07 сентября 1940 год. Аэродром Биггин-Хилл, 15 миль к югу от Лондона, Англия.

Гашетки щёлкнули впустую.

Сергей нажал ещё раз — тишина. Восемь пулемётов «Спитфайра», ещё минуту назад поливавшие очередью «мессершмитт», замолчали разом, будто подавились последними патронами.

— Вот зараза, — выдохнул он в маску.

— Седьмой шестому, белый дым. Пустой. — Оболенский не узнал свой голос в наушниках.

— Группа, доложить о боекомплекте. Сбор к югу от доков, — голос Кокса в наушниках звучал рвано, сквозь треск помех.

Перекличка по радио принесла неутешительные новости. Стрелять могли только Хэнк, которого отправили прикрывать группу, и сам Кокс. Остальные уже либо добрались до белого дыма, либо сидели совсем пустыми, как Сергей.

Несколько секунд в эфире была тишина. Судя по интонации, Кокс ругался перед тем, как нажать тангенту.

— Контроль, это «Флот». Боезапас исчерпан. Выходим из боя.

Несколько секунд в эфире трещали помехи. Затем женский голос диспетчера наведения ответил удивительно спокойно — будто каждый день сажал приблудные эскадрильи с пустыми стволами:

— «Флот», вас поняли. Следуйте на Биггин-Хилл. Повторяю: Биггин-Хилл. Курс сто семьдесят пять, десять миль.

— Понял. Биггин-Хилл. Группа, курс сто семьдесят пять, — отозвался Кокс.

Сергей бросил взгляд налево. Один из «Спитфайров» шёл с небольшим креном, и на крыле темнела рваная дыра — осколок зенитки или пулемётная очередь, хрен разберёшь. Свой самолёт он пока не осматривал, но мотор тянул ровно, а приборы тоже, похоже, не врали.

Они довернули почти строго на юг.

Внизу проплывали лондонские доки — теперь уже не сверху, а чуть сбоку. Кое-где из зданий поднимался изрядный дым, но основной пожар оставался позади. Сергей успел заметить, что причалы у моста выглядят так, будто по ним прошёлся паровой каток — очень злой и очень тяжёлый.

До Биггин-Хилла оказалось и правда близко.

Десять миль — это минуты две лёту на крейсерской скорости. Они снизились до тысячи футов, когда впереди показалось поле. Обычное английское поле, облепленное с краёв ангарами и палатками. Травяная полоса, размеченная белыми полотнищами. На краю — обгоревший «Харрикейн» на брюхе и три грузовика.

Один за другим «Спитфайры» начали выпускать шасси. Сергей потянул рычаг на себя — колёса вышли с глухим стуком, и лампочка на приборной панели загорелась зелёным.

Кокс сел первым.

Пробежал по траве, подняв облако пыли, и, переваливаясь на неровностях, стал рулить к ангарам.

Сергей выровнял машину над самым торцом полосы, убрал газ и потянул ручку на себя. «Спитфайр» просел, колёса коснулись земли. Пара ударов — и самолёт побежал вперёд, подпрыгивая на мелких кочках. Он притормозил, когда до хвоста Кокса оставалось футов сто.

Мотор чихнул последний раз и заглох.

Сергей открыл фонарь и откинул бортовую часть.

В уши ударил запах — смесь сгоревшего масла, авиабензина и пыли. Где-то неподалёку завывала сирена, но не воздушная тревога — скорее, пожарная машина.

К самолётам уже бежали люди — чужие механики в промасленных комбинезонах, с красными от недосыпа лицами. Без лишних слов один запрыгнул на крыло и открыл капот мотора. Другой нырнул под крыло, к пулемётным отсекам.

— Патроны? — спросил парень, влезая на крыло. Ему было лет двадцать, не больше.

— Пустой, — подтвердил Сергей.

— Понял. Вылезайте, сэр.

Сергей отстегнул лямки и с трудом вылез из кабины — ноги затекли, спина болела от перегрузок. Когда он спрыгнул на траву, ноги слегка подкосились. Он опёрся о плоскость и глубоко вдохнул.

