Конец августа 1940 года. Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.

Лёха буквально вывалился из кабины после третьего за сегодня вылета.

Именно вывалился.

Впрочем, к этому он уже почти привык. Первый вылет обычно приходился на утро, второй — днём, а если Люфтваффе вдруг проявляло редкую человечность и не прилетало несколько часов подряд, то иногда удавалось даже спокойно пообедать. Правда, слово «спокойно» в отдельной группе морской авиации давно приобрело довольно условный смысл. Ели быстро, обычно молча и чаще всего прямо на крыле самолёта. Третий вылет обычно был под занавес дня.

Парашют, как обычно, остался лежать в кабине. Лёха терпеть не мог эту набитую лямками хрень, но жизненный опыт убедительно доказал, что лучше отсидеть задницу на парашюте, чем однажды обнаружить его отсутствие в самый неподходящий момент.

Сегодня они дрались восьмёркой против какого-то совершенно неприличного количества немцев.

Вообще в группе у Лёхи кого только не было.

Первым стоял Пшемыслав Пшемысльский — худой поляк из резервного командования, молчаливый, злой и очень не любивший немцев.

В первый день Лёха честно попытался выговорить его имя.

Затем похлопал поляка по плечу и заявил:

— Фигня. Пш-Пш… Будешь Питером в общем.

Спустя день вся эскадрилья звала его просто Пш-Пш.

Самое удивительное заключалось в том, что поляк на это благостно отзывался.

Ведущий второй пары — француз Роже Пупар — Лёхин ведомый ещё по Франции. Фамилия, как выяснилось, была совершенно настоящая, французская. Её Лёха узнал уже после назначения командиром группы, когда впервые открыл личные дела своих пилотов.

Началось всё совершенно по-британски.

— Как фамилия француза?

— Poupart.

— Puppy?

— Нет. Пупар!

— Ага. Я и говорю — Паппи.

На этом судьба Роже была окончательно решена. Британцы мгновенно превратили француза в «щенка», поскольку puppy по-английски как раз и есть щенок.

Самое смешное заключалось в том, что чем яростнее Роже протестовал, тем крепче прилипало прозвище.

Через день его так называла вся эскадрилья. Через неделю он уже автоматически отзывался на «Паппи». А ещё через некоторое время даже сам начал представляться новым знакомым:

— Паппи. Можно Роджер.

Закончилось всё тем, что однажды Лёха в запарке отправил в Адмиралтейство рапорт:

— Паппи сбил «Мессершмитт».

Сообщение вызвало заметное оживление среди многополосных адмиралов и привело к награждению некоего таинственного Roger Puppy.

Лёха ржал в голос и подкалывал несколько обескураженного Роже:

— Не пустят тебя, самозванец, в твою любимую Францию!

Следующим стоял ведомый француза — Иржи Новак — чех из резервного командования, молчаливый человек с таким выражением лица, будто он лично планировал повесить Гитлера ещё в тридцать восьмом году. Однажды его спросили, что он думает о британском эле.

Лёха употребил всё своё влияние и даже пригрозил переехать всей эскадрильей в паб на другом конце аэродрома, если Иржи снова не станут пускать. С тех пор чех старался избегать темы правильного пива, чтобы не портить отношения с союзниками.

Лидер второй четвёрки Эрик — нормальный британец, то есть пил чай литрами, ругался вполголоса и каждый раз удивлялся, как его угораздило оказаться иностранцем в собственной эскадрилье.

— Не переживай, — утешал его Лёха. — Лет через восемьдесят англичане в Англии будут национальным меньшинством, экзотикой.

И в самом конце строя скромно затесался ведомый самого Лёхи — младший лейтенант резерва Сергей Оболенский.

Лёха чуть не выпал в осадок, услышав такую фамилию в самом сердце Королевского флота.

Сын русских эмигрантов, каким-то образом оказавшийся в британской морской авиации, где его одинаково плохо понимали англичане, французы и прочие обитатели флота.

Самое смешное заключалось в том, что лучше всего он говорил именно по-французски, чем неизменно радовал Роже.

Именно на нём Лёха неожиданно решил «учить» такой трудный русский язык.

Правда, как довольно быстро выяснилось, русский эмигранта был представлен в весьма неоднозначном варианте.

