07 сентября 1940 года. Небо над Лондонскими доками, Англия.

— Командир третьему, нас атакуют!..

Оболенский завертел головой и почти сразу увидел их. Слева и чуть выше крутилась пара «Спитфайров» и сразу несколько «мессершмиттов». Немцев было заметно больше, и, судя по тому, как быстро клубок самолётов резво двигался во все стороны, разговор там шёл исключительно на языке пулемётных очередей.

— Седьмой, наши выше слева!

Кокс довернул машину, и оба «Спитфайра» помчались навстречу свалке.

— Третий, заходите на нас. Отсечём немцев.

Последние слова утонули в треске эфира.

Сергей неожиданно обнаружил, что решение проблемы уже нашло их само. Прямо в лоб ему нёсся британский «Спитфайр», а следом за ним, намертво вцепившись в хвост, висел «мессершмитт».

Расстояние между двумя парами сокращалось с такой скоростью, что мозг категорически отказывался участвовать в происходящем.

Уже различались кресты на крыльях. Ещё через мгновение стали видны жёлтые носы немецких машин.

Сергей вдруг почувствовал крайне неприятное желание оказаться где-нибудь в другом месте.

Организм немедленно сообщил владельцу крайне важную информацию. Организму происходящее совсем не нравилось.

В учебниках обычно писали про мужество, хладнокровие и решительность истребителя в бою.

Учебники бессовестно врали.

Немец впереди почему-то совершенно не собирался отворачивать.

Он рос в прицеле с пугающей быстротой. Сергей уже видел фонарь кабины, очертания головы пилота и даже поймал себя на совершенно идиотской мысли, что сейчас сможет разглядеть выражение лица этого человека.

Самое неприятное заключалось в том, что немец, вероятно, испытывал те же самые чувства, но не отворачивал.

И тоже продолжал лететь прямо вперёд.

Палец сам лёг на гашетку.

— Козлы поганые, — благовоспитанный потомок русских эмигрантов внезапно проорал недавно разученное с Коксом выражение.

Восемь пулемётов ударили одновременно, выбрасывая вперёд длинные цепочки трасс. Навстречу немедленно потянулись немецкие очереди.

На короткое мгновение пространство между самолётами превратилось в сплошную мешанину из свинца, огня и желания немедленно оказаться где-нибудь ещё.

Потом кто-то всё-таки не выдержал.

Немецкая машина скользнула в сторону одновременно с британским «Спитфайром».

Сергей рванул ручку следом за ведущим и увидел серый фюзеляж так близко, что казалось: протяни руку — и коснёшься крыла.

Мелькнул жёлтый капот.

Чёрный крест.

Испуганное лицо за стеклом.

Совсем молодое лицо.

И точно такое же ошарашенное, каким сейчас, наверное, было его собственное.

И всё исчезло.

Самолёты разлетелись в разные стороны, а Сергей вдруг понял, что всё это время сидел с намертво стиснутыми зубами.

— Чёртовы психи, — пробормотал он, сам не понимая, имеет в виду Кокса или немецкого пилота.

Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Сергей заставил себя разжать зубы, сделал вдох и только теперь рискнул оглядеться по сторонам.

И тут же забыл не только слова будущего доклада, но и большую часть заготовленных ругательств.

Под ними несколькими волнами тянулись «Хейнкели». Даже с этой высоты были хорошо видны их характерные овальные крылья и стеклянные носы, поблёскивавшие в солнечном свете. Коробки бомбардировщиков двигались к Лондону спокойно и уверенно, сохраняя строй с таким невозмутимым видом, словно происходящее вокруг их совершенно не касалось.

Вся драка наверху, все виражи, пикирования, очереди и горящие самолёты существовали лишь потому, что десятки немецких бомбардировщиков сейчас спокойно шли к Лондону.

— Группа! Атака бомберов! — прохрипел в рации Кокс, пользуясь передышкой в активности «мессеров» и разворачивая свой самолёт.

Эфир немедленно ожил.

