На ближайшей башне пробило одиннадцать, когда я добрался до дома банкира, Он опять сам открыл мне дверь.

– Мы вернулись, – быстро заговорил он, ведя меня в гостиную. – Ну что же, нашлись бриллианты?

Он смотрел на меня с лихорадочным напряжением.

– Нет, – сказал я тихо.

– Но ведь вы за ним следили, вы знаете, где он? А Алиса, почему она тоже ушла?

– Разве они не вернулись? – спросил я.

– Кто? Артур и Алиса? Нет, я их не видел.

– Ну, тогда они и не вернутся, – сказал я больше себе, чем ему.

– Они? – крикнул Ирвинг. – Почему вы их нераздельно называете «они»?

Я был избавлен от ответа сигналом Кингсфилда с улицы, возвещавшим, что Сеттон недалеко.

– Они уже идут, – обратился я к банкиру. – И так как они наверняка сообщат вам нечто важное, чего в присутствии постороннего они не захотят сделать, я скроюсь на время…

И я скрылся за портьеру, за которой, сверх моих ожиданий, не было дверей в соседнюю комнату, а лишь только ниша, наполненная разными этажерками с безделушками. Банкир не пробовал меня удерживать. Он был слишком поражен, увидев перед собой пасынка под руку с Алисой.

– Отец, – сказал молодой человек, – попроси сюда маму. Я должен ей сообщить кое-что прежде, чем я останусь в этом доме…

– Совершенно излишне беспокоить твою мать, – нервно перебил его Ирвинг. – Если бриллианты при тебе, отдай их мне, и об этом никогда больше речи не будет, даю тебе слово. Ведь я не жесток и понимаю и жалею молодежь…

Артур не дал ему договорить.

– Бриллианты? – нетерпеливо сказал он. – Я о них ничего не знаю. Я хочу поговорить с мамой совершенно о другом.

Банкир презрительно пожал плечами.

– О чем же? – возвысил он голос. – О том, что вы с Алисой друзья, что она видела, как ты выходил из комнаты твоей матери за несколько минут до того, как обнаружилась кража? Что ты святой, а она…

– Довольно!

Мог ли так крикнуть виновный? Невольно я отодвинул портьеру и взглянул. Подобно разгневанному богу, стоял Сеттон между отчимом и молодой женщиной. Ее щеки пылали, и она вся вдруг изменилась до неузнаваемости.

– Когда ты говоришь о ней, отец, то помни, что говоришь о моей жене! – гордо проговорил Артур и взял ее руку в свою.

Ирвинг медленно отступил. Это ошеломляющее сообщение, видимо, заставило его забыть о бриллиантах.

– Твоя жена? – повторил он, недоверчиво глядя на Алису.

Очевидно, эта мысль не укладывалась в его голове.

Пока он говорил, Артур бросился к полуотворенной двери, услышав шаги на лестнице.

– Прошу тебя, мама, зайди сюда! – позвал он и, быстро вернувшись к Алисе, взял ее за руку.

И так продолжали они стоять, пока на пороге не показалась величественная фигура его матери. Ее черты выражали безграничное удивление, но когда она заметила, кто был рядом с сыном, то вся вспыхнула гневом.

– Что это значит, Артур? – воскликнула она.

– Это значит, что я безмерно счастлив! – спокойно ответил он. – И, во всяком случае, впереди лучшая жизнь для меня и не такая унизительная для нее. Мы обвенчаны, мама, и я хочу…

Он вдруг остановился. При слове «обвенчаны», разрушавшем все ее честолюбивые замыслы, гордая женщина зашаталась и повалилась без чувств, прежде чем муж успел ее поддержать.

Ирвинг нагнулся, чтобы привести ее в чувство, и в этот момент у него вырвалось торжествующее восклицание.

При падении миссис Ирвинг воротник ее расстегнулся, и удивленные присутствующие увидели великолепное бриллиантовое ожерелье, сиявшее ослепительным блеском. Это, вероятно, и было то самое ожерелье, что мы так усердно искали.

Поистине это было самым удивительным сюрпризом всего этого вечера.

– Бриллианты, бриллианты! – шептал Ирвинг и, невзирая на беспомощное положение своей жены, сорвал ожерелье с ее шеи и перебирал его, разглядывая, точно не веря своей счастливой находке.

Артур и Алиса, тоже изумленные, посмотрели многозначительно друг на друга и принялись приводить в чувство мать.

