Середина сентября 1940 года. Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.

Выйдя из штабного корпуса, Лёха неожиданно обнаружил на плацу весьма подозрительную группу лётчиков.

Подозрительность заключалась в том, что большинство из них выглядело так, словно их только что согнали с какого-нибудь средиземноморского курорта.

Шорты. Рубашки с короткими рукавами. Тёмный средиземноморский загар. И лица людей, которым давно перевалило за двадцать пять, а то и за все тридцать. Некоторым — так весьма заметно.

На фоне юных героев Истребительного командования компания смотрелась как сборная ветеранов пабов. На их фоне истребители из ВВС выглядели бы почти школьниками.

Лёха присмотрелся внимательнее.

— Да чтоб вас…

Одного из пилотов он видел на Мальте среди авосечников, второго раздел в карты на авианосце, спасая Граббса от очередного финансового краха, а с третьим вообще отмечал торжественное разжалование в самые младшие лейтенанты в Гибралтаре.

Те тоже заметили Кокса и немедленно оживились.

— О! Коксик! Какими судьбами? Выглядишь хреново, будто снова утопил свой «Валрус»!

— И вам привет, бездельники, — не остался в долгу Лёха, улыбаясь знакомым.

— Тебя разжаловали из самых младших лейтенантов? Дай знать, в каком пабе состоится очередной банкет по этому поводу.

В этот момент дверь штаба распахнулась.

На крыльцо вышел коммандер Полшкуры и, по совместительству, комендант аэродрома Ли-он-Солент.

Разговоры несколько притихли.

Полшкуры некоторое время смотрел на строй, затем едко усмехнулся.

— Господа. Вы излишне оптимистично смотрите на британское лето.

Его взгляд скользнул по шортам, загорелым ногам и рубашкам с короткими рукавами.

— Надеюсь, вы уже достаточно деморализовали противника видом своих волосатых коленок и теперь готовы приступить к основной задаче.

По строю прокатились смешки.

Комендант дождался тишины.

— Вас всех выдернули сюда по одной причине. Британия в опасности.

Он посмотрел на строй.

— Настолько серьёзной опасности, что Адмиралтейство не побоялось и прислало вас. Наш стратегический резерв. И решило сделать из вас истребителей.

Строй дружно заржал.

Полшкуры, улыбаясь, дождался, пока смех утихнет.

— Поверьте, господа, моя первая реакция была точно такой же.

Он выдержал короткую паузу.

— Самолёты у нас скоро будут, а лётчиков нет.

Строй сразу посерьёзнел.

— Истребительное командование запросило помощь Флота. Поэтому в ближайшие дни вам предстоит временно забыть об авианосцах, морской воде и прочих радостях жизни на ваших тёплых курортах.

По строю снова прокатились смешки и недоверчивые переглядывания.

— Через три дня вы должны освоить «Спитфайр» и стать истребителями.

Смешки быстро затихли.

— Поэтому ближайшие несколько дней я буду следить, чтобы вы не испортили казённые самолёты. А чтобы вы не поубивали себя и друг друга, проследит…

Он сделал приглашающий жест рукой и повернулся к Лёхе.

— Раз уж мы докатились до подобных специалистов… Лейтенант-коммандер Кокс.

Теперь уже заулыбались даже те, кто секунду назад выглядел откровенно ошарашенным.

— Господи, тогда мы обречены.

По строю прокатилась новая волна смешков.

Лёха почувствовал, что ближайшие недели обещают быть крайне насыщенными.

Из инструкторов же на Ли-он-Солент остались только он с Роже. Остальной состав Лёхиной группы во главе с Эриком срочно отправили получать новые самолёты. Во Флоте прекрасно понимали, что новые «Спитфайры», оставленные без присмотра рядом с ВВС, уже через полчаса становятся «временно переданными».

Лёха выслушал эту новость, кивнул с видом человека, который всё понимает и даже одобряет, но внутри у него немедленно началось заседание протестного комитета.