— Мерде… Отрываемся, Кокс… — Даже в разгар воздушного боя француз ухитрялся произносить английские слова с непередаваемым прононсом. — Восьмой, переворотом вниз.

— Принял, — спокойно ответил Хэнк тоном человека, которому предложили ещё чашку чая.

— Третий, приём! Второй, третий! — Кокс продолжил вызывать пару Эрика и Пш-Пш.

В ответ донеслись только треск помех и обрывки чужих переговоров.

— … сижу у него на хвосте… зажали…

— … вижу ещё пару выше…

— … осторожно справа!..

— … не могу оторваться…

Кто именно говорил, разобрать было невозможно. Ответ утонул в треске помех.

Где-то слева мелькнула пара «Спитфайров», пристраиваясь к ним с командиром. Кокс уже опустил нос своей машины, направляя её к бомбардировщикам.

— Шестой, держись ближе, — раздался голос Кокса.

— Куда уж ближе? Я и так начинаю различать выражения лиц твоих родственников, — буркнул Сергей, благоразумно не нажимая на тангенту.

«Спитфайр» пошёл вниз, и Сергей немедленно почувствовал, как желудок выразил решительное несогласие с таким планом полёта. Высотомер ожил и принялся стремительно отсчитывать футы, а девятка «Хейнкелей» начала расти прямо на глазах, быстро превращаясь из далёких силуэтов во вполне различимые самолёты, на которых уже можно было разглядеть отдельные двигатели, кабины и кресты на крыльях.

Они заходили спереди и сверху, маскируясь в садящемся солнце и искренне желая прожить как можно дольше.

Немцы тоже заметили гостей. Навстречу потянулись трассы. Потом сразу десятки.

— Кажется, нас заметили, — сам не ожидая от себя, Сергей нажал тангенту и сообщил личные мысли в окружающее пространство.

— Молодец. Наблюдательный ты наш. Полезное качество для лётчика, — перебивая шум помех, влез язвительный голос Роже.

— Роже, заткнись! Один заход на «Хейнкели» и выходим разворотом наверх. — В горячке боя Кокс сбился с позывных.

Расстояние до ближайшей девятки сокращалось с пугающей быстротой.

Теперь были видны стрелки в прозрачных носах самолётов, вспышки пулемётов и отдельные трассы, пролетавшие мимо фонаря кабины. Трассеры замелькали уже совсем близко.

Сергей уже открыл рот, собираясь что-то сказать себе о преимуществах осторожного образа жизни, когда пушки ведущего ударили.

Две двадцатимиллиметровые «Испано» Кокса выплюнули очередь.

Трассы протянулись к ведущему «Хейнкелю» и врезались в правый двигатель.

Из-под капота брызнули обломки.

Что-то вспыхнуло и превратилось в длинный огненный факел, через мгновение двигатель окутался густым дымом.

Бомбардировщик качнулся, начал выпадать из строя и медленно завалился вправо.

Оболенский в который раз за эти несколько минут нажал на гашетки, поливая растущий в перекрестии прицела бомбардировщик.

Стрелки «Хейнкелей» проводили их длинными очередями, а где-то на выходе на них свалились «мессеры». «Спит» Оболенского вздрогнул от серии попаданий, и он инстинктивно завалил штурвал влево, заходя прямо в хвост самолёту Кокса.

Разогнанные на пикировании «мессеры» проскочили ниже и тоже стали медленно выходить влево, прямо под ними.

— Атакуй!

Кокс не успевал довернуть, зато отставший Сергей вышел ровно в хвост ведомого атаковавшей пары.

Секундой позже Сергей снова нажал на гашетки и только через секунду понял, что очередь выглядит странно.

Вместо привычных трассеров к немцу потянулись густые белые дымные полосы. Они пересекали пространство между самолётами, медленно расползаясь в воздухе. Оболенский почувствовал, как внутри неприятно ёкнуло.

Конец ленты.

Последние две секунды стрельбы.

