– Да, – сказал Робертс, – уж очень необыкновенно кончилось это таинственное дело.

– И, чего со мной еще никогда не бывало, я в уголовном деле сыграл такую пассивную роль! Тем не менее мне удалось познакомиться с удивительно интересными характерами.

– Ну а Ирвинг утешился потерей бриллиантов и помирился с женой?

– Ирвинг? Вот тут-то и есть самая настоящая трагедия, мой друг! Со вчерашнего дня Ирвинг исчез. У него осталась масса долгов. Состояние свое он потерял на спекуляциях. Я себе теперь объясняю, отчего ему так хотелось вернуть бриллианты. Для него и двадцать пять тысяч долларов были бы якорем спасения. Вероятно, они должны были облегчить ему бегство.

– А жена его?

– Ее очень жаль, она ведь и не подозревала ничего подобного. Ее личное состояние тоже поглотила эта катастрофа, и ей ничего не остается, как искать убежища у сына, что должно быть не легко женщине с таким крутым и гордым нравом… Однако поздно! – Гаррисон посмотрел на часы. – Завтра жду тебя, чтобы услышать о твоих похождениях.

– Приду, – пообещал Робертс, – и тебя заинтересует мой рассказ.

– О фальшивомонетчиках?

– Нет, их я, к сожалению, еще не накрыл, хотя и близок к этому. Но в поисках за ними я натолкнулся на другую историю. Ну уж и в положеньице я попал! Завтра расскажу подробно. Это тоже уголок из «лабиринта души», как ты прекрасно выразился. Представь себе высшее благородство и глубочайшую порочность, вырастающих из одного и того же корня. Развитие действия было в высшей степени драматично, а кончилось все трагедией в средневековом духе.

– Это интересно. Смотри же, завтра вечером жду тебя в своей келье.

– Хорошо! – ответил Робертс.

И они расстались.

В назначенный час на следующий день Робертс явился к своему другу. Тот угостил его на славу, и они удобно уселись в маленькой гостиной.

Робертс начал свое повествование.

– Мы с тобой расстались на том, что я должен был ехать в Брендон, маленький городишко в Массачусетсе. Я надеялся найти там следы моих фальшивомонетчиков. Мне донесли, что туда ежедневно приходит несколько писем под литерами X. Y. Z. Это было подозрительно и требовало расследования. Переговорив с кем следует, я поехал, окрыленный надеждой, что наконец найду исходную точку для своих розысков. Погода была отличная, местность красивая, но мне было не до того. Прибыв в Брендон, я немедленно отправился к почтмейстеру, представился ему как агент полиции и объяснил цель своего посещения.

Он с большой готовностью показал мне сумку, где находилась переписка под литерами X. Y. Z. Это были письма очень похожие друг на друга за исключением одного. Все они были из разных концов Северной Америки. На одном из них, не похожем на другие, на голубом конверте в уголке была надпись: «До востребования».

Я уложил письма обратно в сумку и поинтересовался, кто приходит за ними.

– Совершенно незнакомый нам человек, да и в округе его никто не знает. Обыкновенно он приезжает в двуколке к вечеру, когда совсем стемнеет, молча получает письма и спешит в обратный путь.

– Опишите мне его наружность! – попросил я.

– Извольте! Это высокий, худой, сутуловатый, поразительно бледный субъект. Он производит впечатление безобидного, ничтожного человека. Но взгляд его острых проницательных глаз крайне неприятен.

По этому описанию я ясно представил себе этого человека. Такой тип людей мне попадался.

– Нельзя ли мне посмотреть на него?

– Сделайте одолжение, – согласился почтмейстер. – Приходите сюда незадолго до семи часов, и вы непременно его увидите.

Я так и решил сделать и собирался уже уходить с почты, но едва не был сбит с ног каким-то молодым человеком. Он так торопился, что не заметил меня.

– Простите! – Он вежливо поклонился, вошел в почтовую контору и спросил, нет ли писем под буквами X. Y. Z.

Почтмейстер украдкой подозвал меня.

– Что мне делать? – шепнул он. – Этого человека я еще никогда не видел, а он требует письма под этими таинственными буквами!

– Дайте ему всю сумку, а там мы посмотрим, что он с ней станет делать.

