По возвращении домой Стивен Гесс имел достаточно времени, чтобы обсудить все несчастные последствия сделанного им шага. Если полиция начнет осведомляться о его прошлом, ему нельзя будет скрыть свое настоящее имя. Он знал это очень хорошо, но решение его осталось неизменным. Когда на следующее утро в назначенный час явился Стенхоп, он уже нашел старика готовым следовать за ним. По дороге молодой человек обратил внимание на бледность своего спутника и его болезненный вид, но приписал это возрасту. Он не знал, что тот переживает все муки осужденного на смерть, идущего на эшафот.

Еще перед выходом из дома старик попросил Стенхопа, если возможно, избавить его от встречи с полковником Дирингом. По его словам, этот человек чересчур высокомерно обошелся с ним при посещении мастерской, и между ними произошел довольно резкий разговор. Нерасположение к Дирингу так в нем сильно, что он не желал бы от него никакой благодарности, наоборот, ему было бы приятнее, если бы тот совсем не узнал, кому обязан своим освобождением. В полиции, куда они вошли, был только какой-то господин очень приветливого вида и молчаливый писец, сидевший за своей конторкой. Гесс вздохнул свободно, робкое выражение исчезло с его лица, и он поднял голову и выпрямившись стоял перед инспектором, давая показания. Он рассказал всю историю совершенно в том виде, как и накануне. Так происходило дело и в действительности, поэтому никакой перекрестный допрос не мог сбить его. Таким образом, невиновность полковника была ясно доказана, и инспектор тотчас же отдал приказание привести арестованного, чтобы возвратить ему свободу.

Стенхоп видел, как вздрогнул в ужасе старый Гесс, и поспешил сказать инспектору, что тот свидетельствовал только в интересах истины и справедливости, но отказывается от всякой благодарности. Поэтому он просит отпустить его во избежание встречи с полковником, который обошелся с ним оскорбительно в его мастерской. С этого момента он враждебно относится к мистеру Дирингу и совсем не желал бы явиться перед ним в роли его благодетеля.

После того как Гесс на вопрос инспектора подтвердил свое странное желание, последний объяснил ему, что помешать опубликованию его имени нельзя, впрочем, он не будет принуждать свидетеля к встрече с полковником, раз это ему неприятно. Он может отдохнуть в небольшой комнате рядом, пока окончится предстоящий разговор с арестованным. Старик, конечно, тотчас же воспользовался предложенным ему убежищем. Стенхоп проводил его туда, потому что тот не очень твердо держался на ногах, и дружески прошептал:

– Не бойтесь! Как только он уйдет, я приду за вами. А пока отдохните, никто вам не помешает.

Войдя в комнату, полковник Диринг уже по виду присутствующих мог понять, что дело приняло благоприятный для него оборот.

На вопрос инспектора он ответил, что, когда раздался выстрел, он как раз проходил мимо дома, и если не упомянул об этом обстоятельстве раньше, то только потому, что его уверениям не придали бы ни малейшего значения.

– Вчера еще не было никого, кто бы свидетельствовал за вас, – раздался ответ, – сегодня такой человек нашелся.

Изумленный полковник оглянулся. Наконец его взгляд с выражением вопроса остановился на Стенхопе.

– Нет, я только уполномочен передать вам его показание, – объяснил тот. – В качестве свидетеля является человек, видевший вас в момент выстрела на улице.

– Я был уверен, что моя невиновность будет выяснена! – воскликнул полковник.

– Полковник Диринг, – начал инспектор, – при таком положении дел вам, конечно, нет никаких причин умалчивать, как произошло то, что вы вошли в дом Уайта в десять часов, а вышли в половине третьего. Так как вы не отрицаете, что между вами и покойным с давних пор существовала вражда, то не может быть, чтобы не было и достаточной причины вашего продолжительного пребывания под кровлей, где, во всяком случае, вас не считали желанным гостем. Как ради вас самих, так и ради мистера Уайта, для которого, разумеется, настоящий вопрос имеет громадное значение, не найдете ли вы возможным объяснить нам это странное обстоятельство?