Эту идею Кокс протащил ещё неделю назад, замучив оружейников разговорами про особую набивку конца ленты дымными трассерами. Тогда Сергей лишь пожал плечами. Теперь же белые трассеры ушли вперёд, и он с ужасом осознал, зачем всё это затевалось.

Немец впереди дёрнул машину, пытаясь уйти из-под огня.

Сергею показалось, что поймал — белые полосы легли совсем рядом с кабиной и корнем крыла.

А потом пулемёты обрезало, и наступила тишина.

Будто кто-то одним движением выдернул шнур из розетки.

Сергей машинально нажал на гашетки ещё раз.

Ничего не произошло.

— Вот зараза… — выдохнул он.

Немецкий истребитель резко кувыркнулся через крыло и исчез под капотом.

Несколько секунд назад у Сергея было восемь пулемётов, а теперь остались только дурные намерения.

Он отпустил гашетки и бросил быстрый взгляд по сторонам. Самолёт Кокса впереди лёг в левый вираж с набором высоты.

— Седьмой шестому, белый дым кончился. Пустой.

— Группа, доложить о боекомплекте. Сбор к югу от доков.

Середина сентября 1940 года. Отдел МИ-5, Лондон, Англия.

Капитан Томас Бейкер руководил отделом фототехнической экспертизы МИ-5 уже третий год и за это время успел убедиться, что фотография способна рассказать о человеке значительно больше, чем ему самому хотелось бы.

По нескольким квадратным сантиметрам плёнки можно было вычислить немецкого агента, определить место встречи диверсантов, установить тип самолёта или понять, что владелец паспорта врёт о своём возрасте, поле и половине биографии.

Фотография вообще была удивительно честной штукой, и ретушь всегда бросалась в глаза.

С людьми ему было значительно сложнее.

Особенно с одной конкретной женщиной.

Мисс Джоанна Кербер появлялась в его кабинете в среднем два-три раза в неделю. Он очень ждал эти моменты. Иногда она приносила плёнки. Иногда забирала материалы. Иногда просто заходила в кабинет и начинала задавать вопросы. Минут через пять окружающие уже забывали, что формально мисс Кербер не имеет права отдавать им приказы.

Самому Томасу приказывать было не нужно.

Он давно и безнадёжно был влюблён в мисс Кербер.

Об этом не знал никто.

Даже сама мисс Кербер, и это Томас считал серьёзным профессиональным достижением.

На этом его успехи, впрочем, заканчивались. Она была красивой женщиной, и ситуация выглядела практически безнадёжной.

Каждый вечер он собирался пригласить Джоанну на ужин и блестяще справлялся с этой задачей в собственном воображении.

Утром открывалась дверь, и в кабинет входила Джоанна.

— Доброе утро, капитан.

И весь тщательно подготовленный план мгновенно разваливался на части, а слова теряли способность складываться в предложения.

Сегодняшний день тоже начинался совершенно обычно.

Утром курьер принёс очередную плёнку мисс Кербер. Подобные вещи происходили регулярно. Иногда на снимках оказывались люди. Иногда документы. Иногда дома, автомобили или самолёты, которые интересовали британское правительство.

Томас привычно занялся проявкой и лишь спустя некоторое время понял, что с материалом происходит нечто странное.

Первый отпечаток вызвал у Томаса некоторые сомнения и заставил нахмуриться.

Он некоторое время просто смотрел на него, пытаясь понять, что именно видит. При известной доле воображения можно было предположить, что на снимке находится матрос. Точнее, военно-морская ягодичная группа.

Которая крайне редко фигурирует в служебных отчётах, разведывательных сводках и вообще в приличном обществе.

Томас взял второй снимок.

Там обнаружилась ещё одна кормовая проекция матроса.

Третий отпечаток подтвердил, что никакой ошибки не произошло.

Коллективная тыловая композиция.

Четвёртую карточку он посмотрел с изрядной долей опасения.

Художественная работа из четырёх филейных частей личного состава.