Пока незнакомец перебирал содержимое сумки, я старался хорошенько рассмотреть его. На вид это был человек хорошего общества, симпатичный, стройный. Приятному впечатлению мешала какая-то нервность и растерянность, особенно проявившиеся при чтении писем. С выражением удивления пробегал он письма и клал их обратно на стол. Только голубой конверт, видимо, его заинтересовал; он оставил его в руке, а остальные письма уложил обратно в сумку.

– Здесь, вероятно, еще кто-нибудь получает письма под этими буквами, – сказал он вполголоса, – вся эта корреспонденция не ко мне.

Он поклонился нам и, положив одно письмо в карман, удалился.

– А теперь, – сказал я почтмейстеру, – разрешите мне в интересах правосудия взглянуть на все эти X. Y. Z. Они ведь теперь распечатаны.

Почтмейстер сначала воспротивился. Он говорил о неприкосновенности чужой переписки, о превышении власти и прочем, но мне удалось успокоить его щепетильность, и я завладел сумкой. Я с жадностью набросился на нее, но испытал полное разочарование. Все письма содержали только адреса и марки для ответа.

Меня это начинало раздражать! Это какое-нибудь глупое мошенничество, объявление о верном средстве приобрести богатство или долго жить – и все это за одну почтовую марку! Попадаются же люди на такую удочку!

Со злостью швырнул я всю кучу на стол и собирался их запихать в сумку, когда мне бросился в глаза еще один исписанный лист. Я не поверил своим глазам: это было письмо из голубого конверта, которое молодой человек при мне сунул себе в карман. Точно наваждение какое-то! Я ломал себе голову над этим и нашел подходящее объяснение лишь в том, что незнакомец, по рассеянности или торопливости, положил в карман чужое письмо, а свое оставил – он держал целую кипу в руках. Я не мог не воспользоваться случаем проникнуть в тайну этого господина. Мне казалось, что он непременно причастен к какому-нибудь темному делу вроде моих фальшивомонетчиков.

Содержание письма, написанного измененным почерком, было странное:

«Все идет хорошо. Момент действовать наступил, удача обеспечена. Будь сегодня в 9 вечера у северо-восточного угла оранжереи, там тебе дадут маску и все, что нужно для выполнения твоей задачи. Неожиданностью его одолеем. Пароль – «рукопожатие».

«А, здесь что-то кроется!» – подумал я и, повинуясь внезапному наитию, переписал эти несколько слов в записную книжку, а в письме осторожно стер слово «северо-восточный» и написал вместо него «юго-западный». Затем сунул письмо в сумку и стал ждать, когда вернется молодой человек в поисках потерянного письма.

Мои ожидания оправдались – он, озабоченный, вернулся, получил письмо и поспешно ушел.

Я побаивался за то, что натворил у него в письме, но утешал себя мыслью, что он никогда не догадается и решит, что ему показалось «северо-восточный» вместо «юго-западный». Ты себе представляешь, с каким азартом я бросился искать след! Прежде всего я справился у почтмейстера, у кого из окрестных жителей есть оранжерея в саду.

– Только у Бенсона, – сразу ответил он, – остальные слишком бедны, чтобы позволить себе такую роскошь. А у него все есть: и парк, и фонтаны, и оранжереи.

– Кто он такой, этот Бенсон?

– Как вам сказать? – задумался чиновник. – Это самый богатый человек в округе, но зато и самый несимпатичный. Два года назад он приехал сюда из Бостона и стал себе воздвигать поистине королевское жилище. А зачем ему это – неизвестно, у него никто не бывает. Он довольствуется обществом своих детей. Молодой Бенсон очень занят своим садом, подстригает деревья, подвязывает виноград и, видимо, доволен такой жизнью. А его сестра – не особенно: она любит людей, общество, а этого старый Бенсон ее лишает. Вероятно, он никого не считает достойным своего общества и своих хором. Но лучше всего то, что сам он ютится в своем рабочем кабинете и в своих палатах почти не бывает.

– Стало быть, это занятой человек?

– Вероятно, хотя никто не знает, чем он занят.

Меня начало все это интересовать.

– А как он нажил свое богатство?

