Ее ягодицы затекли и онемели, а ноги совсем потеряли чувствительность. Плащ доходил до колен, и икры неприятно покалывало от холодного ветра. Единственным теплым местом во всем теле была спина, которая соприкасалась с грудью рыцаря.

Между ними повисла напряженная тишина. Ана, не отрываясь, смотрела вперед, словно усилием воли могла добавить к окружающему пейзажу признаки цивилизации. Дымящуюся трубу, например. Но их окружали лишь деревья. Огромный холм тянулся вдаль, за горизонт. Густой лес снова начал подниматься по склону, и вскоре они свернули на оленью тропу, углубившись в чащу.

Размеры коня по-прежнему пугали ее. Они были так высоко над землей. Падение любого из них могло бы закончиться плачевно.

Дыхание Леона участилось, и Ана испугалась, что он может уснуть или потерять сознание. Она не знала, как помочь ему в этой ситуации. Дать поспать? Возможно, ему действительно нужен отдых. Но что, если его клонит в сон из-за потери крови? Что, если его жизнь ускользает, словно песок сквозь пальцы, пока они продолжают свой путь?

Конь шел ровным шагом, но они уже несколько часов находились в пути. Животному тоже требовался отдых, а также вода и корм. Интересно, чем кормят лошадей? Вокруг росли лишь редкие пучки жесткой травы, но конь, похоже, не собирался останавливаться и пастись.

Когда конь перешагнул через упавшее бревно, рыцарь подпрыгнул в седле. Его тяжелая голова качнулась вперед, и он уткнулся лицом ей в плечо. Рука соскользнула с луки седла, и он всем весом навалился на ее спину. Он потерял сознание. Только теперь она поняла, как долго он старался держаться прямо.

Ее охватила смесь жалости и паники. Независимо от того, что он думал о ней, этот парень был в плохом состоянии, и, хотела она того или нет, ее единственная надежда в этом кошмаре теперь была без сознания.

Она повернула голову. Его кудри, пахнущие лесом и утренней изморозью, что, по ее мнению, было вполне логично, учитывая их обстоятельства, защекотали ей лицо. От его тела исходил запах крови и пота – запах боли. По крайней мере, у него, кажется, не было лихорадки. Это уже что-то хорошее, не так ли?

– Леон, – прошептала она, подвигав плечом, но он не шевельнулся. – Леон?

Никакой реакции.

Она попыталась поднять его безжизненную руку, но Леон был очень тяжелым, и наклоняться в седле было опасно.

– Пожалуйста, только не беги, – взмолилась Ана, обращаясь к коню и отпуская поводья.

Ей потребовались обе руки, чтобы поднять руку рыцаря – словно его нелепый меч – и прижать к своему телу. Его большая ладонь скользнула по ее бедру, пальцы были ледяными.

Без тени стыда она обхватила его большую, сильную руку и крепко сжала ее. Поводья она обмотала вокруг луки седла и предоставила коню самому выбирать путь между деревьями, лишь слегка направляя его пятками. Она просто обнимала руку рыцаря, как будто от этого зависела ее жизнь, и, возможно, так оно и было.

– Пожалуйста, не умирай, – прошептала она.

Ана растирала его кожу своими ледяными пальцами, стараясь усилием воли передать ему немного тепла. Снова и снова она поглаживала его руку, превращая прикосновения в мантру и двигаясь в такт его дыханию.

Время тянулось так медленно, и ей показалось, что он постепенно начинает согреваться. Или это была лишь игра ее воображения? Его дыхание стало более глубоким и ровным. Однако вес мужского тела уже начинал ощущаться на ее пояснице. Ана попыталась выпрямиться, но он был слишком тяжелым, и она боялась потерять равновесие из-за этого движения.

Пытаясь не обращать внимания на усиливающуюся боль, Ана продолжала растирать его руку. Она осознавала, насколько странной была эта близость с незнакомцем. Это навело ее на мысли об Уилле и Стефане, и она отметила контрасты между ними. Стефан был высоким и подтянутым, часами пропадал в спортзале. Уилл же был выше Стефана и играл в баскетбол. У него были широкие плечи. Ана провела целых пятнадцать минут наедине с этими плечами, рельефной грудью и мягкими губами, а затем словно открылись врата преисподней. Она вспомнила стрелу, вонзившуюся ему в глаз, и дернулась в седле, пытаясь избавиться от наваждения.