Вообще он догадывался, что база Королевского флота переполнена матросами. Это выглядело вполне естественно для базы флота. Однако до сегодняшнего дня Томас как-то не задумывался о количестве кормовых надстроек моряков.

Он снял очки, тщательно протёр их платком и снова посмотрел на фотографии.

Задние рубежи Империи улыбались ему с прежним энтузиазмом.

Причём сняты они были с таким энтузиазмом, что человек за фотоаппаратом не просто случайно нажал на кнопку — он отдавался этой задаче всей душой.

Томас попробовал подойти к вопросу профессионально.

Плёнка была из МИ-5, следовательно, должна присутствовать государственная тайна.

Он внимательно просмотрел несколько снимков подряд.

Нет.

Тайна отсутствовала.

Следующие фотографии лишь усугубили положение.

Попы смотрели в объектив с гордостью.

С надеждой.

Иногда даже с вызовом.

Словно прекрасно понимали, что участвуют в чём-то большом.

С фотографиями под мышкой капитан Бейкер добрался до кабинета Джоанны и несколько секунд стоял перед дверью, не решаясь постучать.

За последний час он успел выяснить, что Королевский флот обладает богатой культурной жизнью, а британские матросы — удивительной фотогеничностью.

Джоанна сидела за столом среди папок, документов и донесений, словно не она тонула в работе, а работа добровольно капитулировала и сложила оружие вокруг её стола.

Увидев конверт, Джоанна спокойно протянула руку.

— Фотографии готовы?

Томас, внутренне содрогаясь, отдал конверт.

— Мне кажется, произошло некоторое недоразумение.

Она открыла конверт, достала верхний снимок и несколько секунд молча его рассматривала.

Одна бровь медленно поднялась вверх.

Потом она достала второй.

Третий…

Следующую фотографию она уже рассматривала, прикусив губу.

Сначала вырвался короткий смешок, а через несколько секунд мисс Кербер смеялась так, как Томас не видел ни разу за всё время знакомства.

— Господи… — выдохнула она наконец. — Они ещё и позировали…

На стол легла очередная фотография неизвестного матроса, который, судя по выражению… хм-м… того, что на фото заменяло лицо, рассчитывал если не на бессмертие, то как минимум на почётную грамоту.

Томас смотрел на молодую женщину и неожиданно понял, что последние несколько минут вообще не замечает фотографий.

Джоанна тем временем рассматривала очередную конкурсную работу неизвестного матроса, который, судя по всему, претендовал на победу сразу в нескольких номинациях.

Капитан почувствовал, что отступать уже поздно.

— Мисс Кербер… Могу я пригласить вас на ужин?

Казалось, в кабинете разорвалась бомба и накрыла всё тишиной.

Джоанна удивлённо подняла взгляд и несколько секунд молча и с интересом смотрела на него.

А в общем-то нормальный мужчина. Высокий. Умный. Симпатичный.

Правда, не летает на истребителях, не дружит с австралийскими миллионерами и не играет на аккордеоне на крыле самолёта. Ну так…

Память немедленно подсунула улыбающегося Кокса.

Джоанна длинно и грязно выругалась. Хорошо, что мысленно.

Она машинально перевела взгляд на фотографию очередного матросского шедевра, и шутя спросила:

— Вы хотите предложить мне руку, сердце и кошелёк?

Молодой офицер внезапно побледнел.

— Нет. То есть да. То есть не сейчас, но когда-нибудь да. То есть сейчас тоже да…

Фотограф несколько секунд собирался с духом.

Капитан Бейкер стремительно краснел, затем неловко полез во внутренний карман кителя и достал маленькую коробочку.

После чего на несколько секунд застыл, словно столкнулся с неожиданной тактической проблемой.

— Господи, — очень тихо пробормотал он. — Что-то же делают.

Томас смутно помнил, что в подобных случаях мужчины зачем-то встают на одно колено.

Проблема заключалась в том, что он никак не мог вспомнить, на какое именно.

Правое?

Или левое?