Банкир спрятал ожерелье в карман и, не принимая участия в их хлопотах, стоял рядом и смотрел полусострадательно-полусердито на жену.

Она скоро пришла в себя, оправилась и провела рукой по лбу, как бы вспоминая о чем-то. Тут она заметила исчезновение ожерелья и сильно побледнела.

– Кто посмел… – пролепетала она, но, взглянув на мужа, замолкла и беспомощно опустилась в кресло.

– Если тебе понадобится твое ожерелье, Миллисент, – сказал резко Ирвинг, – то знай, что оно у меня. Что за странный каприз носить бриллианты спрятанными? А еще более странно, что ты забыла об этом и могла думать, что они украдены.

У этой высокомерной женщины не нашлось никакого ответа. Ее губы задрожали, и, удерживая слезы, она обратилась к сыну:

– Артур, чего я ни сделала бы для тебя, а ты так отблагодарил меня за все!

– Мама, – мягко произнес молодой человек, – разве мое старание начать новую жизнь не лучшая для тебя благодарность? Еще год назад я был позором для семьи, все меня презирали, а ты лишь снисходительно жалела. Теперь я могу всем прямо смотреть в глаза, я стал порядочным человеком – и все это благодаря моей милой жене. Разве все это не может смягчить ту боль, которую я, быть может, причиняю твоей гордости, но которая не может уязвить твоего сердца?

Другая мать сдалась бы перед этим аргументом. Но миссис Ирвинг эти примиряющие слова сына взорвали и вернули ей гордый тон.

– Ты думаешь? – холодно ответила она. – Тебе недостаточно было любви матери, чтобы вернуть тебя на истинный путь? Ты не оценил ни моих жертв, ни моих стараний спасти тебя от людского презрения! Нужна была эта авантюристка, эта горничная…

Молодой человек сделал шаг к матери.

– Мама! – Его глаза горели. – Алиса женщина и, что еще для тебя важнее, она моя жена и стоит на одной с тобой ступени в общественном положении. Вместо того чтобы сердиться, ты должна быть благодарна ангелу, который меня спас.

Это было не особенно умно, но какой же влюбленный бывает мудр?

Лицо миссис Ирвинг точно окаменело, и она ответила с дрожью в голосе, еле сдерживая гнев:

– Да, этот «ангел» погубил меня окончательно! Возвратит ли мне муж доверие, после того как я его обманула ради тебя?

– Ради меня? – повторил изумленный Артур.

– Конечно! – гневно разразилась она. – Ты мог играть моим сердцем, уязвлять мою гордость, жениться на моей горничной, а спросил ли ты себя, откуда твоя мать, чьей любви недостаточно было, чтобы исправить тебя, берет средства, чтобы платить за твои прежние грехи?

– Что ты называешь моими прежними грехами? – спросил он, заметно смущенный.

– Давно пора спросить меня об этом, – иронически сказала она и, оглянувшись на мужа, который внимательно слушал их, продолжала: – Подумал ли ты когда-нибудь, откуда я брала деньги, чтобы уплачивать твои парижские долги?

– Нет, – смущенно сознался он, – я думал, что эти деньги были твои, ты ведь богата!

– Даже если и так, но ведь не всегда и богатая женщина имеет в своем распоряжении сто тысяч франков. Однако я дала тебе их, и ты преспокойно их взял. Где, ты думаешь, я их взяла? Твой отчим подтвердит тебе, что не у него.

– Где же тогда? – заикаясь, спросил Артур. – Скажи мне!

В эту минуту между ними встал бледный как смерть Ирвинг.

– Ответь мне, Миллисент, – сказал он резко, – ты дала два года назад в Париже твоему негодному сыну сто тысяч франков?

Она молча кивнула.

– Это большая сумма, – продолжал он, – меня не удивляет, что ты не посмела у меня их просить. Я бы никогда не дал столько для него. Но меня удивляет, что ты нашла того, кто решился выбросить такую уйму денег за окно.

– Я ни у кого их не брала! – Она поникла головой, потом вдруг умоляюще взглянула на мужа и сказала с такой мягкостью, которой от нее нельзя было ожидать: – Вильям, у нас нет детей, и ты не знаешь, что это значит – любить своего ребенка. Знать, что мой сын в нужде и горе, и не помочь ему – было выше моих сил. Пожалей материнское сердце, Вильям!..