Лёха гордо сообщил Оболенскому, что уже знает целую русскую фразу, услышанную им от матросов. Он достал бумажку и сосредоточился, старательно шевеля губами.

После чего с выражением величайшего достижения произнёс с гнусавым акцентом:

— Бл***ь! Пи***ец! Е***ни на х***й мессер в ср***ку!

Оболенский несколько секунд смотрел на него с глубокой задумчивостью человека, внезапно усомнившегося в устройстве мира.

Потом осторожно произнёс:

— Нет… скорее всего, это всё-таки какой-то другой язык, вряд ли русский… Я хорошо понял только слово «мессер».

После этого Лёха раздобыл самоучитель русского и окончательно превратил жизнь Оболенского в непростое испытание.

Теперь он регулярно подкрадывался к нему на аэродроме и радостно декламировал:

— Мама мыла рама! Маша ела каша! Саша тра***ал Маша!

— Портил, вежливее говорить портил, — машинально поправлял нашего приколиста Оболенский. — Сэр, это не совсем правильный русский язык.

Лёха просиял:

— Какой прогресс! Почему неправильно? Надо Маша тра***ал Саша⁈ Потом Маша совсем портиться?

К концу недели они оба неожиданно увлеклись филологией, радостно освоили страшные слова вроде «попа» и вплотную подошли к загадочному и крайне многофункциональному предлогу «бл***ь».

Оболенский после этого начал всерьёз опасаться за репутацию русской культуры за границей.

Лёха окинул свой, ставший сегодня короче, строй и мрачно оглянулся на приближающегося курьера от начальства.

Они сцепились с «мессерами» уже на отходе, когда солнце било прямо в фонарь и казалось, что весь Ла-Манш забит самолётами. Немцы навалились сверху быстро, уверенно и в количестве, вызывающем у британской математики острое чувство неполноценности.

Крутясь в смертельной карусели, Лёха успел дать три очереди из пушек.

После чего сраные Hispano, как и положено настоящему британскому оружию, немедленно решили, что война им надоела и ушли в отказ. Правда, один из «мессеров» вывалился из боя и ушёл со снижением, таща за собой хвост дыма.

Дальше Лёха дрался с четырьмя пулемётами.

Ещё один «мессер» тоже в итоге резко кувыркнулся вниз, но времени смотреть, куда он делся, не было. Небо крутилось вокруг, трассеры летели со всех сторон, а «Спитфайр» вздрагивал под ударами воздушных потоков и резких движений ручки.

Сегодня у группы случилась первая потеря. Сбили Джимми МакДональдса — совсем молодого шотландца из их группы, одного из «авосечников». Несколько дней назад Лёха по неосторожности обозвал его «silly burger» на инструктаже, не подумав, что до возникновения Макдональдса ещё куча времени.

После чего вся эскадрилья дружно решила, что это какое-то особенно забористое австралийское ругательство.

— Конечно, — объяснил Эрик. — Привыкли там среди своих колючек без разговоров коров в мясорубку засовывать и трескать прямо на выходе.

Так Джимми стал Бургером. Сначала он краснел до корней волос и чуть не лез в драку. Но сбив немца и решил, что это очень завидное прозвище, и стал сам подтрунивать над австралийскими стейками.

Его сбили уже над самой водой, прямо у острова Уайт.

Лёха успел увидеть дым, а потом маленький белый купол над волнами Ла-Манша. Он искренне надеялся, что служба спасения сегодня сработает хорошо.

Ноги неприятно дрожали от усталости, в ушах ещё стоял рёв мотора, а комбинезон можно было выжимать.

— Построились!

Шесть оставшихся лётчиков начали собираться в нечто, отдалённо напоминающее очередь за пивом. Получалось не очень. Один всё ещё стаскивал шлемофон, второй искал потерянную перчатку, третий вообще смотрел куда-то в сторону моря.

Лёха, как был — потный, грязный, в расстёгнутом комбинезоне, шлемофоне и очках, — окинул это безобразие взглядом. Вид у них был такой, словно Люфтваффе только что провело с каждым долгую и содержательную беседу.