Кокс уже стоял рядом с хвостом своего «Спитфайра», снял шлем и вытирал лицо рукавом лётной куртки.

— Долго нас тут держать будут? — спросил Роже, подходя ближе.

— Сколько скажут, — Кокс посмотрел на техников, которые уже вскрыли пулемётные отсеки. — Минут пятнадцать, я думаю.

Один из механиков — пожилой, с прокуренными усами — обернулся на ходу:

— Если не будете дышать в спину, успеем и за десять. А будете мешать — самих ленты заряжать организуем.

Техники работали быстро, без лишних движений. Один тянул брезентовую петлю, протаскивая новую ленту в приёмник пулемёта. Другой проверял натяжение. Третий уже крутил заливную горловину бака — доливал бензин ручной помпой.

Сергей отошёл чуть в сторону, чтобы не путаться под ногами.

Он только сейчас заметил, как выглядит эта база.

Биггин-Хилл жил своей войной гораздо активнее их родного Портсмута.

На дальней стоянке всё ещё дымил обгоревший «Спитфайр». Судя по свежим колеям на траве, его притащили сюда совсем недавно. Рядом стоял грузовик с ящиками патронов, возле которого несколько механиков с таким видом таскали ленты, словно собирались лично выиграть войну до обеда.

Сергей проводил взглядом почерневшую машину.

Там, наверху, эти ребята, похоже, дрались с самого утра. Садились, заправлялись, набивали ленты и снова лезли в небо. Непонятно уже было, который это вылет за день. Он машинально посмотрел на часы и с некоторым удивлением обнаружил, что с момента посадки прошло всего восемь минут.

Восемь.

За это время в мирной жизни человек обычно успевал заказать чай и дождаться, пока тот немного остынет.

Здесь за восемь минут успевали заправить самолёт, зарядить восемь пулемётов, наскоро осмотреть повреждения и отправить пилота обратно навстречу Люфтваффе.

Из-под крыла его «Спитфайра» вылез усатый механик, вытер руки о ветошь и махнул рукой:

— Ваш готов. Ленты полные, ручник снял, стоп-кран отрегулировал. Запускайте.

— А где у него стоп-кран и ручник? — автоматически спросил Сергей, купившись на известную шутку.

Несколько секунд вокруг стояла тишина.

Потом ближайший механик согнулся пополам, а через мгновение уже вся стоянка радостно ржала так, будто немцы официально капитулировали и война закончилась прямо сейчас.

Усатый механик даже снял кепку и принялся вытирать глаза.

Сергей переводил взгляд с одного лица на другое, постепенно понимая, что только что вляпался во что-то очень британское.

Пока Сергей переваривал историю со стоп-краном, Кокс уже успел забраться в кабину. Фонарь был открыт, рука лежала на секторе газа.

— Группа, доложить готовность. Взлетаем.

Голоса начали отзываться один за другим.

Кроме Эрика, чей «Спитфайр» немцы превратили в предмет оживлённого интереса механиков, остальные были готовы снова лезть в драку.

Сергей застегнул ремни.

Мотор чихнул, кашлянул и уверенно зарокотал.

Впереди Кокс дал газ первым.

Его «Спитфайр» покатился по траве, быстро набрал скорость, оторвался от земли и круто полез вверх.

Сергей двинулся следом.

После взлёта он убрал шасси, потянул ручку на себя и повёл «Спитфайр» следом за Коксом, к горизонту, над которым по-прежнему поднимались столбы дыма.

Второй вылет начался точно так же, как и первый.

Они быстро набирали высоту над Кентом и снова шли на север по указаниям диспетчеров. Впереди по-прежнему висел дым, но теперь он поднимался уже не отдельными столбами, а целой тёмной полосой над Лондоном.

Однако за те пятнадцать — двадцать минут, что эскадрилья провела на земле, небо успело окончательно сойти с ума.