Боль пронзила спину, мышцы свело судорогой. Леон был крупнее Уилла, и она сомневалась, что он занимался спортом. Она не была уверена, что он вообще знает, что такое спорт, или видит смысл в таком легкомысленном занятии. Он был создан для сражений и войны.

Леон был не намного старше ее, но все же держался как взрослый мужчина. Ана задумалась о том, сколько людей убил Леон. Сколько из них были людьми Олега? В скольких сражениях он участвовал? Его тело покрывали шрамы: несколько тонких тянулись по предплечью, а один глубокий – на плече. Она недолго рассматривала его обнаженный торс, но даже там, среди твердых мускулов и четких рельефов, заметила следы пережитых битв.

Возможно, у него была семья: жена и дети. Разве не женились рано тогда… сейчас? Его жене могло быть четырнадцать, и она могла ждать уже пятого ребенка. От этой мысли она поморщилась. Ей очень хотелось верить, что у него не было несовершеннолетней жены и пятерых детей. Это было бы ужасно и печально, а еще, черт возьми, у нее болела спина.

– Эй, лошадка, – с трудом произнесла Ана, похлопывая животное по шее. – Нам нужно где-то отдохнуть.

Черные блестящие уши коня дрогнули, и он громко фыркнул, что, как ни странно, вселило надежду. Животное ускорило шаг. И словно в подтверждение ее мыслей, на руку Аны упала снежинка.

– И укрытие, – добавила она, дрожащими губами. – Нам нужно укрытие.

Небо быстро темнело, а конь все продолжал свой путь. Снег валил сильнее. Ее тело едва выдерживало вес Леона, который почти вдавил ее в луку седла. Даже конь опустил голову, чтобы отдохнуть, но продолжал нести их обоих. В изнеможении Ана потеряла счет времени и подумала, не уснула ли она. Ее разбудило урчание в животе, а затем – звук воды, журчащей меж камней, который заставил ее поднять голову.

– Умный мальчик, – прошептала Ана, гладя шею коня, и тот тихо фыркнул в ответ.

На небольшой поляне стояла хижина, построенная из камня и известкового раствора. Единственное окно было закрыто деревянными ставнями, едва державшимися на петлях. Над крышей возвышалась полуразвалившаяся печная труба, которая, казалось, вот-вот рухнет. Дверь хижины либо упала внутрь, либо была выломана. Очаг давно не топили, а перед порогом росла высокая трава. Судя по заросшему сорняками огороду, это место было заброшено уже довольно давно.

Вопрос о том, что делать дальше, и тяжесть необходимости принять решение снова прижала ее к шее лошади. Ана с трудом приподнялась в седле, ее спина ныла от напряжения.

– Леон, – позвала она, стараясь прочистить пересохшее горло. – Леон, – повторила она чуть громче.

Его дыхание участилось, но голова по-прежнему лежала у нее на плече. Ана ущипнула его за руку и стала звать по имени. Когда это не помогло, она кое-как отвязала бурдюк с водой, который висел у него на бедре. Сделав глоток, она вылила остатки воды ему на лицо и с силой толкнула плечом.

– Леон! Ну же, просыпайся!

С громким, хлюпающим звуком Леон резко поднял голову, и его рука рефлекторно сжала ее так крепко, что у нее перехватило дыхание. Она ударила его по руке.

– Ты меня раздавишь.

Он со стоном отпустил ее и откинулся назад.

– Как долго я спал?

– Бог его знает. Уже темнеет.

– Проклятье, – пробормотал он.

– Вот и хорошо, – сказала она. – Можешь ругаться.

Ана едва не согнулась под весом Леона, когда тащила его к дереву после неловкой просьбы справить нужду. Бедняга, наверное, умирал от нетерпения. Она старалась не смотреть на него и делала вид, что не слышит долгого журчащего потока. Это напомнило ей о ее собственном неприятном ночном опыте, и она подумала, что тоже должна будет позаботиться о своих потребностях, как только они устроятся на ночлег.

К счастью, Леон справился со всем самостоятельно, без лишней суеты. Когда он закончил, Ана не стала смотреть ему в глаза и не сделала никаких замечаний, а лишь помогла добраться до порога хижины.

Ее глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к полумраку. Казалось, небеса услышали ее мольбы: у стены стояла кровать, укрытая грязными одеялами. Из мебели здесь оказались только табурет и небольшой деревянный сундук. Очаг был завален обвалившимися камнями дымохода, рядом лежала покрытая паутиной охапка хвороста. Свет проникал через дыру в соломенной крыше, и на утрамбованном глиняном полу росла маленькая кучка снега. Несмотря на ветхость хижины, Ана была готова расплакаться от облегчения.