– Но деньги, откуда же ты взяла деньги? – горячо допрашивал он.

Вся пылающая, она не поднимала головы. Помолчав немного, она заговорила уже более твердым голосом:

– Вильям, зачем ты прислал сказать мне сегодня вечером, когда я одевалась, чтобы я надела свои бриллианты, а завтра дала бы тебе их на короткое время, чтобы показать ювелиру? Зачем ювелиру мое ожерелье?

Он покраснел.

– Незачем, конечно! Это была моя фантазия, я хотел знать его ценность.

– Разве ты этого не знаешь? – спросила она, пронизывая его взглядом.

– Только приблизительно!

Она молчала, но, видимо, боролась с собой.

– Ну, – сказал он, – ответишь ты мне на вопрос или нет?

– Мне кажется, было бы естественнее спросить, почему я, порядочная женщина, предпочла украсть собственное ожерелье, не желая отдать его в чужие руки на время.

– Нам незачем углубляться в этот вопрос, – уклончиво отвечал Ирвинг, – всякая женщина неохотно расстается со своими драгоценностями даже на несколько дней.

Она горько рассмеялась.

– Но разве женщина решится на преступление, разве допустит она вмешательство полиции, только чтобы не расставаться со своими бриллиантами? Нет, здесь должны быть другие побуждения, страх перед большим горем – потерей привязанности и уважения своего мужа…

Тут голос изменил ей.

– Миллисент, что ты сделала? – беспокойно заговорил Ирвинг. – Что за тайна скрывается за твоими словами?

– О, тайна невелика! Ты настаиваешь на своем желании показать ожерелье ювелиру?

– Да, я хочу знать его цену!

– Не делай этого!

– Почему?

– Потому что он рассмеется тебе в глаза. Камни фальшивые, там нет ни одного бриллианта, все стекло, одно стекло!

Ирвинг посмотрел на нее с недоверием, быстро вынул ожерелье из кармана и поднес его к свету.

Блеск камней, видимо, его успокоил.

– Ты смеешься надо мной, Миллисент! – рассердился он. – Посмотри, как они блестят и искрятся, это настоящие камни. Ты хочешь с помощью этой детской хитрости оставить их у себя, больше ничего!

– Клянусь тебе, они фальшивы. Я обменяла их в Париже у лучшего из фабрикантов поддельных камней. Иначе разве я решилась бы надевать их в обществе? За свои камни я получила сто тысяч франков.

Ирвинг казался совершенно подавленным этими словами.

– Миллисент, Миллисент, неужели это правда? – еле выговорил он и, тяжело дыша, оперся о камин.

– Да, правда!

Она, видимо, была удивлена его сильным волнением.

Затем она с гневом обратилась в своему сыну:

– Теперь ты знаешь, что я для тебя сделала. И еще больше: в то время, когда ты упивался улыбками какой-то Алисы Дадли, я должна была жить под вечным страхом, что все откроется и мне придется пережить то, что я сейчас пережила.

Молодой человек хотел ее прервать, но она жестом остановила его.

– Молчи! – со злобой крикнула она. – Между нами все кончено! Я потеряла сына, дай бог, чтобы я сохранила мужа.

Она робко взглянула на Ирвинга, точно ожидая слова прощения, но напрасно. Он уронил ожерелье на пол, схватился за ручку двери и, бросив на жену страшный взгляд, вышел вон.

Она глядела ему вслед с отчаянием.

– Вильям, Вильям! – вырвалось у нее жалобно и, забывая все на свете, кроме привязанности к мужу она готова была броситься за ним.

Но Артур удержал ее.

– Прежде чем уходить, мама, выслушай меня. Ты считала меня неблагодарным и равнодушным, но, верь мне, меня терзали долги. Я не подозревал, какую страшную жертву ты мне принесла, я думал, что деньги дал тебе отчим. Но и это меня удручало, и я провел много тяжелых часов, придумывая, как бы отдать этот долг. И чтобы доказать тебе, что мое раскаяние не было бесплодным и неискренним, я признаюсь тебе, где я проводил все свои вечера. Я работал как каторжник, чтобы добиться положения, которое позволило бы мне содержать жену, а излишек отдавать тебе. Когда я достигну этого положения, я не пощажу ни Алисы, ни себя, пока не выплачу тебе всего долга. Если я этого не сделаю, ты будешь вправе сказать, что между нами все порвано, но не теперь, когда я одушевлен стремлением сделаться достойным твоего уважения и любви.

