В нагруднике Леона потрескивал огонь. Хитроумное приспособление, помогающее распространять тепло. Ана установила его среди камней очага, добавив еще несколько булыжников для устойчивости. Девушка, бормоча ругательства, возилась с огнивом над влажным хворостом. В конце концов ее труды были вознаграждены ярко разгоревшимся пламенем. Она подбросила несколько грубых бревен, найденных в поленнице за хижиной, где навес укрывал от непогоды коня и корыто со свежей дождевой водой.

Маленькие подарки судьбы сыпались на них один за другим: в седельных сумах нашлась еда – твердый сыр, черствый хлеб и с полдюжины ароматных яблок, даже небольшой мешочек овса для лошади. Ана ахнула от восторга, обнаружив чистую рубаху, дублет и плотные шерстяные штаны, но, натянув их на себя, с досадой обнаружила, что все ей слишком велико. Пришлось подвернуть штанины и рукава, а дублет туго зашнуровать.

Еще одним большим подспорьем было то, что в деревянном сундуке она нашла два одеяла, гораздо более чистых, чем то, рваное. Ворча что-то про чистоту, она укрыла Леона, оставив рану открытой.

Не истощи боль и усталость его чувство юмора, он бы непременно рассмеялся, слушая, как она возится, стаскивая с коня седло. Бедное животное проявляло поистине святое терпение. Девушка, что и говорить, не смыслила в лошадях ровным счетом ничего.

Она переживала, как бы коню не было слишком холодно, и спрашивала Леона, что может понадобиться животному. Хотя он и считал, что под навесом коню будет вполне удобно, даже если пойдет снег, он понимал, что их выживание зависит от благополучия коня, и потому согласился, что Ана должна укрыть его тем испачканным одеялом.

Осмотр его раны стал тяжким испытанием для них обоих, хотя она немного приободрилась, когда в боковом кармане седельной сумки обнаружила маленькую жестянку с хлопьями щелока. Когда он объяснил ей, что это мыло, ее глаза заблестели, и она бросилась к ручью, чтобы как следует вымыть руки.

Достаточно проворно она пустила в ход его кинжал, чтобы отрезать подол рубахи, порвав ее на квадраты и полосы, чтобы заменить пропитанную кровью ткань у него под мышкой. Весь тщательный осмотр его раны сопровождался пространным повествованием, сотканным из проклятий, извинений и мольбы к Богу.

Леон вскрикнул, когда она принялась очищать рану тряпицей, смоченной в мыльной воде. Он не смог сдержаться; жгучая боль едва не заставила его вытошнить горькую желчь пустого желудка. Как ни странно, эта его потеря самообладания, казалось, лишь закалила ее решимость, и выражение лица девушки стало суровым, пока она завершала перевязку. Ана поправила его перевязь, затем приложила влажную ткань к его лбу и похлопала по руке, прежде чем оставить отдыхать.

Снаружи уже стояла кромешная тьма, и он наблюдал за девушкой сквозь мутную пелену в глазах. Отблески огня золотили ее лицо, а когда Ана поворачивала голову, было видно, как сильно она устала. Леон не забыл изображение из ее музыкальной шкатулки. Оно притаилось на окраинах сознания. Потрясение от этого. Требование, в нем заключенное. Одновременно пленительное и глубоко тревожное.

По правде говоря, он был слишком измучен болью, чтобы испытывать вожделение. Ее дерзкий упрек поразил его, как удар молнии. Раскаяние нахлынуло на него поздно, и виной тому была боль. Его сердце сгорало от стыда. За то, что смотрел. Он чувствовал, что увидел что-то, что не предназначалось для его глаз.

Увиденного на тех изображениях хватило, чтобы понять: она и впрямь из другого… места, немыслимого места, наполненного такими зданиями, повозками и приспособлениями, что выходили за рамки его понимания. Вопросы роились у него в голове, но он не знал, как их озвучить. Одно из изображений, казалось, запечатлело вид из маленького окна, высоко-высоко над облаками, с горами и долинами внизу, в страшной дали. От этого у него захватило дух. Нечто схожее он видел лишь в походах, когда они с отрядом поднимались высоко в горы.

– Да кто он такой, этот тип? – прервала его размышления Ана, поднимая глаза от содержимого седельных сумок. – Неплохой же у него набор, да? Похоже, он был готов ко всему. – Она подняла кожаный сверток, развернув его и обнажив набор из изящных лезвий, перьев, чернил, пергамента и сургуча. Затем взяла маленькие жестянки с мазью, травами и солью. Там была целая коллекция кинжалов, небольшой котелок, кружка. – Что думаешь?

Леон хотел пожать плечами, но вовремя остановился, уже морщась от малейшего напряжения в мышцах.

– Сэр Бенджамин Брандт – негодяй каких поискать. У него большие владения, и он служит епископу Ангеберу. Ни один из них не является союзником дворцу Эдин. До меня доходили слухи, будто он убил целую семью, чтобы захватить их крепость неподалеку от Рейнвальда.