Работы становилось больше, людей — меньше, и, самое главное, ему не светило увидеть тайное оружие Британской империи — девушек-перегонщиц из ATA.

Особенно Лёху интересовали блондинки. Одна, собственно.

Чисто с профессиональной точки зрения, разумеется.

Оставшиеся на Ли-он-Солент «Спитфайры» начали гонять так, что у механиков от одного вида этих машин дёргался глаз.

Днём на них учили летать прибывшее пополнение — людей взрослых, загорелых, уже успевших повидать море, авианосцы, мокрые палубы, посадки и взлёты, после которых обычный лётчик начинал относиться к твёрдой земле с неожиданной нежностью.

Теперь же их усаживали в «Спитфайры» и втолковывали главное: мало быть хорошим пилотом, надо стать истребителем. Видеть раньше, думать быстрее и бить первым.

Механики сбивались с ног.

Один «Спитфайр» ещё не успевал толком остыть после посадки, а его уже окружали люди, похожие на хирургов у операционного стола. Вместо белых халатов у них были замасленные комбинезоны, вместо скальпелей — гаечные ключи, а вместо молитвы — короткие британские выражения, которые в официальных документах, вероятно, проходили бы как «личный состав выразил сдержанное неудовольствие».

Второй уже ждал у полосы, готовый к взлёту.

В один из учебных вылетов Роже с тридцатидвухлетним усатым лейтенантом Юджином Смитом с авианосца перехватили немецкий разведчик.

Лейтенант оказался человеком немолодым и рассудительным не только по документам. В воздухе он не суетясь, без всяких сомнений зашёл «Юнкерсу» снизу-сзади с самыми недобрыми намерениями. Спокойно выровнял «Спитфайр» метрах в ста от хвоста и, не обращая особого внимания на попытки стрелков испортить ему настроение, дал трёхсекундную очередь из пушек, пока гашетки не щёлкнули впустую.

Этого хватило. У разведчика разнесло двигатель, из крыла рванул огонь, занялись баки, и немецкая машина сразу потеряла всё своё любопытство к английскому побережью.

— Вот это я понимаю — война, — рассказывал в восторге бывший авосечник, уже после приземления. — Ни тебе зениток линкора впереди, ни торпеды под задницей.

Экипаж «Юнкерса» тоже оказался людьми здравыми. Строить из себя героев, таранить линкоры, умирать за фюрера и вообще изображать подвиги в горящем самолёте они не стали. Люки открылись один за другим, в небе распустились парашюты, и дальше война временно перешла в раздел метеорологии.

Одного немца унесло в море, где им занялись уже береговая охрана и холодная вода. Остальных разбросало по побережью. Зато пилота ветер принёс прямо на аэродром Ли-он-Солент, в район дальней учебной стоянки.

Для аэродрома, который и без того жил в состоянии умеренного дурдома, это было, конечно, очень кстати.

У дальней же учебной стоянки было тихо, солнечно и почти мирно, если не считать Лили Кольтман, которая сидела на бочке и точила обиду на учебную часть и британскую бюрократию.

Курсант Кольтман была зла.

Не просто недовольна, не слегка обижена, а именно очень и очень зла.

Её отловили!

— Бюрократы проклятые! — плевалась она, полируя ноготь найденным тут же куском пемзы. — Ни шагу без бумажки не сделают!

По бумагам учебной эскадрильи Лили должна была летать на Miles Master по понедельникам, средам и пятницам. По бумагам учебной части — на Swordfish по вторникам, средам и субботам.

В среду обе инстанции проявляли редкое единство взглядов: каждая была твёрдо уверена, что именно её самолёт важнее, а курсант Кольтман, видимо, при достаточной дисциплине и правильной организации сама догадается, как размножиться по расписанию. Вопрос, каким именно образом Лили летает по четвергам, в бумагах оставался не раскрыт. Сама она лишь загадочно улыбалась.

По воскресеньям она, как выяснилось отдельно, числилась волонтёром на Tiger Moth для помощи отстающим курсантам, что на практике означало, что она летала вместо отстающих, потому что после первой же помощи от Лили отстающие начинали с неожиданной теплотой относиться к земле и много думать о смысле жизни.

