плащ, достала проклятый предмет и провела по нему большим пальцем. Она вздохнула.

– У меня осталось восемнадцать процентов заряда, так что дам послушать лишь отрывок.

Леон не знал, что такое «восемнадцать процентов заряда», но не стал спрашивать, потому что она бы только закатила глаза.

Она щелкнула по телефону, затем постучала по его поверхности, и из устройства полился звук, от которого волосы на его затылке встали дыбом. У него был яростный ритм и многослойная, поверх которых звучал какой-то хриплый, скрежещущий шум.

– Что это?

– Музыка.

– Какие инструменты могут издавать столь адский грохот?

Она снова повернула голову, показав ему половину нахмуренного лица.

– Гитары, бас, барабаны, синтезаторы, вокал, сведение, звукорежиссура, сэмплирование и все такое прочее.

Он знал о барабанах, но остальные слова не значили для него ровным счетом ничего.

– Я не разбираю слов этой женщины.

– Она поет о своем бывшем.

– Бывшем?

– О бывшем парне.

Парень. Он замедлил шаг, не желая начинать новый спор.

– Ее бывший возлюбленный, – уточнила она чопорно.

– Мужчина, которого она любила?

– Да.

– Но больше она его не любит?

– Думаю, она все еще любит его.

Леон обдумывал яростную подачу строк и те чувства, которые передавал инструмент, звучавший как заржавевший механизм подъемной решетки.

– Но она звучит весьма гневно.

Ана снова коснулась экрана, музыка смолкла, и она сунула шкатулку обратно в карман.

– Так и есть.

Они двинулись дальше, и он размышлял, не едут ли его люди в противоположном направлении по римской дороге. Возможно, они уже достигли Ульменхольца, и констебль обвиняет Ану и Леона в убийстве, колдовстве и бог весть чем еще.

Вероятно, Мика приехал бы сам, если бы узнал, что Леон на грани смерти. Он не стал бы слепо верить россказням констебля, будучи слишком здравомыслящим, чтобы поддаться рассказу о дьяволе. Однако, если среди них был Эдвин, тот пришел бы в смятение и высказал бы свои опасения.

Нет. Мика пресек бы любые глупые разговоры, и если бы он привез с собой лекаря, тот тоже выступил бы голосом разума. И все же Леона совсем не утешала мысль, что дворцу Эдин грозит новая напасть, и Леон окажется в самой гуще событий. Как будто у ворот уже не рыскало достаточно врагов, ищущих любого повода, чтобы втоптать святых в грязь.

– У братьев будут неприятности? – спросила Ана.

– Думаю, нет, – сказал Леон с большей уверенностью, чем чувствовал. – Они подотчетны своему капитулу, а не лорду округа.

Он не стал упоминать возможное неудовольствие со стороны епископа. Если констебль обратится к епископу Ангеберу с просьбой прислать инквизиторов, могут возникнуть проблемы. Однако обмен гонцами, разбирательства и прибытие уполномоченных лиц займет слишком много времени. Леон мог лишь надеяться, что к тому времени Ана уже будет далеко – при условии, что Ансель и Совет найдут способ вернуть ее и ее людей в их… время.

Эта мысль повергла его в уныние. Ана была любопытной, странной и раздражающей, но без боли и горячки, пожиравших его, он вынужден был признать, что ее общество доставляло ему удовольствие, как и та необычная близость, что возникла между ними в пути.

– Мне нравится Амброз, – сказала она, и в голосе ее слышалось сожаление. – Он не похож на священника.

Леон понимал, что она имела в виду. Амброз был набожен, но не стремился производить впечатление на других или давить на кого-то своей набожностью. Он был практичным человеком веры, который понимал мир и по-своему заботился о тех, кто оказывался рядом с ним.

– Надеюсь, с ним все в порядке, – добавила Ана.

Леон догадался, что она боялась стать причиной неприятностей для братьев, и предположил, что она сожалеет о своем впечатляющем побеге.

– Ты поступила правильно.

Она замерла на месте и полностью повернулась к нему лицом.

– Разве?

Леон остановился рядом с конем, разглядывая ее изможденное лицо. Ана была вымотана днями в пути и недосыпом. Она была далеко от дома, от семьи и друзей. Заблудилась во времени. Он жалел, что они не едут верхом, просто чтобы иметь предлог обнимать ее. Когда она заснула под утро, прижавшись спиной к его груди, положив голову ему на плечо, уткнувшись лицом в его шею… Леон позабыл обо всех причинах, почему сближаться – плохая идея.

Она не принадлежала этому месту. Олег Мясник охотился за ней. Леону не следовало вмешиваться. Возможно, она ведьма. Или чудотворница. Святая. Но она также была просто девушкой.

– Они бы привязали тебя к столбу, сложили бы костер и сожгли.

Ее лицо исказилось. Она покачала головой и подняла ладонь в жесте полной беспомощности. На ее ресницах заблестели слезы.

– Ты хоть понимаешь, насколько это безумно?

Ему было невыносимо видеть, как надежда угасает в ее глазах, и двинулся вперед, не успев обдумать свои действия. Он обнял ее за плечи.

– Разгневанные, напуганные люди творят ужасные вещи.

– Мне так жаль того парня, – сказала она, и голос ее дрогнул.

– Это был несчастный случай, – слова утешения сами сорвались с его губ. – Конь лишь пытался защитить тебя.

– Они не причинят вреда Сокровищу? – Ана посмотрела на него снизу-вверх, кончик ее носа покраснел.

– Мы позаботимся о его безопасности.

Зачем он давал подобные обещания? У него не было ни малейшей возможности обеспечить безопасность этому животному. Если Брандт заявит о его пропаже, если констебль пошлет людей забрать его, что Леон сможет сделать? Эдин не станет укрывать украденного коня.

– Я не та, кем ты меня считаешь, – произнесла она. – Я не чудотворница.

Леон не стал спорить. Он стер ее слезы большими пальцами и снова обхватил ее шею, запустив пальцы в волосы. Ана посмотрела на его губы, а ее собственные припухшие от слез приоткрылись. Ее ладони легли на его грудь, и она прижалась лбом к его ключице, а он, как дурак, обнял ее и поцеловал в волосы.

– Ты и есть чудо.