Или на оба сразу⁈

Может быть, это зависит от рода войск?

Эх, надо было спросить Аткинсона, он уже лет тридцать, как женат.

Несколько секунд капитан напряжённо смотрел в пространство, словно пытался вызвать из памяти соответствующий параграф устава.

Потом решил, что на левом штаны уже давно просятся в штопку, да и выглядит левое похуже правого, и осторожно опустился на него.

Джоанна несколько секунд смотрела на происходящее.

Потом притворно прикрыла глаза.

— Господи…

Коробочка раскрылась.

— Мисс Кербер, вы станете моей женой?

— Видите ли, — тяжело вздохнула Джоанна и улыбнулась, — обычно между ужином и браком существует ещё несколько весьма приятных промежуточных стадий.

— Я собирался пригласить вас на ужин. Потом… э-э-э… ещё несколько раз пригласить на ужин. Потом познакомиться поближе. Ну в смысле вы и я… Поближе, да… И всё шло совершенно по плану… но мы перескочили сразу к финалу.

Она посмотрела на кольцо. А симпатичное, мелькнула мысль.

Потом на окончательно потерявшегося офицера.

— Но раз уж мы каким-то образом перескочили половину процесса, давайте кольцо и наконец накормите меня! А то наши будущие дети рискуют остаться без матери ещё до помолвки.

Офицер смотрел на неё так, будто только что выиграл миллион в лотерею и до сих пор не мог поверить в чудо.

— Не иначе это от Кокса и этой рыжей, — в ужасе думала Джоанна, обнимая своего обретённого мужа. — Господи. Неужели этот дурдом заразен?

В действительности главным виновником брака двух любящих сердец следовало считать лейтенант-коммандера Кокса. Хотя сам он об этом никогда не узнал.

Поймав спустя некоторое время после разговора со следователем мисс Кольтман с двумя совершенно одинаковыми фотоаппаратами, один из которых принадлежал ему, а второй, несмотря на путаные объяснения рыжей, выглядел началом очень нехорошей истории, Лёха не стал тратить время на длительное расследование.

Оба аппарата были немедленно конфискованы.

После чего последовало короткое, но крайне эффективное мероприятие в процессе которого оказался задействован личный состав флота, несколько бутылок пива и пачек сигарет.

— Господа, объявляется конкурс художественной фотографии.

В казарме мгновенно воцарилась заинтересованная тишина.

Выяснив условия конкурса, добровольцев участвовать оказалось неожиданно много, значительно больше, чем кадров на плёнке.

После короткого совещания жюри было вынуждено пойти навстречу участникам и разрешить групповые фотографии.

Дальнейшее развитие событий превзошло самые смелые ожидания организатора.

Уже через несколько минут появились художественные композиции, групповые портреты, конкурсные работы в профиль, анфас и под различными творческими углами.

Фотоаппарат мисс Кербер, ранее считавшийся потерянным, благополучно обнаружился в её собственной сумочке.

Что лишний раз подтверждало удивительное свойство некоторых предметов самостоятельно возвращаться на место после общения с лейтенант-коммандером Коксом.

Сочтя вопрос окончательно закрытым, Лёха благополучно забыл об этой истории.

Между тем именно она спустя несколько недель привела к вниманию мисс Кербер к молодому капитану, последующей помолвке и прочим событиям, которые обычно следуют за удачным предложением руки и сердца.

Таким образом, не подозревая об этом, именно Кокс выступил спонсором данного брака.

Что было особенно обидно, поскольку на свадьбу его так и не пригласят.

Самого же лейтенант-коммандера в тот момент занимали совершенно другие проблемы.

Вернувшись, Лёха обнаружил совершенно невозмутимую Лили Кольтман.

Судя по выражению лица рыжей, осознание близости катастрофы прошло мимо её сознания.

Он несколько очень долгих секунд молча смотрел на неё.

Потом тяжело вздохнул и дёрнул головой в сторону двери.

— Собирай вещи и вали отсюда.