Как только у Диринга явилась надежда на освобождение, к нему вернулась вся прежняя самоуверенность. Он принял свой обычный высокомерный вид и сказал снисходительным тоном:

– Я охотно дам вам желаемые сведения, раз поводов к подозрениям против меня больше не существует! Я раньше счел за лучшее молчать, каким образом случилось, что я просидел запертым четыре часа в спальне мистера Уайта, потому что мои объяснения могли показаться невероятными. Теперь ничто не мешает мне рассказать все. Подарок вашему знаменитому общественному деятелю в день свадьбы я поднес не ради любви к нему – нет, я всем сердцем ненавидел и презирал его. Но я не буду говорить о моих чувствах, они похоронены вместе с покойным, а к сыну его я не имею никакой вражды. Я вошел по парадной лестнице, и когда услышал на черной лестнице шаги возвращавшейся горничной, то без доклада неожиданно вошел к нему. Я хотел поразить его этой неожиданностью и испытал большое удовольствие, когда мне это удалось. Обернувшись, он увидел меня, наши взгляды встретились. Мне стало ясно, что он помнит обстоятельства, при которых произошло наше последнее свидание, и что счастье, которое ему сулил этот день, для него отравлено. Цель моя была достигнута! Я положил пистолет на стол и отошел. Уайт поднялся с места, он не смотрел на меня, но стоял между мной и дверью, к которой я направлялся. Я не спускал с него глаз и хотел удалиться через заднюю дверь. Но здесь вышло недоразумение – вместо прихожей я попал в спальню. Обе двери, как знает молодой человек, рядом. Заметив свою ошибку, я хотел ее исправить, но в это время ключ быстро повернулся в замке. Отступление было отрезано, я был в ловушке! Было ли это сделано с враждебным намерением или случайно, я тогда не мог решить. Шуметь в моем положении мне казалось неудобным, и я вооружился терпением, решив ждать того момента, когда мой противник выпустит меня. Сигар у меня было достаточно, и я начал курить одну за другой. Когда все же время показалось мне слишком долгим, я встал и, шагая из угла в угол по комнате, принялся рассматривать богатую обстановку. Я увидел сундук и открытый дорожный мешок, следовательно, мистер Уайт перед отъездом еще раз должен был войти в комнату. И я стал спокойно дожидаться этого момента. Наконец в половине третьего послышались быстрые шаги, и чья-то рука открыла дверь. Удивленное выражение лица вошедшего доказало мне, что я попал в заточение только по ошибке. Поэтому, не тратя слов, я удалился через рабочий кабинет. Когда я открывал дверь в прихожую, я еще раз взглянул на него. Он стоял на том же месте, держа в руках пистолет, который я принес ему утром. Никем не замеченный, спустился я с лестницы и вышел из дому. Как раз когда я проходил внизу под окнами, я услышал выстрел, но не вернулся. Я думаю, вы не станете меня за это обвинять.

Стенхоп отошел в сторону. Он думал, что полковник говорит правду, и должен был сдерживаться, чтобы не дать волю тому негодованию и отвращению, которое возбуждал в нем этот человек. Инспектор с большим интересом выслушал его длинный рассказ.

– Мне все-таки кажется странным, как вы могли перепутать двери, – сказал он. – Вы должны были тотчас же заметить, что вы не в прихожей.

– Не забудьте, что я отступал к дверям спиной, – возразил полковник со спокойным сознанием своего превосходства. – Вот, например, здесь две двери рядом, совершенно похожие друг на друга, как и там. Если я, смотря вам в глаза, захочу оставить эту комнату, то легко могу попасть не в ту дверь, в которую следует.

Чтобы наглядно подтвердить свои слова, Диринг, говоря это, действительно раскрыл дверь и, прежде чем инспектор успел помешать ему, вошел, пятясь задом, в маленькую комнату, служившую убежищем Стивену Гессу.

Невольный крик, раздавшийся позади полковника, заставил его изумленно оглянуться.

– А, – воскликнул он, – здесь кто-то есть!

Он близко подошел к старику, который, казалось, умирал от страха, и пытливо взглянул ему в лицо.

– Черты ваши мне знакомы, – продолжал он, – постойте, теперь я знаю, где я вас встречал – в прежней квартире Томаса Далтона, там ваша мастерская.

Стенхоп счел нужным вмешаться, вместе с ним подошел к полковнику и инспектор.

– Это тот свидетель, – сказал последний, – который видел вас на улице, когда раздался выстрел.

– В самом деле? – переспросил полковник, все ближе и ближе всматриваясь в глаза старика, пока наконец легкий крик удовлетворения не вырвался у него. Насмешливым тоном он заметил: – Да, конечно, я знаю этого человека.

Когда спустя некоторое время они оставили полицейский участок, полковник Диринг с равнодушно-спокойным видом нагнулся к старому гальванопластику. Он прошептал ему несколько слов, значение которых Гесс прекрасно понял.

– Назначьте, когда и где мы можем поговорить.

Ответ на этот вопрос звучал коротко и ясно:

– Завтра в три часа пополудни в моей мастерской.