Около трех часов дня Стивен Гесс встал со стула и подошел к длинному столу, стоявшему напротив, чтобы взять оттуда нужные инструменты. Вообще довольно мрачная комната в этот туманный день была еще темнее, чем всегда. Только у окна было немного светлее. Взгляд его блуждал по газетам, книгам и различным приборам, стоявшим на столе. Вдруг тусклые глаза старика засветились радостью, он протянул руку к лежавшей перед ним полураспустившейся белой розе.

– Мэри, – прошептал он, – это от нее. Она посылает мне знак, что ей хорошо и что она счастлива.

С восторгом вдыхал он запах цветка, сердце его забилось сильнее, и на глазах показались слезы, когда он прижал его к своим губам. Он недолго раздумывал, кто из его сегодняшних посетителей был вестником Мэри. Без сомнения, тот старый кучер, который принес посеребрить отделку сбруи. Поставив розу в стакан с водой, он поместил его на окно и пришел в радостное настроение при мысли, что план его удался и счастливое будущее дочери обеспечено. Хотя он снова принялся за работу, но сегодня она казалась ему тяжелой – его мысли были далеко, он желал, чтобы скорее прошел день и наступил час, когда можно было, как он это обыкновенно делал, отправиться за вечерней газетой в киоск на углу. Если Мэри действительно дала согласие Стенхопу Уайту, то, конечно, она позаботится, чтобы до него дошло объявление о помолвке, а это она могла сделать, только поместив извещение в газете.

Наконец настал желанный момент. Против обыкновения многочисленная толпа теснилась около газетного киоска. Должно быть, случилось что-нибудь выходящее из ряда вон, что все были так взволнованы. Но ему важно было только знать, имело ли это какое-нибудь отношение к Мэри или нет, до остального ему не было решительно никакого дела. Поскорее схватил он первый листок, который ему попался, и поспешил домой. Огонь в печке уже почти догорел, и в комнате стало холодно. Он отложил газету в сторону и подбросил в печку свежего угля. Когда он снова взял листок в руки, ему бросилось в глаза напечатанное большими буквами заглавие одного из столбцов. Он прочел:

«Полковник Диринг арестован как убийца Сэмюела Уайта, смерть которого до сих пор считали несчастной случайностью».

Смел ли он верить своим глазам или это был обман его разгоряченного воображения? Нет, это была действительность, это было написано черным по белому, а дальше шли подробности ареста и доказательства виновности арестованного. Он рассмеялся злобно-насмешливым хохотом и жадно нагнулся над листком, впиваясь глазами в каждую букву.

Он узнал, что обвинение было возбуждено Стенхопом и что присутствие обвиняемого на месте преступления в то время, когда раздался выстрел, было доказано, хотя арестованный упорно отрицал свою виновность, но признался, что уже много лет ненавидел покойного.

Старик не мог долее сдерживать своего страстного волнения.

– Пойман! – торжествовал он. – Пойман как лисица в капкан! Собственное безрассудство погубило его, и я свободен!

Снова углубился он в газету. Продолжение статьи:

«Полиция считает факт убийства вполне установленным. Арестованный держит себе непонятно. С момента задержания полковник Диринг выдвинул только одно требование: чтобы тотчас же было разыскано местопребывание некоего Томаса Далтона, на свидетельство которого он может сослаться. Как выяснилось, этот Далтон около четырех недель назад тайно покинул свою квартиру на Маркхем-сквер, № 6, и с тех пор никто его не видел».

Листок задрожал в руках читавшего.

– А, – воскликнул он, – это ему не удастся! Он надеется замешать меня в свое дело, но напрасно. Томаса Далтона больше нет, он исчез с лица земли. Даже для собственной дочери он уже не существует, а если о его существовании знает Бог, то Он никому этого не откроет. Вот час моего спасения! Все обстоятельства складываются на погибель моего смертельного врага и доказывают, что он виноват. Диринг погиб и не может больше вредить мне!