– Никто не ведает. Он богатеет, не прилагая к этому видимых стараний. Когда он появился здесь, он был уже богат, а теперь, я думаю, утроил свое состояние.

– Может быть, он играет на бирже?

– Если играет, то поручает это сыну. Сам он никогда не выезжает из дому.

– У него двое детей, говорите вы?

– Дочь и сын. Сын молод и красив, не особенно популярен, но пользуется уважением. Он не располагает к приятельским отношениям, для этого он слишком серьезен и сдержан, но его ни в чем нельзя упрекнуть. Жаль, что его так редко видно.

– Сколько ему лет?

– Тридцать.

– А дочери?

– Двадцать четыре.

– А их мать жива?

– Умерла за год до их приезда сюда. Много болтают о ее смерти, но близкие о ней никогда не говорят.

– Они вообще, должно быть, необщительны? – заметил я.

– Совершенно верно, – согласился почтмейстер. – И, конечно, не от них я узнал, что еще где-то обретается младший сын Бенсона. Мне лучше, чем кому другому, известно, что ни он им, ни они ему не пишут.

Наш разговор был прерван, и я стал смотреть на улицу. Перед почтовой конторой, как это всегда бывает в маленьких городах, к часу выдачи писем собралась кучка народу. Мне хотелось послушать, не станет ли кто говорить о Бенсонах, которые, по отзывам почтмейстера, так занимали общественное мнение. Действительно, вскоре я услышал их имя и насторожил уши. Что-то таинственное реяло над этой семьей, и, даже если бы я и не считал их замешанными в каком-нибудь подозрительном деле, для меня они все-таки представляли огромный интерес.

– Маскарад? – услышал я. – Вы говорите, Бенсоны устраивают маскарад? Да ведь у них до сих пор и трех человек не бывало в доме!

– Это верно, – согласился другой голос, – но тем не менее они задают бал и пригласили много народа из Клейтона, Холлоуэлла и еще откуда-то. Из здешних же никого.

– Должно быть, – сообразил третий, – мисс Кэрри так пристала к отцу, что он наконец согласился устроить бал. Сегодня день ее рождения.

– Но для чего им понадобился маскарад? – спрашивал первый. – Никогда такой гадости у нас еще не бывало. Разве это не грех – рядиться в какие-то маски, костюмы и показываться такими нехристями? Не понимаю старого Бенсона! То запирает наглухо свой дом, то пускается на такие штуки. Нас он не пригласил.

– Нас тоже! – послышались голоса.

– Мы, вероятно, недостаточно приличны для этого барина, – высказал предположение один, похожий на мясника. – Я слышал, что ворота будут заперты и никого без пригласительного билета не впустят.

– Скажите пожалуйста! Мне на это наплевать: влезем на забор и все увидим, если захотим.

– Как вы думаете, молодой Бенсон примет участие в маскараде?

– Ну нет, он слишком для этого серьезен.

Разговоры вдруг прекратились, и наступила тишина. На улице показался молодой человек верхом, и я догадался, что он и был предметом последнего замечания. Высокий, стройный, он был очень изящен, но сдержанность его смахивала на высокомерие. Едва наклонив голову, он проехал мимо собравшихся, бросил поводья слонявшемуся тут мальчишке и прошел на почту. Затем вышел с письмами в руке и, обменявшись несколькими словами с кем-то, сел на лошадь. Тут я его рассмотрел, и, по правде скажу, он мне не понравился. Бесспорно, красивый, с правильными чертами, отличным цветом лица, он все-таки внушал мне какую-то антипатию. Может быть, это происходило оттого, что его лицо было непроницаемо, а по опыту ты знаешь, насколько это часто бывает подозрительным признаком для характеристики человека. В его глазах нельзя было ничего прочесть. Когда он отъехал, его проводили почтительным шепотом.

«Он холоден как лед, – подумал я, – ему недостает только прозрачности льда».

После того как я узнал о маскараде, слова «маска» и «рукопожатие» приобрели для меня более невинное значение, хотя я не мог отделаться от мысли, что все-таки тут кроется что-то таинственное.

Ты знаешь, как заманчиво для меня все таинственное, к тому же мне нечего было делать. Я решился на экскурсию в область человековедения, чтобы пополнить свои познания. Кто меня интересовал, так это незнакомец с голубым конвертом и его отношение к Бенсонам. Приглашение на свидание в оранжерее, без сомнения, было написано одним из членов семьи.

