В половине восьмого я уже был на своем посту. Незнакомец, которого я видел на почте и который ужинал в гостинице одновременно со мной (причем я опять обратил внимание на его нервность), вошел в сад почти вместе со мной и немедленно стал около юго-западной стены оранжереи. Как только я это увидел, я стал зорко наблюдать, чтобы через решетку с его стороны не появился ни один непрошеный гость. К девяти все общество собралось, и я мог на мгновение пробраться к условленному месту свидания.

Место было выбрано очень удобное – среди густого кустарника, куда совсем не проникал свет из ярко освещенного дома. Здесь не было и фонариков, висевших в других местах сада. Все в этом таинственном уголке благоприятствовало моему плану.

Я напряженно прислушивался к шуму приближавшихся шагов. Возле меня зашуршали кусты, и передо мной выросла мужская фигура, которая спросила тихо:

– Кто здесь?

Я молча выступил вперед.

– Готовы ли вы принять рукопожатие? – спросил тот же голос.

Я измененным голосом ответил:

– Я готов ко всему!

Тогда мне бросили плащ-домино на плечи.

– Завернитесь хорошенько, тут есть глаза не хуже рысьих. И слушайтесь моих указаний. Вам нельзя идти через главный ход, там вы должны будете снять маску и назвать себя. Воспользуйтесь балконной дверью – она открыта, и сторож подкуплен. Когда вы попадете в дом, смешайтесь с толпой и разговаривайте с теми, кто вам скажет пароль. Ровно в десять осмотритесь и, когда найдете черное домино, пойдите за ним вслед незаметно для других. Оно вам покажет закрытую дверь, открыв которую вы попадете в маленькую комнату, соседнюю с библиотекой. И еще вот что: если стакан, который вы заметите на столе, будет пахнуть вином, то, значит, ваш отец выпил свое питье на ночь и ушел спать. Если же в стакане будет белый порошок, то, значит, он придет еще в эту комнату, и вы получите давно желанную возможность поговорить с ним.

Сказав все это, он сунул мне в руки черную маску и исчез.

Несколько мгновений я стоял в оцепенении. Положение мое было далеко не завидное: я даже проклял свою затею вмешиваться в чужие семейные тайны… Первым моим побуждением было бросить домино и маску и скрыться, но меня удерживала какая-то тайная сила. По голосу я узнал в незнакомце Гарри Бенсона. Инструкции его были так странны, что, по-видимому, скрывали какую-то необычайную тайну. И это меня манило до того, что я очертя голову надел маску и отправился к дому с указанной мне Бенсоном стороны.

Балконная дверь была открыта настежь. Через нее видны были люди в причудливых костюмах и слышен был веселый говор. Я вошел в залу, стараясь держать себя совершенно непринужденно.

– Ого! – воскликнул около меня индеец в полном вооружении. Он был, кажется, удивлен моим костюмом, который действительно был довольно кричащим: из блестящего желтого шелка с фантастическими фигурами и арабесками.

«Едва ли я останусь незамеченным в таком костюме», – подумал я.

И действительно, ко мне уже подлетела маленькая пастушка и кокетливо защебетала:

– А, вот и ты, заблудшая овца из моего стада!

Но так как мне было не до нее, я кое-как ускользнул, сказав, что она ошибается и что я не овца, а волк в овечьей шкуре, и, пожалуй, еще ее съем. Она убежала со смехом, и я остался один, но ненадолго. Ко мне подошла маска, которую я давно заметил сидящей одиноко в углу залы. Она подошла и, схватив мою руку, отвела меня в сторону.

– Это ты, Ричард? – прошептала она. – Как я рада, что ты здесь. Я надеюсь, все теперь пойдет хорошо.

Я страшно смутился. Кто была эта дама? Что ей ответить? Я ограничился нежным пожатием руки.

Она продолжала:

– Милый Ричард, я так о тебе тосковала! Гарри очень хороший брат, но ведь ты был моим любимым товарищем. Отец будет опять так счастлив, если тебе удастся заставить его забыть прошлое!

Теперь я знал, что со мной была Кэрри Бенсон. Чтобы не выдать себя голосом, я лишь пожимал ее руку и нежно привлек ее к себе.

– Тебе Гарри все сказал, что нужно делать? – тихо спрашивала она. – Отец ни за что не хочет уступить и на целый день заперся у себя в комнате. Я еле выпросила у него позволение устроить этот бал. Я убедила его только одним доводом: ты побоишься прийти в дом, когда будет столько гостей. Я думаю, он сам не уверен в себе и боится, что свидание с тобой смягчит его сердце. С прошлого года у него гораздо меньше сил, я постоянно боюсь… – Она вздохнула и замолчала.