— Можно подумать, что я командую беженцами и оборванцами. Выровнялись. Пока я не вспомнил, что пилоты тоже проходят строевую подготовку.

Пилоты зашевелились и немного выровняли строй. Но совсем немного.

— Но в общем молодцы. Пару «мессеров» сегодня точно завалили и дали шанс «Харрикейнам» из Тангмера размотать бомбардировщики. Ты, — он ткнул пальцем в Оболенского, — и ты, — палец переместился на Иржи, — пишите рапорты на победы.

— А вроде один был мой «мессер», — осторожно заметил Пш-Пш.

— Правильно поставленный вопрос. И ты тоже пишешь рапорт.

— Так чей он тогда?

— Понятия не имею. И вы не знаете. И немцы не знают. Для этого существуют штабные офицеры и фотоконтроль.

Лёха махнул рукой.

— Пишите все трое. Три «мессера» всегда приятнее, чем два. Потом специально обученные люди неделю будут выяснять, кто кого сбил.

По строю прокатились смешки.

Лёха посерьёзнел.

— Макдональдса сбили. Парашют был. Томпсон?

Ведущий пары Хэнк Томпсон снял шлемофон и устало потёр шею.

— В бою были вместе. Потом пара «сто девятых» села мне на хвост. Разошлись в ножницы. Джимми снимал одного с меня.

Лёха кивнул. Обычная работа.

— Видел, как он открыл огонь. Потом второй немец зашёл сверху. Я как раз выходил из разворота.

Неторопливый Хэнк помолчал, вспоминая. Строй притих.

— Похоже, попали в двигатель. У Джимми сразу пошёл дым. Самолёт свалился вниз, но не камнем, управлялся. Парашют потом видел.

Лёха несколько секунд смотрел на Томпсона.

— Где примерно? Кто-нибудь ещё видел, куда его снесло?

— Мили две южнее острова. Может, чуть больше. Там такая свалка была, что карту рисовать не возьмусь.

Несколько человек отрицательно покачали головами.

— Ладно. — Лёха невесело кивнул.

Он ещё раз оглядел своих людей.

Усталые. Грязные. Живые.

На сегодня этого было достаточно.

— Вольно! Всем ужинать!

Строй развалился мгновенно. Будто кто-то перерезал невидимую верёвку, удерживавшую его вместе. Уже через несколько секунд бывшие герои воздушного боя дружно двигались в сторону столовой, наглядно демонстрируя, что голод остаётся самым грозным противником любой военной дисциплины.

Лёха как раз собирался последовать за ними, когда рядом материализовался посыльный.

— Лейтенант-коммандер Кокс, вас просят срочно прибыть в штаб аэродрома, сэр.

Лёха сглотнул и посмотрел на столовую. Она манила его сильнее всех начальников вместе взятых.

Он снова посмотрел на посыльного.

— Как вы думаете, если я очень быстро поем, они же там не помрут?

— Извините, сэр, просили передать: очень срочно, сэр. — Молодой матрос переминался с ноги на ногу.

— Какая жестокая страна. Несколько минут. Я возьму с собой сэндвич и переоденусь. Вы же не будете возражать?

Матрос явно не понял шутки. Его вообще, похоже, заклинило где-то между словами «сэр» и «срочно».

На крыльце штаба его уже ждал сам комендант аэродрома.

Само по себе это уже настораживало.

«Полшкура» обычно предпочитал держаться от Кокса на расстоянии, достаточном для сохранения душевного равновесия и служебной карьеры. Сегодня же он не только лично встречал Кокса, но ещё и выглядел подозрительно прилично.

Чистый мундир.

Свежий воротник.

Начищенные ботинки.

Он стоял возле штабного автомобиля, заложив руки за спину, и выглядел непривычно официально. В уголках губ пряталась едва заметная усмешка человека, которому известна причина происходящего и который явно не спешит делиться этим знанием с окружающими.

Это настораживало ещё сильнее.

— Прошу, Кокс.

Халфхайд внимательно оглядел его с головы до ног, словно что-то проверяя, после чего кивнул на машину.

— Нафига… то есть зачем, простите, сэр?

Улыбка коменданта стала чуть шире.

— Нас просят прибыть к адмиралу сэру Уильяму Джеймсу. В Портсмут.