Если меня не обманывало чутье, то свидание было построено на обдуманном плане, да и весь бал, вероятно, служил только предлогом, чтобы замаскировать это свидание.

Было четыре часа. До назначенного времени оставалось пять часов. Поразмыслив, я велел оседлать лошадь (я остановился в гостинице напротив почты) и поехал на разведку вокруг виллы Бенсона. По дороге мне пришло в голову попробовать пробраться на саму виллу, чтобы посмотреть, стоит ли возиться с этим делом. Но что выдумать, под каким предлогом потревожить обитателей виллы в такой неурочный час? В голову ничего не приходило, а между тем я уже приблизился к вилле, обнесенной высокой железной решеткой. Сад, насколько видел глаз, был тенистым и содержался великолепно. Приготовления к празднику были на полном ходу: прислуга сновала озабоченно взад и вперед, и я видел, как к кустам и деревьям прикрепляли цветные фонарики. Вдруг меня осенила мысль, что старый Бенсон, живущий затворником, вряд ли будет заниматься приготовлениями к балу. Можно было бы его повидать, но под каким предлогом?

Идея, которая мне пришла в голову, была, конечно, смелая, но исполнимая.

Я вынул визитную карточку, написал на ней: «По важному делу», – и преспокойно, с видом джентльмена, въехал в ворота. Если бы я пришел пешком, это бы, вероятно, так гладко не прошло, но мой конь импонировал людям. Так же небрежно, как это делал молодой Бенсон, бросил я повод конюху и готов был уже позвонить у дверей, но на пороге показался старый слуга и с испуганным видом преградил мне дорогу.

– Мистер Бенсон сегодня никого не принимает!

– Я приехал по делу, – сказал я и подал ему карточку, на которую он посмотрел в недоумении.

– Это все равно, – пожал он плечами, – мне дан строгий приказ никого не принимать.

– Но мой случай исключительный, – настаивал я. – Дело важное и касается лично мистера Бенсона. Скажите ему это, и вы увидите, что он велит меня принять.

Слуга недоверчиво покачал головой, но впустил меня.

– Я попрошу сюда молодого хозяина, – предложил он.

Но мне именно этого не хотелось, я стремился видеть отца.

– Это совершенно лишнее! – решительно сказал я. – Если мистер Бенсон не болен, я настаиваю на том, чтобы вы обо мне доложили.

И, не ожидая ответа, я вошел прямо в открытую дверь приемной и уселся на первое попавшееся кресло. Такой решительный образ действий произвел должное впечатление, и старик поплелся докладывать обо мне, что-то бормоча себе под нос.

В доме Бенсона было много роскоши и вкуса, во всем сквозило тонкое понимание искусства. Я разглядывал картины и окружавшие меня предметы, как вдруг раздался шум голосов в передней. Женщина и мужчина разговаривали вполголоса, но мой острый слух ясно воспринимал их слова.

– Сегодня день, полный волнений, – говорил женский голос. – Я несколько раз все собиралась спросить, что ты обо всем этом думаешь? Удастся ли ему на этот раз воспользоваться случаем? Неудача будет для него ужасна. Отец…

– Тише! – прервал говорившую мужской голос. – Помни, что успех зависит от твоего благоразумия и осторожности. Лишнее слово – и твой план рухнет!

– О, я буду осторожна, но скажи мне, ты веришь в успех?

– Отчего же? Но меня это так мало касается…

Тон был резок, но собеседница, очевидно, не уловила этого и проговорила ласково и тепло:

– Какой ты добрый, сколько в этом утешения для меня!

Вошел слуга с моей карточкой в руке.

– Мистер Бенсон желает знать цель вашего посещения! – сказал он так громко, что я побоялся, как бы не услышали в передней.

Я взял у него карточку и написал: «По поручению инспектора полиции» (я узнал, что брат почтмейстера занимает эту должность). Слуга посмотрел на карточку, видимо изумился и быстро проговорил:

– Ну, тогда идите лучше прямо со мной!