Одни немецкие группы уже уходили к проливу, другие только подходили к целям. Вокруг каждого строя бомбардировщиков кипела своя отдельная драка. Казалось, небо над Лондоном распалось на десятки самостоятельных воздушных боёв, которые то сливались друг с другом, то снова расходились в разные стороны.

Британские истребители пытались прорваться к «Хейнкелям» и «Юнкерсам», «мессершмитты» отгоняли их от бомбардировщиков, а в небе то и дело появлялись новые эскадрильи, которые сразу же втягивались в драку. Повреждённые самолёты, если могли, тянули домой, оставляя за собой дымные полосы, но на их место немедленно приходили новые.

Едва группа Кокса вышла к Темзе, как радио ожило.

— Флот, ваша цель на двенадцать часов и выше!

Сергей только успел поднять голову.

Над ними пронеслась четвёрка «мессершмиттов».

Кокс немедленно потянул ручку на себя.

— Группа, за мной!

После этого всё снова превратилось в привычный хаос.

Сначала он атаковал бомбардировщики. Потом прикрывал Кокса. Потом Кокс прикрывал его. Потом они оба прикрывали каких-то англичан. А ещё через несколько минут Сергей окончательно потерял понимание, кто именно кого атакует и прикрывает.

Несколько раз Сергей терял из виду собственную группу. Один раз они вытащили из-под атаки незнакомый «Харрикейн», который, уходя домой на дымящем моторе, качнул крыльями в знак благодарности. Другой раз сами едва не угодили под удар пары «мессеров», свалившихся сверху.

Сергей как раз заканчивал вираж, когда справа мелькнул знакомый силуэт «Спитфайра». На киле отчётливо белела четвёрка.

Паппи.

В следующую секунду к нему потянулись трассеры.

Сергей успел увидеть, как очередь прошлась по крылу и капоту. Из мотора брызнул дым.

— Четвёртый, у тебя хвост!..

Он сам понял бессмысленность крика раньше, чем договорил.

«Спитфайр» француза резко дёрнулся, попытался уйти в вираж, потом клюнул носом и начал заваливаться вниз, к Темзе.

Несколько секунд Сергей ещё видел белую четвёрку на киле.

Потом рядом с падающим самолётом раскрылся белый купол парашюта.

Когда Роже Пупар покидал свой подбитый «Спитфайр», он совершенно не планировал становиться достопримечательностью Лондона.

Сначала всё шло вполне прилично. Парашют раскрылся, земля приближалась без особой спешки, а сам француз уже начал подумывать, что сегодняшний день складывается значительно лучше предыдущих пяти минут.

Потом ветер решил принять участие в происходящем, и Роже благополучно пролетел мимо главной достопримечательности Лондона.

Огромные циферблаты Биг-Бена промелькнули совсем рядом. Здоровенные стрелки показывали без четверти восемь вечера. Эту картину он потом вспоминал ещё много лет. Не потому, что восхищался британской архитектурой, а потому, что в тот момент всерьёз опасался повиснуть на стрелках и навсегда остаться частью национального достояния.

Однако судьба решила, что это было бы слишком неинтересно.

Символ Британии остался позади и едва Роже успел подумать, что худшее уже кончилось, как один из бесчисленных каменных шпилей Вестминстерского дворца зацепил стропы парашюта и резко прервал его воздушную экскурсию над Лондоном.

Роже дёрнуло так, что лямки впились в плечи, а самого его с размаху приложило о какое-то каменное украшение.

Француз повис метрах в двадцати над водой, между небом и Темзой, слегка покачиваясь на ветру и начиная подозревать, что день складывается как-то неидеально.

Первой его заметила пожарная команда на Вестминстерском мосту.

— Немец! — уверенно завопил старший пожарный, показывая пальцем вверх.

— Почему немец? — удивился его напарник, привычным движением разворачивая тяжёлый брандспойт в сторону угрозы.

Старший посмотрел на дёргающегося на стропах лётчика недобрым взглядом и объяснил очевидные вещи:

— Нападение на парламент!

Логика показалась окружающим безупречной.