Словно опьяненный радостью, выкрикивал он эти слова и бросал торжествующий взгляд на занавеску, скрывавшую смертоносную машину. Потом он прочел дальнейший отчет, где был приведен весь материал, подавший повод к подозрениям против Диринга. Мало-помалу лицо его омрачалось и радостное выражение, делавшее его как бы более молодым, исчезло. Газета выскользнула из ослабевшей вдруг руки, и он устремил неподвижный взор на пол, словно оцепенев от ужаса. Спустя несколько мгновений он вскочил и быстрыми шагами стал ходить взад и вперед по мастерской. В душе его происходила жестокая борьба. Сначала слышались только отдельные восклицания, потом вырывались слова и целые фразы, он произносил их то шепотом, то со стоном, смотря по тому, какое чувство брало верх – отчаяние или надежда.

– Почему мне не воспользоваться спасением, раз оно представляется! К чему мне печалиться о человеке, смерть которого – мое освобождение! Если я буду молчать, судьба его свершится, ему неоткуда ждать помощи. В его прошлом и настоящем – все свидетельствует против него. Чем больше узнают его жизнь, тем больше оснований найдут произнести над ним приговор. Даже его железное самообладание и непобедимая сила воли не будут в состоянии освободить его из опутавшей его сети. Он отнял жизнь у выдающегося деятеля и поплатится за это. Пусть смерть Уайта произошла не так, как все думают, – это еще не причина для того, чтобы я вмешался в дело. Много лет строил я планы своего освобождения, работал, молился… Почему же мне не радоваться, когда оно настало! Да, я радуюсь, я заживу новой жизнью! Ужас и стыд не будут больше преследовать меня. Если этот человек уличен в преступлении и никто больше не будет вредить мне, я займу подобающее мне общественное положение и буду жить около моей милой Мэри. О, сбудется ли это?

Вопрос этот вырвался как крик тоски из его груди. Сбудется ли это? Он думал о том, как красива Мэри, сколько в ней невинности и чистоты, символом которой была белая роза, видневшаяся там, на окне. Ему приходили в голову мысли о предстоящем браке, который должен был дать ей высшее земное счастье, и мало-помалу страстный огонь угасал на его лице, пока оно наконец не стало серым и истомленным, как будто показывая, что и в сердце угасла последняя искра надежды.

– Мне достаточно только молчать, – простонал он, – и предоставить правосудию идти своим путем. Нет необходимости вмешиваться самому. Ведь я видел его здесь несколько дней назад на этом месте, играющим со смертью. Разве тогда я предостерег его хотя бы одним восклицанием? Теперь мое положение легче, гораздо легче, потому что я не буду присутствовать при том, как его постигнет злая участь. И все же у меня такое чувство, будто в моей груди все горит! Или это возмездие Божье? Ужели перст Его коснулся моего сердца?

Как отчаянно ни боролся он с собой, как ни убеждал себя не мешать исполнению того, о чем он мечтал долгие годы, – все было напрасно. Устав от борьбы, он понял, что не в силах противостоять могучему чувству, поднимавшемуся в его душе, – чувству долга. Но, может быть, есть еще выход, есть якорь спасения, за который он может ухватиться? Чего ему бояться? Разве он не Стивен Гесс? Ему нет никакого дела до ужасов, которые когда-то происходили в лагере золотоискателей в Калифорнии. Если даже Диринг не устоит перед искушением разоблачить эту страшную мрачную историю, разве это может повредить ему? Очевидно, все дело получило такой оборот по воле самого Провидения.

И все же какая-нибудь случайность могла выдать его. Что же делать? Неужели поставить на карту вновь открывавшуюся перед ним жизнь ради своего врага? Мэри, вероятно, ответила бы на этот вопрос утвердительно. Но Мэри ангел, а он – усталый, разбитый, старый человек.

Он долго раздумывал над этим, но все та же мысль не давала ему покоя, побуждала его действовать. Наконец он совершенно затих. Как во сне окинул он взором мастерскую, где проводил дни за работой, – все показалось ему таким чуждым и незначительным. Машинально он снял с гвоздя сюртук и шляпу и оделся, чтобы уйти из дому, потом взял белую розу и спрятал на груди. Погасив лампу, тихо открыл Стивен Гесс дверь и в темноте бесшумно вышел из дому.

С той минуты, как он взял в руки газетный листок, прошло не так уж много времени, но он казался постаревшим на целый десяток лет.