Мне это было на руку, иначе те, кто был в передней, увидели бы меня и заподозрили в подслушивании. Но я еще не успел выйти, как в комнату вошла молодая девушка, удивленно взглянула на меня и спросила, совершенно меня игнорируя:

– Джонс, что это за господин и куда вы его ведете?

– Он по делу, мисс, и его приказано принять.

Какая-то тень пробежала по ее милому личику.

– Мне казалось, – наморщив лоб, сказала она, – что отец приказал никого не впускать к нему в кабинета сегодня?

Она задумалась, а я воспользовался этим, чтобы быстро последовать за слугой.

Они все, видимо, были озабочены одной мыслью: никого сегодня не допускать к старому Бенсону.

Я очутился перед запертой дверью кабинета Бенсона, которую он сам отворил, после того как слуга постучал и прошептал ему несколько слов.

Я оглядел с любопытством этого человека, о котором ходили такие странные слухи. Его лицо, обрамленное седой бородой, и седая голова были очень характерны, а выражение лица меланхолическое.

– Вас прислали из полиции? Могу я узнать, по какому делу? – спросил он.

– Мистер Бенсон, – начал я храбро, – вы сегодня устраиваете маскарад. Такое необычное происшествие возбуждает понятное любопытство жителей. Конечно, молодежь вечером возьмет приступом решетку вашего сада, чтобы посмотреть на празднество. Поэтому инспектор Уайт прислал меня спросить, не потребуется ли вам несколько полицейских на случай, если нужно будет удалить каких-нибудь непрошеных гостей. Он предлагает вам свои услуги.

– Это очень мило с его стороны, – ответил Бенсон. видимо обеспокоенный моим сообщением, но прекрасно владея собой. – Я об этом не подумал. Присутствие любопытных было бы очень нежелательно. Они, пожалуй, еще ворвутся и в дом, – сказал он точно про себя, а затем обратился ко мне: – Кто вы такой?

На секунду я смутился, но сейчас же ответил смело:

– Уайт часто берет меня в помощь. Если я вам нужен и вы хотите иметь сведения обо мне, напишите…

Он перебил меня:

– Вы считаете возможным удалить из моего дома всех непрошеных гостей? – спросил он, проницательно меня разглядывая.

– Я изо всех сил постараюсь, – сказал я.

– У всех приглашенных есть билеты, но контроль бессилен, если проберутся через решетку!

– Я поставлю людей вокруг решетки, – быстро предложил я, – и всякого постороннего отважу, если… – Тут я остановился, чувствуя, что малейшим неосторожным словом могу все испортить. – Если, – продолжал я, – вы меня уполномочите действовать в этом смысле.

– Пожалуйста, – сказал он и, взяв со стола карточку, прибавил: – Вот вам карточка для входа в сад. Действуйте, не возбуждая толков, следите за всяким, кто будет шляться вокруг дома, заглядывать в окна или стараться проникнуть через боковую дверь. У меня особые причины к тому, чтобы это распоряжение было исполнено. Если я останусь доволен порядком, я вас отблагодарю.

– Вы вполне можете на меня рассчитывать, – сказал я выразительно.

В эту минуту я увидел в зеркале, как молодой Бенсон заглядывает в дверь. Я раскланялся и вышел.

Как я и ожидал, у выхода ко мне подошел Гарри Бенсон.

– Я вас задержу на два слова, – сказал он вполголоса. – Джонс сказал мне, что вы посланы Уайтом. Не откажите сообщить мне, ради чего вы решились сегодня беспокоить отца.

Он говорил вкрадчивым тоном, и, если бы я сию минуту не видел его лица, когда он подслушивал у дверей, я, пожалуй, принял бы его за порядочного человека. Я ответил совершенно откровенно на его вопрос и предъявил ему входной билет.

– Вы хотите расставить караульных сегодня в саду?

Он, видимо, был не в духе.

– Да, конечно! – подтвердил я.

Он молча повел меня в соседнюю комнату, наполненную растениями.

– Мне кажется, – сказал он, – что ваше вмешательство неуместно и что вы совершенно напрасно обеспокоили моего отца. Если бы даже какой-нибудь любопытный и попал в сад, беда невелика. В дом он не попадет, да и не попытается даже попасть. Мне очень неприятно, что этому первому проявление гостеприимства придается какой-то враждебный оттенок. Если уже мой отец и принял ваши услуги, то я прошу вас ограничить свою деятельность и только тогда ее проявлять, когда это понадобится.