Лёха остановился.

Портсмут ему не понравился сразу.

Адмирал тоже.

До этого момента он ещё надеялся, что речь идёт о какой-нибудь бумаге, очередном рапорте или ином проявлении штабного изуверства, которым так любят мучить боевых лётчиков. Теперь же становилось очевидно, что начальство решило подойти к вопросу значительно основательнее.

— Даже не знаю, что пугает больше, — признался он, направляясь к машине. — Ваши слова звучат как приговор трибунала. Расстрел.

— Не волнуйтесь, Кокс, расстрел вам не грозит.

Халфхайд открыл дверцу и с совершенно серьёзным видом добавил:

— Верёвка! Для вас только верёвка.

— Спасибо. Мне сразу полегчало, — задумчиво выдавил Лёха, протискиваясь во внутрь.

— Королевский флот заботится о своих офицерах.

Через несколько минут штабная машина неслась к базе флота, скрипя на неровностях дороги.

Лёха успел переодеться в форму, наскоро умыться и даже пригладить волосы, но усталость от длинного дня никуда не делась. На переносице ещё оставались следы от очков, подбородок темнел утренней щетиной, а глаза заметно покраснели от усталости. Больше всего на свете сейчас ему хотелось не беседовать с начальством, а добраться до ужина и кровати.

Лёха вздохнул, достал из кармана завёрнутый в бумагу бутерброд и виновато улыбнулся.

— Прошу прощения. Мой обед, переходящий в ужин.

После чего откусил приличный кусок.

Халфхайд с любопытством разглядывал происходящее, хотя чувствовалось, что его тянет проявить своё отношение и отвернуться к окну.

Лёха прожевал, подумал и великодушно продемонстрировал остаток.

— Хотите? Могу поделиться.

— Нет. Спасибо. — вдруг улыбнулся комендант. — Вкусно?

Лёха критически осмотрел бутерброд.

— Прекрасный союз британской колбасы и британской булки. Настоящий триумф национальной кухни. Но вы правы, сюда бы французских корнишонов и пару ломтиков сыра…

Халфхайд усмехнулся и всё таки отвернулся к окну.

К моменту, когда автомобиль подъехал к штабу флота, по базе уже каким-то мистическим образом разлетелась новость, что приехала «та самая леди Маргарет», заставляя нервничать окружающих.

Лёха мрачно наблюдал происходящее и всё больше убеждался, что рыжую катастрофу стоило сразу отправить в Австралию, раскошелившись на клетку для тигров и глухонемых дрессировщиков.

Кабинет адмирала оказался именно таким, каким и должен был быть кабинет командующего.

Большим.

Тихим.

Дорогим.

И набитым людьми.

За столом сидел сам адмирал сэр Уильям Джеймс, командующий всеми морскими силами южного побережья Англии.

Леди Маргарет оказалась маленькой сухой старушкой с идеально прямой спиной и взглядом человека, привыкшего командовать адмиралами ещё до того, как нынешнее поколение впервые научилось самостоятельно завязывать шнурки.

Позади неё обнаружилась Лили. Рыжая молчала и выглядела счастливой.

Увидев её, Лёха почувствовал, как внутренние колокола тревоги включились на полную мощность, ибо за всё время знакомства он ни разу не видел, чтобы она добровольно молчала так долго.

А счастливой она обычно становилась тогда, когда чья-то жизнь начинала стремительно усложняться.

— Проходите, джентльмены, — добродушно улыбаясь, произнёс адмирал.

Лёха с Полшкурой дружно изобразили стойку смирно, сидя на стуле.

Некоторое время разговор шёл вполне прилично и даже скучно.

Обсуждали налёты, потери, нехватку лётчиков, нехватку самолётов, нехватку топлива и ещё десяток вещей, которых в Британии внезапно тоже оказалось меньше, чем хотелось бы. Лёха даже начал надеяться, что вызов к адмиралу действительно связан с какими-нибудь бумагами или очередным приступом морской паранойи.

Наконец сэр Уильям отложил карандаш и посмотрел на Леди Маргарет.

— Полагаю, мы можем перейти к нашему вопросу.

Старушка спокойно кивнула, словно давая королевское разрешение.

— Разумеется.