Роже удивлялся потом собственному везению. Пожарная машина стояла прямо на Вестминстерском мосту. Её мотор взвыл, насос загудел, шланг дёрнулся в руках расчёта, и через мгновение Роже ощутил бодрящую струю воды.

Француз, отплёвываясь от воды, немедленно высказал всё, что думает о британском гостеприимстве, местной пожарной службе, демократии и отдельных тупорылых представителях англосаксонской цивилизации.

Причём сделал это с таким вдохновением и таким чудовищным грассированием, что даже шум мотора не смог заглушить его выступление.

После первых трёх предложений пожарные начали подозревать ошибку и стали лучше целиться.

После следующих пяти окончательно уверились, что перед ними иностранец, и попытались подключить второй расчёт.

Однако сольное выступление француза так и не получило дальнейшего развития. Вторая струя ударила значительно удачнее первой.

Купол парашюта затрещал, ткань лопнула, стропы разлетелись в разные стороны.

И Роже немедленно отправился вниз.

Стоял прилив, и мутная вода Темзы лизала основание парламента, совершенно скрыв берег.

По пути Роже с размаху врезался лицом в каменного святого, украшавшего фасад парламента. Святой не пострадал.

После чего Паппи продолжил пикирование в Темзу.

Темза встретила француза с традиционным британским радушием.

Холодная вода сомкнулась над головой. Роже ушёл под поверхность почти целиком, наглотался мутной жижи, после чего отчаянно заработал руками и через несколько секунд вынырнул среди досок, щепок, какого-то мусора, нефтяных разводов и прочих достижений британского судоходства.

Первое, что он увидел, подняв голову, — несколько суровых лиц речной полиции, смотревших на него с борта патрульного катера.

— Немец! — уверенно проорал один из пожарных, перегнувшись через парапет.

— Точно немец, — уверенно сказал один из констеблей, глядя на синяк под глазом и затаскивая Роже через низкий борт патрульного катера.

Роже посмотрел на полицейских, набрал в грудь воздуха и вдохновенно проорал им в лицо самые обидные слова.

— Да чего с ним нянчиться, — здоровяк из лондонской полиции треснул Роже так, что отправил его в недалёкий полёт за борт.

Вопли прервались на несколько секунд, пока Роже не всплыл на поверхность.

Разом вспомнив весь арсенал Кокса, которым тот воспитывал личный состав, про козлов, полицейские жопы, британский флаг и некоторые особенности анатомии их командования, француз продолжил выступление с удвоенной энергией.

В какой-то момент он перешёл на ультразвуковое воздействие констеблей.

Полицейские начали переглядываться.

— Вообще-то похоже наш.

— Да уж, точно из Королевских ВВС. Столько ругательств подряд и ни одного повторения.

— Акцент странный. Может, валлиец?

— Наверняка. Я половину слов не понял.

— Я бы и вторую половину предпочёл не понимать.

— Да, — наконец согласился старший констебль. — Вроде наш.

После чего речная полиция второй раз за день вытащила француза из Темзы и на всякий случай надела на него наручники.

Для поддержания дружественных отношений между союзниками.

В целом Кокс был даже доволен.

Если не считать горящего Лондона, одного потерянного самолёта и того факта, что весь день кто-то настойчиво пытался его убить, день можно было считать вполне удачным.

Утром у него было шесть пилотов.

К вечеру тоже осталось шесть.

Для Битвы за Британию результат выглядел почти неприлично хорошим.

Самолёты чувствовали себя заметно хуже людей.

Из шести машин, поднимавшихся сегодня в воздух, нормально летать завтра могли от силы две. Остальные привезли домой столько пробоин, что механики некоторое время просто молча ходили вокруг них.

Роже вернули уже под утро. Мокрого, помятого, с двумя великолепными синяками под глазами и в наручниках.

Последнее обстоятельство особенно заинтересовало эскадрилью. Мнения слушателей разделились.

— Даже спрашивать боюсь про прожектора, — признался Сергей, с трудом сдерживая ухмылку.