– Но ваш отец ждет от меня точного исполнения его распоряжения. Если бы я уступил вашему требованию, он был бы недоволен, и вполне основательно.

Бенсон посмотрел на меня испытующе. Мне показалось, что он сейчас сделает попытку подкупить меня, но я ошибся: он был хитрее, чем я думал.

– Ну хорошо, – согласился он, – если для вас желание моего отца закон, то исполняйте свою обязанность, но от меня помощи не ждите, если попадете в смешное положение благодаря какому-нибудь промаху!

С этими словами он ушел.

Я собирался сделать то же, но, услышав за собой легкие шаги, обернулся и увидел мисс Кэрри Бенсон.

Она казалась взволнованной и даже не старалась скрыть это от меня.

– Подождите минутку, – позвала она меня. – Мне сказал брат, кто вы. Не можете ли вы мне сказать, кто именно грозился, что влезет к нам в сад?

– Я не знаю их имен. Какие-нибудь буяны, которых вы вряд ли рады будете видеть среди ваших гостей.

– Я боюсь, что вы ошибаетесь: здесь нет таких людей. Мой отец нервен и мнителен, и вы напрасно его напугали.

Мне стало смешно от этого слова «напугали» при мысли о спокойном, твердом взгляде человека, которым он смог бы удержать в повиновении целый взбунтовавшийся полк.

– Вам, значит, не хотелось бы, чтобы мы караулили сад? – спросил я равнодушно.

– Я думаю, это будет лишним.

– Но я обязан исполнить желание вашего отца.

– Я знаю это. – Она очаровательно улыбнулась. – И вы прекрасно сделали, но мы с братом гораздо больше отца знакомы с тем, как общество к нам относится, и уверяем вас, что это лишнее. Такая мера вызовет толки, и подумайте только, как неприятно будет нашим гостям, если их вдруг задержит полицейский.

– Что же прикажете мне делать? – произнес я, притворяясь сдающимся.

– Взять эти деньги, – сказала она, краснея и подавая мне кошелек, – и не вмешиваться ни во что, пока вас не попросят.

Это было почти то же, что говорил ее брат. Цель, очевидно, у обоих была общая, и они оба одинаково хотели меня провести. Я взял кошелек, подержал его и, покачав головой, ответил:

– Это невозможно, сударыня, но если бы вам хотелось, чтобы я впустил беспрепятственно кого-нибудь по вашему указанию, я готов сделать это. Желание женщины для меня закон.

Она слегка покраснела, испытующе взглянула на меня и, колеблясь, сказала:

– Да, мне хотелось бы, чтобы вы оставили в покое одного нашего гостя. Он, вероятно, побудет сначала в саду, а затем уже войдет в дом.

Я поклонился и спросил у нее приметы этого гостя.

– Он такого же роста, как вы, и блондин.

Кивнув мне довольно высокомерно, она хотела уйти, но я удержал ее:

– Возьмите обратно ваш кошелек. За мои услуги наградит меня ваш отец, а от женщины я не принимаю наград, да еще за такие пустяки!

– Возьмите! – настаивала она. – Тогда я, по крайней мере, буду спокойна.

– Вы можете быть спокойны и без этого, – очень серьезно сказал я ей, отдавая кошелек.

Она мило кивнула мне головкой.

Я сел на лошадь и уехал. По дороге я соображал, не попал ли я в обыкновенную любовную историю и не имело ли свидание целью похищение дочки у чрезмерно строгого отца. К чему тогда все мои ухищрения? Я еще раз внимательно прочел письмо X. Y. Z. Теперь оно казалось мне просто любовным посланием. Молодые люди, вероятно, хотели застигнуть отца врасплох, в присутствии многих друзей. Они, быть может, были давно помолвлены и хотели огласить это. Меня удивляли только две вещи: пароль и слова молодого Бенсона: «Если это не удастся, то не по моей вине». Тут было что-то подозрительное, и мне хотелось это разгадать.

Я был заинтересован до такой степени, что забыл все на свете – даже своих фальшивомонетчиков – из-за тайны семейства Бенсон.