Она подвела Леона к табурету, который жалобно заскрипел, когда он опустился на него и прислонился к стене.

– Дай-ка я проверю кровать. Там могут быть мыши.

Он не ответил, будто даже попытка произнести слова могла вновь лишить его сознания. Губы Леона были потрескавшимися, а кожа – бледной, как мел. Ана настаивала, чтобы он не снимал плащ, но этого было недостаточно. Ей нужно согреть его, дать ему воды и осмотреть рану.

Ана осторожно приподняла край одеяла с кровати, готовясь к возможному нападению грызунов. Но ничего не произошло – лишь слой пыли. Она стащила одеяло и перекинула его через низко свисающую ветку. На одеяле виднелись темно-коричневые пятна. Возможно, засохшая кровь? Может быть, последствия тяжелых родов или даже убийства? От мысли о том, что это грязное тряпье может коснуться раны Леона, по ее телу пробежала дрожь.

Затем Ана вернулась за периной. Она была набита соломой и оказалась слишком тяжелой, чтобы вытащить ее наружу и выбить. Проведя рукой по перине, она лишь подняла клубы дурно пахнущей пыли.

Черт возьми, – выругалась она, кашляя в рукав.

Потерпев поражение, Ана села на кровать, чтобы проверить ее прочность. Поверхность была неровной и твердой, и под ее весом кровать заскрипела.

– Сойдет, – произнес он тихим и хриплым голосом.

– Здесь так грязно. Твоя рана…

– Сойдет, – повторил Леон и, наклонившись вперед, чтобы встать, чуть не упал лицом вниз. Ана подскочила, чтобы подхватить его, и его лицо уткнулось ей в шею. Тело Леона было ледяным.

– Леон? – с мольбой в голосе произнесла она.

Он застонал, и, объединив усилия, они подняли его на ноги. Ана помогла ему дойти до кровати.

– Подожди.

Сняв с его плеч плащ, Ана расстелила его на кровати – он был гораздо чище перины. У нее ломило спину. Кровать оказалась слишком маленькой, или, возможно, это Леон был слишком высок – его ступни свисали с края. От приложенных усилий Леон дрожал.

Она тяжело дышала, растирая поясницу и выгибая спину. Позвонки хрустели, словно приглушенные хлопушки. Леон, приоткрыв глаза, поморщился от этого шума.

Она смотрела на его широкую фигуру, возвышающуюся над кроватью, и молилась, чтобы деревянные перекладины не треснули под его весом. Его рубаха, зажатая под мышкой, была пропитана кровью. Ана удивлялась, как он смог продержаться верхом столько часов. Леон страдал, с каждой минутой слабея. От страха у нее скрутило живот. Необходимо было осмотреть его рану. Мысли кружились в голове, как заржавевшее колесо. Что следовало сделать в первую очередь?

Вода. Тепло. Укрытие для лошади.

Она прикоснулась к руке Леона, лежавшей на груди, которую поддерживала перевязь из его рубашки.

– Я принесу воды и позабочусь о коне. С… с тобой все будет в порядке?

– Что значит «в порядке»?

– Я имею в виду, ты справишься без меня?

– Думаю, для «в порядке» уже слишком поздно.

Его губы дрогнули в легкой, едва заметной улыбке, и глаза Аны наполнились слезами благодарности за этот небольшой знак мужества.

Она немного помедлила, а затем достала из кармана телефон и разблокировала экран. Заряда оставалось на тридцать восемь процентов. Ана открыла галерею, и первое, что увидела, было селфи, которое она сделала с Гвен в автобусе по пути в Таубер. От воспоминаний сердце болезненно сжалось. Она вложила телефон в его ладонь и показала, как нужно проводить большим пальцем по экрану.

– Можешь посмотреть картинки на моей шарманке.

Его брови сдвинулись, а затуманенные глаза расширились. Он провел большим пальцем по экрану, осторожно перелистывая изображения, сначала одно, затем другое.

– Да, – сказала она с смущенным вздохом. – Там много фотографий меня и Гвен, и среди них есть не самые удачные. Но, возможно, они помогут тебе понять, что я не из этого времени. Я не… отсюда. Не из твоего времени, я имею в виду. Или, по крайней мере, немного объяснит, почему… я другая – почему мои друзья другие – не такие, как ты и местные люди.