— Это была диверсия, — мрачно сообщил Роже, — Отвратительная диверсия, как и всё британское. Долго рассказывать.

После этого француз потребовал сигарету, одеяло и попытался уснуть прямо за столом. По выражению лица француза было понятно, что рассказывать он собирается до самого завтрака.

Однако до завтрака дело так и не дошло.

Следующие несколько дней слились в одну сплошную карусель.

Много позже историки подсчитают, что немцы бомбили Лондон пятьдесят шесть дней из пятидесяти семи.

Для Лёхи эта статистика выглядела значительно проще. Когда он взлетал, в небе уже обычно были немцы.

Штаб эскадрильи, аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.

Вообще говоря, он жалел, что тогда сорвался.

Не потому, что изменил мнение.

И уж точно не потому, что Лили вдруг поумнела.

Просто крик редко помогает при общении со стихийными бедствиями.

Люфтваффе же придерживалось твёрдого мнения, что лётчикам Королевского флота не следует слишком увлекаться своей жизнью.

Появился горящий Лондон, десятки немецких самолётов и катастрофическая нехватка времени на всё, что не связано с попытками остаться в живых.

В результате несколько дней пролетели так быстро, что Лёха временами не мог вспомнить, какой сегодня вообще день недели.

А когда наконец появилась возможность спокойно подумать, выяснилось неприятное обстоятельство.

Он понятия не имел, где сейчас находится Лили и чем она занята.

И это почему-то беспокоило его значительно сильнее, чем хотелось бы.

— Вообще-то избавиться от Лили было бы удивительно легко, — тихо произнёс Лёха в окружавшее его одиночество.

Для этого не требовалось ни хитрых планов, ни рискованных операций, ни даже особых усилий. Достаточно было рассказать правду.

Чистую, незамутнённую правду.

О том, что юная мисс Кольтман путешествует по стране с документами весьма сомнительного происхождения, обладает крайне творческим отношением к собственному возрасту и регулярно демонстрирует удивительную интерпретацию законов Британской империи.

После этого события покатились бы сами собой.

Появились бы полицейские, австралийские чиновники и люди, которые очень любят составлять протоколы.

В результате Лили либо отправили бы обратно к родственникам, либо заперли в каком-нибудь учебном заведении с решётками на окнах и воспитательницами с розгами, где вероятность угона самолёта, кражи фотоаппарата или даже международного скандала была бы сведена к приемлемому минимуму.

Лёха никогда не рассматривал этот шаг.

Он даже пытался убедить себя, что дело в чувстве ответственности. Однако эта версия разваливалась первой.

Правда заключалась в другом.

Лили ему нравилась.

Не как женщина.

«Господи упаси», — Лёха суеверно перекрестился.

Лили напоминала ему стихийное бедствие, которое каким-то образом научилось разговаривать, подделывать документы и ловко управлять адмиралами.

Если говорить честно, Лёха давно перестал считать Лили чьей-то ещё проблемой.

Она раздражала его.

Часто. Иногда по нескольку раз в день.

Но где-то между постоянными неприятностями, безумными затеями и регулярными попытками свести его с ума рыжая незаметно превратилась в нечто среднее между младшей сестрой, стихийным бедствием и личной ответственностью.

И хуже всего было то, что разделить эти три понятия уже не представлялось возможным.

Каждый раз, когда Лёха начинал мысленно перечислять её художества, происходила странная вещь.

Он неожиданно понимал, что читает не обвинительное заключение на мисс Кольтман, а краткое содержание собственной биографии за последние несколько лет.

Возникало ощущение, что если власти действительно придут арестовывать Лили, то он, чего доброго, начнёт отстреливаться до последнего патрона.

На пару с леди Маргарет.

Бурное воображение немедленно нарисовало её светлость в балахоне, с миниганом в руках и пулемётной лентой через плечо. Надо признать, леди Маргарет выглядела значительно опаснее Шварценеггера.

Он вздохнул и, сочувствуя себе, двинул бровями, что означало — придётся писать письмо папаше Кольтману.