В итоге Лили успела выбрать положенные курсантам часы на несколько месяцев вперёд, после чего начальство ужаснулось и запретило летать именно ей.

Порядок, как обычно, восторжествовал над здравым смыслом.

И теперь Лили сидела на бочке у дальней учебной стоянки, задрав голову к солнцу и жмурясь с таким видом, будто вся учебная часть и вся британская бюрократия наконец-то получили заслуженное наказание и были исключены из её поля зрения.

Она почти успела успокоиться.

Почти.

И тут в это самое поле зрения медленно вплыл парашют.

Лили сперва решила, что ей показалось. Потом она прищурилась сильнее, подняла ладонь козырьком и увидела под белым куполом болтающуюся тёмную фигурку.

Фигурка явно снижалась прямо к ней в объятия.

Лили перестала жмуриться и широко распахнула свои зелёновато-голубые глаза.

Потом повернула голову к пожарному щиту, посмотрела на лопату и улыбнулась — день у кого-то сейчас окончательно испортится.

Скука кончилась мгновенно.

Обер-лейтенант Курт Вайс был одним из лучших пилотов своей разведывательной эскадрильи и до этого дня считал себя человеком, вполне подготовленным к войне.

Он умел пользоваться парашютом, знал, как вести себя при вынужденной посадке, хорошо стрелял и в случае неприятностей рассчитывал добраться до берега, дождаться своих и быть эвакуированным службой спасения.

Плен, допрос и колючая проволока в список его жизненных интересов не входили.

Вайса протащило ветром над дальней стоянкой с учебными самолётами, приложило о траву за бочками с песком, завернуло в стропы и поставило перед выбором: сдаться немедленно или попробовать добежать до кустов. Немец выбрал кусты и рванул что было сил, на бегу вытащив свой «Вальтер». Как ему казалось, в кустах было больше надежды.

Он ошибся.

— Ага! Попался! — радостно взвизгнула Лили и рванула следом.

Вайс успел сделать несколько десятков шагов, когда за спиной у него раздалось:

— С-С-С-У-У-У-КА-А-А-А!

Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как обшарпанная пожарная лопата стремительно увеличивается в размерах и летит ему прямо в шлемофон.

Хрясть!

Вайс сел на траву, моргнул и на несколько секунд потерял интерес к побегу.

В учебных инструкциях ничего не говорилось о рыжей австралийке с пожарным инвентарём. Это явно был досадный пробел немецкой военной науки.

Даже человеку, совершенно не знающему английского, становилось ясно: переговоры начались неудачно и закончиться могут ещё хуже.

— Ганс! Руки вверх! Хенде хох! — вопила Лили, размахивая лопатой так убедительно, что смысл её слов не имел особого значения.

Лили быстро оглядела немца, подобрала выпавший «Вальтер», и, немного подумав, для надёжности снова отоварила Вайса лопатой по шлемофону.

Плашмя. Аккуратно. Почти гуманно.

— Повезло тебе, скотина! — сообщила она. — Я свой гаечный ключ в казарме оставила!

Некоторое время Вайс мотал головой, затем по команде укротительницы тигров с трудом сел, потом встал, немного шатаясь, и поднял руки.

Это было умное решение. Возможно, самое умное за весь день.

Теперь обер-лейтенант Вайс стоял с поднятыми руками и старался не дышать слишком заметно.

После горящего «Юнкерса», парашюта, английского ветра и посадки на чужой аэродром он пришёл к выводу, что это всё полная ерунда. Самым страшным оружием Британской империи является молодая женщина с пожарной лопатой.

Лили же стояла перед ним, широко расставив ноги, с лопатой наперевес, словно этот немец был её личным трофеем и делиться им она не собиралась.

Вдали уже слышался топот. К месту посадки бежали люди.

Первым появился караул. Сержант, возглавлявший группу, ещё на бегу заметил парашют, немецкий комбинезон и поднятые руки пленного, после чего радостно заорал:

— Немец! Берём его!