Ана остановилась на пороге хижины, теребя пробку бурдюка, и на мгновение замерла, наблюдая за его лицом. Озаренный светом экрана, он внимательно изучал фотографии, медленно пролистывая их с полуоткрытым ртом. Покусывая внутреннюю сторону щеки, она поспешила к коню, словно только что призналась Леону, что прибыла из космоса, и задавалась вопросом, не совершает ли она непоправимую ошибку, позволяя ему познакомиться с телефоном.

В путешествиях во времени есть свои законы, не так ли? В фильмах об этом часто упоминают, например о том, что нельзя рассказывать людям о будущем. Услышав, что Леон упомянул 1303 год, у нее внутри все сжалось от ужаса. Через несколько лет Европу охватит эпидемия чумы, и миллионы людей погибнут.

Скажи она об этом, и точно бы закончила свои дни на костре.

Конь мирно жевал жесткую траву у корней дерева, внимательно наблюдая за Аной своими черными глазами, пока та пересекала лужайку.

– Эй, здоровяк, – прошептала она, гладя его массивную челюсть. – Только посмотри, что ты помог нам найти! Ты отлично справился! Какой красивый, умный мальчик!

Он поднял морду, чтобы фыркнуть теплым дыханием ей в плечо, и его губы коснулись ее кожи, заставив Ану улыбнуться.

– Ну, разве ты не прелесть?

Не сразу Ана поняла, как отстегнуть седельные сумки, спальный мешок и нагрудник рыцаря. Когда она развернула сверток, оттуда выпал полный бурдюк. Девушка поспешила обратно в хижину, держа его в руках.

– Посмотри, что я нашла! – воскликнула она, выдернув пробку и пробуя содержимое на вкус. Вода была чистой и прохладной, но не ледяной. – Эта вода будет лучше для тебя, чем прямо из ручья. Она не заморозит тебя.

Леон, завороженный зрелищем, провел пальцем по экрану, а затем, дважды моргнув, уронил телефон. Тот соскользнул на пол. Она опустила взгляд и увидела свою фотографию в бикини. Ее длинные каштановые волосы свободно ниспадали на спину. На снимке она стояла у перил пляжного домика родителей Гвен в Португалии, полуобернувшись и глядя назад на Гвен с надутыми губками и притворно-соблазнительным взглядом.

На фотографии была видна часть груди и ягодицы – все как полагается. В тот момент это показалось ей забавным. Гвен подбадривала ее, говоря: «Покрути этой попкой, девочка». Внезапно ее охватило смущение, она быстро схватила телефон и сунула его в задний карман.

Это была шутка.

Он сжал губы, стараясь не встречаться с ней взглядом.

Как бы она объяснила средневековому рыцарю, почему для молодой женщины считается приемлемым так одеваться, так себя вести и позволять фотографировать, не затрагивая последние семьсот лет патриархального угнетения, освобождения женщин, социальных изменений, сексуальной свободы, бодипозитива, фотографии и, ну, скажем так, шуток?

Если раньше он сомневался, не ведьма ли она, то теперь, вероятно, думал, что она распутница. И Ана сомневалась, что Леон способен вынести долгую лекцию о том, как навешиваются подобные ярлыки, или о политике в сфере сексуального бизнеса.

– Все не так, как ты думаешь, – пробормотала она, сунув бурдюк ему в руки и приподнимая его голову, чтобы он мог пить. – Это была просто шутка, и ты не понимаешь контекста, и, честно говоря, мне не нужно объяснять, потому что: во-первых, мне нечего стыдиться; во-вторых, это мое тело; в-третьих, тебя не касается, как я им распоряжаюсь; и в-четвертых, ты не имеешь права меня судить, особенно когда я надрываюсь в попытках спасти тебе жизнь.

– В попытках спасти мне жизнь…

Она отпустила его голову, так что та глухо шлепнулась о матрас.

– Да, – отрезала Ана, втыкая пробку обратно в бурдюк и изо всех сил стараясь не скрестить руки на своем чертовом бикини. – Свою жизнь тоже…

– Ана, – произнес он, его дыхание было хриплым, пока он вытирал подбородок и шею, на которые пролилась вода. В его темных глазах читалось сожаление, когда он устремил взгляд на ее лицо. – Прости меня, пожалуйста. Я благодарен за твою помощь. Я не… не осуждаю тебя. У меня нет на это права. Я просто был удивлен. Кроме того, мне показалось, что я вторгся в твою личную жизнь, и мне стало стыдно. Вот и все.

Он глубоко вздохнул и поморщился от боли в легких.

Она опустила голову и пожала плечами.

– Неважно.