Эта забота об отце тронула меня. Забывая всякую осторожность и желая ее успокоить, я осмелился, конечно, едва слышно, спросить:

– И ты думаешь, он примирится со мной, когда увидит меня?

– Наверняка! Я даже знаю, что он по тебе тоскует. Если бы он тогда в гневе не поклялся, что никогда тебя больше не увидит, он давно бы позвал тебя. Гарри тоже думает, что примирение теперь возможно.

– А Гарри действительно желает моего примирения с отцом? – хватило у меня смелости спросить.

Она укоризненно прошептала:

– О, Ричард, как тебе не стыдно спрашивать? Разве бы он позвал тебя сегодня, если бы сам не жаждал тебя опять видеть среди нас? Ты сомневаешься в его хороших намерениях только потому, что вы никогда друг друга не понимали. Конечно, он горд и не умеет прощать, – быть может, оттого, что он сам никогда не сделал ничего дурного. Но братская любовь победила его гордость, он хочет забыть прошлое и видеть тебя опять в нашем доме. Ты столько выстрадал, мой бедный Ричард, так тяжко искупил свой грех!..

Я понял, что Ричард был виновен в каком-то проступке, и в этот момент мне захотелось быть этим преступником, чтобы обнять эту добрую сестрицу за ее милые слова. Не имея права это сделать, я все-таки не пропустил случая сказать ей:

– Ты ангел!

Я уже решил незаметно уйти и, отыскав незнакомца у оранжереи, отдать ему маску и домино и восстановить его в его правах, но это мне не удалось. Испанский гранд проскользнул между мной и Кэрри Бенсон и, став передо мной, сказал басом:

– Немногие люди достойны искреннего рукопожатия!

Слово «рукопожатие» дало мне понять, что идальго принимает меня за того, кем я в действительности не был. Положение опять запутывалось. Я совершенно не соображал, кто был этот новый друг. В крайнем смущении я мог ответить только:

– Да, это правда!

Но я не отвязался от него этими словами. Он взял меня под руку и с живостью, не идущей к его кастильской внешности, доверчиво сказал:

– Твой голос будит во мне всевозможные воспоминания, милый мой! Я ведь никогда не верил, что ты совершил то, в чем тебя обвиняют! Это на тебя не похоже. Быть может, теперь многое объяснится, чего мы прежде не понимали. Твоя гордость не позволяла тебе сказать, что ты не виновен, однако…

– Кто вы? – спросил я смело. – Чтобы говорить о таких вещах, я должен знать, кто передо мной!

– Как, ты не узнаешь своего старого дядю Ричарда? Я нарочно приехал из Холлоуэлла, потому что Кэрри написала, что ты делаешь последнюю попытку встретиться с отцом. Эдит тоже здесь. Бедная девочка! Она никогда не сомневалась в тебе, и если мое предположение основательно…

– Эдит! – прервал я его в ужасе от нового осложнения. – Где же она? – Безнадежным взглядом искал я это чудо женской верности.

Дядя Ричард понял мое волнение совершенно иначе.

– Знай, что она близко, мой дорогой, но нет смысла ее отыскивать. Ты все равно не узнаешь ее в маскарадном наряде. Если ты будешь вести себя спокойно, она потом к тебе придет.

– Ты прав, дорогой дядя, – сказал я, – лучше спокойно подождать. А пока сядем у оконной ниши. Скажи мне, какие были у тебя подозрения? Я чувствую, что пришло время вынести правду на свет божий, и кто, как не ты, мой всегдашний друг, в этом мне поможет?

– Это правда, ты во мне не ошибаешься. Ведь ты не сделал того, что о тебе говорят? Эдит утверждает, что не ты взял ценные бумаги из стола твоего отца!

Он испытующе посмотрел на меня, и я должен был ответить первое, что пришло мне в голову:

– Не спрашивай меня!

Мое волнение он принял совершенно естественно.

– Но, дорогой мой, я должен спросить, чтобы наконец узнать правду. Ты молчишь из великодушия, Ричард, но ведь всякому великодушию есть пределы.

Я решил воспользоваться минутой и узнать у него подробности этого дела. Я очень осторожно попросил его сообщить мне свои предположения. Он оглянулся по сторонам и шепнул:

– Имя Гарри в связи с этим делом. Я убежден, что все это дело его рук.