– И детей тоже? – Она покачала головой, разглядывая клеймо на коже. Это был тот же символ, что и на седле – башня и дерево. – Почему он ненавидит Эдин?

– Я не в курсе деталей, – со вздохом произнес Леон. – Что-то связанное с границами и правами на реку. Он не слывет разумным человеком.

– Значит, у нас большие неприятности из-за того, что мы забрали его коня?

– Полагаю, что да.

– Я оставила записку и сфотографировала ее, на случай если он попытается представить все так, будто мы воры.

– Сомневаюсь, что это будет иметь значение.

– А что нам еще оставалось делать?

Леон покачал головой. Его снова посетили тревожные мысли. Несомненно, его люди вернулись во дворец. Он подавил нарастающее чувство беспокойства; они находились в глухом лесу, в хижине, которую он не мог защитить. Ана сделала все возможное, чтобы починить сломанную ставню и приставила дверь к входному проему, но этого было недостаточно – пламя их костра могло стать маяком для любого бродячего бандита или разведчика. Воины Олега были не единственной проблемой в этих местах.

– Ты говоришь, что не рыцарь, – сказала она, склонив голову набок. – Там, откуда я родом, ты мог бы сниматься в массовке в фантастическом сериале. Рыцари и замки… и все такое.

Он поджал губы и перевел взгляд на соломенную крышу. Он не понимал, что она имела в виду под «массовкой». Но его больше смущал вопрос рыцарства.

– Рыцарем можно стать по указу суверена. Или лорд может служить своему суверену в качестве рыцаря. Это сопряжено с управлением землями, общением с арендаторами и служением землям, вверенным тебе сувереном.

– Что к тебе не относится.

– Не относится, – сухо подтвердил Леон. Он не собирался объяснять мучительные перипетии своей семьи, свой статус незаконнорожденного или презрение отчима и братьев. – Я обычный солдат. Дворцовый стражник.

Она скривила уголки губ.

– Разве во дворце Эдин нет лорда или леди?

Леон тяжело вздохнул.

– Есть и знатные люди, но они служат дворцу Эдин.

– Разве ваша святая не является сувереном?

Впервые с того момента, как он пришел в себя рядом с ней этим утром, он уловил в ее голосе осторожные нотки.

– В Эдине многие носят титул святых. Разумеется, никто из них не признан Церковью.

– Я не понимаю.

– Их канонизируют после смерти, когда молитвы, произнесенные их именем, услышаны, а чудеса подтверждены Церковью.

– Но ваши люди используют этот титул?

– Сами святые – нет, но простой народ и те, кто был свидетелем их деяний, называют их так.

Ана широко раскрыла глаза.

– Настоящие чудеса?

– Да.

Она кивнула, и в ее светлых глазах читалась смесь благоговения и настороженности. Леон изучал девушку, перед глазами все расплывалось. Он привык к этому взгляду – осторожному изумлению – у людей, живших за пределами дворца, вне города у его стен, когда они слышали, кому он служит.

Подобная реакция настораживала его в ответ. Чужаки могли быть завистливыми, подозрительными, фанатичными и опасными. Он не был уверен, кем из перечисленного могла быть Ана. В глазах девушки читалось не простое любопытство.

– Ансель занимает место в высшем совете Эдина.

– Как думаешь, она могла бы помочь мне… и моим друзьям? Вернуться домой?

Ее вопрос смутил его, но он не отвел взгляда. Он чувствовал, что она его оценивает, и, если бы он не дрожал, то, возможно, начал бы потеть.

– Я не знаю.

Наконец, Ана опустила глаза, ее губы задрожали, потом сжались в тонкую линию. Было что-то в линии ее подбородка, в том, как свет обрисовывал черты ее лица, и в пламени, отражавшемся в ее глазах, что заставило его затаить дыхание. Если она и впрямь из другого времени и места, сколь же сильно, она должно быть, напугана. Потеряна. Загнана. Сбита с толку. Переживает за своих друзей и обременена им самим.

– Мне жаль, – сказал Леон, удивляясь своим словам. – Ты, должно быть… подавлена.

– Мне бы не помешало поменьше этого «давления».

Он тихо фыркнул.

– Ты вела себя очень… храбро.

Внезапно заржал конь. Леон подскочил на кровати, отчего его бок пронзила острая боль. Ана уронила кожаную сумку и выхватила один из кинжалов Брандта, глаза ее округлились, пока она пятилась от двери. Его длинный меч лежал в противоположном углу у очага. О чем он только думал, позволив ей убрать его так далеко от себя?

Конь снова заржал. Это был короткий, возмущенный звук, за которым последовал топот копыт по заледеневшей земле. Леон, превозмогая боль, поднялся на ноги, и хижина закружилась вокруг него в зловещем вихре. Собрав всю волю, чтобы удержаться на ногах, он бросился к своему мечу.