Он говорил горячо и трогательно, но преграду, созданную между ним и матерью его внезапной женитьбой, нелегко было сразу разрушить. Миссис Ирвинг, сказав ему несколько холодных слов, ушла непримиренная. Я надеялся, что молодые люди последуют за ней и дадут мне возможность выйти из моей засады, но они остались и сделали меня невольным свидетелем их первой откровенной беседы.

Алиса, вид и манеры которой были неузнаваемы, схватила за руку своего мужа и любовно усадила его рядом с собой на диване.

– Артур, – ее нежный голос благотворно действовал на нервы после такой бурной сцены, – простишь ли ты меня хоть когда-нибудь?

– Проститя тебе, моя радость? – удивился он. – Да ведь в тебе все мое утешение, все мое счастье!

– Нет, я говорю о том, что я вышла за тебя замуж.

– Алиса! – Он сказал это с бесконечной нежностью, приподнял ее головку и серьезно посмотрел ей в глаза. – Ты теперь моя жена. У меня еще звучат в ушах слова священника, который нас венчал. Не омрачай сомнением первые часы, которые я провожу с тобой. Отдадимся радости этой блаженной минуты и будем думать только о том, что мы навеки вместе, какова бы ни была расплата за это.

– Я не об этом говорю, Артур, а о том, что я так неосторожно согласилась быть твоей женой, несмотря на мои прежние отговорки.

– И ты думаешь, что я этому не рад? – засмеялся он. – Когда ты мне прошептала: «Я готова, Артур, на то, чего ты так настойчиво требуешь, хоть сегодня, если хочешь», – у меня сердце чуть не разорвалось от радости.

– Ах, Артур, – вздохнула она и сильно покраснела, – каждое твое слово для меня укор. Я не могу на пороге нашего счастья скрыть от тебя правду, даже если бы я потеряла навсегда твою любовь. Я скажу тебе честно и прямо: я не вышла бы за тебя сегодня замуж, если бы не исчезновение бриллиантов твоей матери.

– Алиса! – укоризненно вырвалось у него.

Она не смела поднять на него глаза.

– Я знаю, я должна была тебе верить, – сказала она порывисто, – я не должна была допустить и мысли, что ты способен на такое дело, но ты простишь меня, когда узнаешь все. Я видела, как ты тихонько вошел в комнату твоей матери и так же тихо оттуда вышел, пряча что-то блестящее. Я, конечно, не обратила бы на это внимания, если бы вслед за этим не явилась твоя мать и, подойдя к камину, где стояли футляры, не бросилась бы к окну, чтобы поднять потом тревогу о пропавших бриллиантах. Я не могла себе представить, что она так быстро схватила ожерелье и спрятала его. Мне казалось, что она все это придумала, чтобы спасти кого-нибудь близкого, кто, по ее мнению, был виновен. Она, мать, знала ведь своего сына! Что же мне оставалось думать? Ты видишь, Артур, – кончила она вся в слезах, – виновата твоя мать, только она вселила в меня подозрение.

– Рассказать тебе, что ты видела? – сказал он, вынимая из бокового кармана гладкий золотой браслет с серебряными монетами. – Я увидел его на диване у мамы, и мне захотелось унести его, чтобы прижать к своим губам.

– Милый, да ведь это мой браслет!

Она опустила в смущении головку, чувствуя на себе грустный и серьезный взгляд. Не в силах снести этот взгляд, она умоляюще посмотрела в глаза мужа, ожидая упрека и гневного слова. Но он взял ее за руки и сказал:

– И, несмотря на это, ты согласилась быть моей женой?

Она вся покраснела и стала удивительно мила, когда отвечала ему просто:

– Я любила тебя, Артур, и слышала, что жена освобождается от свидетельства против мужа.

Он обнял ее с криком восторга.

Я никогда не видел такой счастливой пары. Они забыли обо всем окружающем, о тяжкой сцене между банкиром и женой, о гневе матери, обо всем.

Наконец они вышли из комнаты, и я мог выбраться из засады. Мне ничего не оставалось больше, как уйти поскорее, что я и сделал. Была полночь. Лавров я в свой венок не вплел этим делом, но обогатился новыми познаниями в области человековедения, что для моего ремесла тоже драгоценно.