Я представился испуганным его заявлением и пролепетал:

– Ты думаешь?..

– Да, я думаю, что это сделал он, но что ты взял его грех на себя, зная, как горячо любит отец своего первенца и как он гордится им.

У меня невольно вырвался возглас удивления, но, чтобы не выйти из роли и не возбудить подозрения дяди Ричарда, я спросил его взволнованным голосом:

– Почему ты думаешь, что это непременно кто-нибудь из нас двоих? Скажи мне, что наводит тебя на эту мысль?

– Я знаю не больше, чем все остальные в семье… Ночью твой отец услышал шум в своем кабинете. Он тихо встал, но когда вошел в кабинет, то кто-то крадучись выходил из него в другую дверь и проскользнул к комнатам, где жил ты с братом. Изумленный и испуганный, он зажег лампу и увидел свое бюро взломанным, все в нем разбросанным, а ценные бумаги исчезнувшими. Он тотчас же бросился к вам. Твой брат спал крепким сном, а ты еще не ложился и, видимо, был взволнован. Ты знаешь, украденные бумаги нашлись в твоем столе. Отец обвинил тебя в воровстве, но ты молчал. Только потом ты стал отрицать свою виновность. Твоему отцу никогда не приходило в голову, что не ты совершил воровство. Я же никогда не считал тебя способным на такое дело, да и не похож ты был на преступника! Видно было, что ты покорно и с решимостью несешь свой крест. Но если бы не Эдит, которая непоколебимо в тебя верит, я никогда не подумал бы, что ты пожертвовал собой и допустил, чтобы тебя, как преступника, выгнали из дому!

– Отчего же ты теперь подозреваешь Гарри, а раньше этого не допускал? – спросил я.

– Во-первых, потому, что Эдит не скрывает своего отвращения к Гарри, да и отец, кажется, начинаете разочаровываться в его безупречности и добродетели. Если ты мне скажешь, что он виновен, я поверю тебе.

К нам приближалась стройная женская фигура в блестящем белом одеянии.

– Это Эдит, – сказал мне мой собеседник. – Она ищет желтое домино, под которым скрывается ее возлюбленный. Позвать ли ее или ты подождешь, пока она сама тебя найдет?

– Я подожду! – решительно сказал я и спрятался поглубже в нишу в надежде скрыться от девушки.

– Вот видишь, она теперь беседует со старым евреем, который, видимо, от нее в восторге. Не хочешь ли ты пройтись по зале, мой дорогой, и поглядеть на костюмы?

– Разговор между влюбленными редко интересен для третьего лица, – добавил я шутливо.

Он добродушно рассмеялся и сказал:

– Ты, пожалуй, прав, однако я не слышал еще от тебя, что…

– Через час я все тебе скажу. Как только я увижу отца и открою ему всю правду, я сейчас же тебя позову.

Мы расстались, крепко пожав друг другу руки.

«Ну, – подумал я, открывая окно, – теперь время настоящему Ричарду Бенсону выступить на сцену».

Я для него сделал то, чего бы сам он никогда не сделал: выслушал старого дядю и приподнял немного маску этого Тартюфа – Гарри. Но вести за него любовный разговор и предстать перед непримиримым отцом – этого заместитель сделать не может. Я перегнулся через подоконник и собирался уже прыгнуть, как взвилась ракета и я увидел, что расстояние до земли, по крайней мере, двенадцать футов. Я соображал, как бы мне незаметно скрыться, как вдруг позади меня нежный голосок прошептал:

– Ричард!

Обернувшись, я увидел особу в белом, на которую несколько минут назад указал мне дядя Ричард.

– Ты думал, что я не подойду, Ричард? – заговорила она ласково. – Это правда, мне едва удалось. Все меня кто-нибудь задерживал, а невыносимый Гарри следит за мной такими недоверчивыми глазами… Мне так хотелось с тобой поговорить…

Она вдруг вскрикнула: у ниши показался человек в черном домино, заглянул и исчез.

– Это Гарри! – прошептала Эдит.

Я сжал ее руку, чтобы не показаться ей неестественно холодным, – говорить я боялся.

– Я должна уйти, – сказала она со вздохом. – Как только ты поговоришь с отцом, я приду к тебе!

Я ее не удерживал, конечно, и теперь уже окончательно решил исчезнуть возможно скорее, но опять мое бегство не удалось: черное домино стояло предо мной и коснулось моего плеча.