Лили мгновенно шагнула вперёд и заслонила пленного собой, выставив лопату вперёд.

Караул затормозил так резко, словно перед ним внезапно вырос кирпичный забор.

— Мисс, отойдите в сторону.

— Идите в ж***у! Халявщики! Это мой пленный! Я его в штаб сдам, мне за него лишние часы полётов нарисуют!

Сержант аж вздрогнул. Видно было, что за годы службы он слышал разные объяснения, но обмен военнопленного на учебные часы в них до сих пор не входил.

— Мисс, он военнопленный! Его нельзя менять на лётную практику.

— Это вы просто плохо просили. Смотрите какой представительный! — Лили отвесила немцу пинка, — Ну ты, кишка полудохлая, выпрямись, кому говорят! Точно часов десять выпросить можно.

Караул сперва пытался переубедить её вежливо. Потом уже не очень вежливо. Потом кто-то, окончательно потеряв терпение и здравый смысл, сделал шаг вперёд и попытался обойти Лили сбоку.

Это была ошибка.

Рыжую фурию, конечно, теоретически можно было застрелить. Наверное. Толпой и с изрядным риском для жизни. Но просто так победить вооружённую штыковой лопатой женщину — невозможно.

Лопата мелькала коротко и убедительно.

Караул отделался легко. Несколько шишек, пара синяков, сильно помятое достоинство и полное понимание того, что немецкий лётчик сейчас является не столько пленным Короны, сколько спорным имуществом мисс Кольтман.

Вайс, всё это время стоявший с поднятыми руками, сделал для себя ещё один важный вывод: в Англии надо очень внимательно выбирать, кому именно сдаваться.

Через десять минут к караулке двинулась странная процессия: впереди шёл караульный с карабином, за ним осторожно плёлся Вайс, следом шагала Лили с лопатой наперевес, а караул замыкал шествие полукругом, так и не разобравшись, кого именно он конвоирует — пленного, курсантку Кольтман или полное служебное унижение.

На следующий день история, разумеется, добралась до бумаг.

В устном виде она уже успела пройти по аэродрому несколько раз, обрасти подробностями, потерять часть здравого смысла и приобрести вид законченной военной легенды.

К обеду в одной версии Лили взяла в плен немецкого диверсанта. К чаю уже два немецких пилота горько рыдали после встречи с женщиной из Австралии. К ужину весь экипаж «Юнкерса» бодро маршировал у бочек с песком, пел «Боже, храни короля» и ждал караул как спасителей.

Бумаги выглядели скромнее, но тоже не без достоинств.

Лили в жутких каракулях сообщала, что, действуя согласно обстановке, задержала вражеского лётчика подручными средствами, обеспечила его охрану до прибытия караула и предотвратила возможное бегство. Удар по шлемофону очень аккуратно превратился в «предупредительную меру».

Немецкий пилот убеждал, что добровольно сдался британским властям и вообще он стал убеждённым пацифистом. При виде Лили он мелко трясся и начинал заикаться.

Полшкуры прочитал все бумаги, некоторое время молчал, потом аккуратно сложил их в папку и сказал, что происшествие следует считать удачным. Пленный захвачен целым. Аэродром не повреждён. Пожарная лопата после применения нуждается только в лёгкой чистке.

В приказе по аэродрому появилось сухое:

Мисс Кольтман проявила похвальную инициативу при задержании вражеского лётчика до прибытия караула. Наградить двадцатью часами усиленной лётной подготовки.

Ниже, уже карандашом, чей-то аккуратный почерк добавил:

Метод к распространению не рекомендовать.

Медали Лили не дали. Зато ей долго и официально трясли руку перед строем. И неофициально попросили впредь не развивать собственную тактику обращения с военнопленными — на вас лопат не напасёшься — без предварительного согласования с командованием.

Лили выслушала это с видом человека, которого несправедливо лишили заслуженного признания.

— То есть если бы он убежал, виновата была бы я, а раз я его поймала, то метод не рекомендован? Считайте, что вам повезло и вы легко отделались всего двадцатью часами!

— Именно, мисс Кольтман, — усмехнулся Полшкуры. — Вы начинаете лучше понимать военную службу.

Про «Вальтер» в документах почему-то не оказалось ни строчки.

Лёха обо всём этом узнал уже потом, причём сразу в нескольких несовместимых вариантах, потому что само героическое пленение проспал самым бесстыжим образом, заранее отсыпаясь в интересах боевой готовности.

Пока Лили улучшала показатели борьбы с врагами при помощи лопаты, он бессовестно храпел, и когда его наконец растолкали, мир уже успел снова стать простым и неприятным: темнота, полоса, «Спитфайр» и немецкие самолёты где-то высоко впереди.

За бронестеклом стояла густая чёрная муть. Не небо, а закрытый колпак для учебной пытки, только вместо инструктора за спиной маячило флотское командование и уверенно ждало результата.

«Наступила ночь, и в стране дураков начался рабочий день», — подумал Лёха, вглядываясь в приборы. «Угораздило тебя, Хренов, загреметь во флот. Карма, что ли, такая? Вон RAF в Тангмере, небось, спокойно дрыхнет. А флот, как всегда, нашёл себе развлечение даже по ночам».

После нескольких крупных дневных налётов, за которые Люфтваффе заплатили самолётами и экипажами, немцы всё охотнее стали приходить ночью. «Юнкерсы» и «Хейнкели» шли без истребительного прикрытия, чаще группами, держась за ведущую машину, чей штурман должен был вывести остальных к Лондону в темноте, тумане и облаках.

А британцы, недолго подумав, решили выжать пользу из всего, что ещё могло летать. Так пара флотских «Спитфайров» без радара и особой надежды вдруг стала ночными охотниками.

Лёха летал по очереди с Роже, чтобы хоть как-то высыпаться. Диспетчер видел отметки на экране, слышал ответ «свой» от истребителя и бубнил в наушники курс, высоту и расстояние.

Точность у наведения была такая, что немец считался где-то впереди, высота — примерно той, а всё остальное британское командование великодушно предоставляло пилоту для творческого поиска.

— «Флот», контроль. Курс сто восемьдесят. Удаление двадцать. Высота до трёх тысяч.

«Плюс-минус пара километров», — мрачно подумал Лёха и повернул машину.

Ночь над морем раскрылась звёздами. Внизу они отражались в воде, наверху висели в небе, и на несколько секунд возникло странное ощущение, будто «Спитфайр» летит не над Ла-Маншем, а прямо сквозь холодную, чёрную Вселенную.

Красота была обманчивая, вражеская. Она лезла в глаза и мешала видеть, что ночь не была пустой: она просто хорошо прятала всё лишнее, в том числе, что кралось с бомбами к Лондону.

Лёха загляделся и едва не прозевал, как «Спитфайр» начал валиться на крыло. Он чертыхнулся, поймал машину, вывел её в горизонт по приборам и снова вцепился глазами в ночь.

Приборы тускло мерцали. Оранжевое кольцо прицела висело перед глазами, как насмешка. Без авиагоризонта в такой темноте было трудно понять, что делает самолёт: летит прямо, ползёт вверх, клюёт носом или уже собирается аккуратно утопить пилота в английском море.

— Эй вы, зелёные засранцы, — пробормотал Лёха, вспомнив своих невидимых попутчиков. — Включайте ночное зрение. Очень надо.

И почти сразу выше и левее на фоне звёзд что-то дрогнуло. Не огонь, не вспышка, не облако. Просто мелькнула излишне правильная темнота, угловатая и чужая.

Лёха осторожно положил «Спитфайр» на крыло.

Тёмный треугольник мелькнул снова.

— Ага, — сказал Лёха тихо. — Вот и экспонаты в наш планетарий завезли.

Он плавно двинул газ вперёд, и «Спитфайр» с радостной готовностью пошёл в набор, словно всю ночь только и ждал, когда ему наконец разрешат заняться любимым делом.