— Леди Маргарет, председатель Королевского общества помощи морякам, считает, что Роял Нэви недостаточно эффективно использует женщин.

Лёха покосился на Лили.

Та сидела с видом ученицы, которая уже знает правильный ответ и теперь наблюдает, как остальные мучаются над задачей.

— Мужчин становится всё меньше, — невозмутимо начала своё выступление старушка. — Женщины работают на заводах, водят грузовики, дежурят на радарных станциях и первыми видят немецкие самолёты. Они защищают нашу страну диспетчерами, механиками, связистками и шифровальщицами. Перегоняют самолёты через всю страну.

Она сделала маленькую паузу и посмотрела на адмирала.

— И при этом флот продолжает вести себя так, словно половина населения Британской империи существует исключительно для вязания носков.

В кабинете повисла вязкая тишина.

Адмирал сделал вид, что искренне возмущён случившимся недоразумением.

— Поэтому решено организовать экспериментальную программу подготовки женщин-добровольцев для Воздушных сил флота, — адмирал энергично продолжил мысль старушки. — Первоначальная лётная подготовка, связь и, главное, перегонка самолётов. Естественно, без непосредственного участия в боевых действиях.

Судя по выражению лица Халфхайда, тот сидел на раскалённой сковородке, включённой на полную мощность.

— Любопытная идея, сэр, — осторожно произнёс начальник неба над Портсмутом, раздумывая, как бы половчее съехать с темы.

— Благодарю вас.

— И г-где предполагается проводить обучение? — слегка запинаясь, поинтересовался Полшкура, надеясь спихнуть идею. — Думаю, аэродром HMS Kestrel подойдёт идеально…

— Ну что вы, разумеется, здесь. В Ли-он-Солент. — И тут адмирал разнёс в дребезги его надежды главным калибром линкоров. — С командованием нашей авиации я уже всё согласовал.

Халфхайд застыл как изваяние на некоторое время. Лёха же искренне развлекался спектаклем.

Адмирал выглядел человеком, исполнившим долг перед Родиной, грамотно организовав чужой подвиг.

— Ясно, сэр, — наконец произнёс Халфхайд.

По голосу было ясно, что на самом деле он не понимает ровным счётом ничего.

— И разрешите представить вам первого курсанта. Мисс Кольтман имеет первоначальный опыт пилотирования, теперь его необходимо привести в соответствие с нашими стандартами.

— У нас есть стандарты? — ляпнул всё ещё находящийся в шоке Халфхайд.

Адмирал укоризненно посмотрел на него поверх очков.

— Сэр, при всём уважении, мисс Кольтман обладает весьма… оригинальными взглядами…

— Тем лучше, — невозмутимо заметила Леди Маргарет. — Значит, она умеет проявлять инициативу.

— Замечательно! — обрадовалась Лили. — Я уже подготовила список самолётов, на которых нужно проводить обучение…

Лёха отвернулся к окну и принялся изучать порт. Исключительно из чувства самосохранения.

— Кроме того, — продолжала старушка, — лейтенант-коммандер Кокс отзывался о ней весьма положительно.

Лёха едва не подавился воздухом.

— Простите, мэм, это когда я успел?

— Видите, курсант Кольтманн произвела и на вас сильное впечатление.

По выражению лица Халфхайда было видно, что он начинает понимать бессмысленность сопротивления.

Лёха даже заподозрил, что комендант мысленно читает молитву.

— Да, сэр, — наконец выдавил он.

— Замечательная идея, мэм, — командующий подвёл итог обсуждению.

— Я тоже так считаю, — Леди Маргарет немедленно повернулась к нему.

— Трындец, — пробормотал Лёха себе под нос.

Судя по лицу Полшкуры, он придерживался несколько иного мнения.

На выходе Лёха, поддерживающий тихо причитающего Полшкуру, столкнулся со старушенцией и Лили.

— Так вот вы какой, лейтенант-коммандер Кокс, — произнесла она, внимательно разглядывая Лёху в лорнет. — Должна признать, Лили описывала вас значительно менее приличным человеком.

— Я умею втираться в доверие, мэм, и да, она очень наблюдательная девушка, — осторожно ответил Лёха, бросив взгляд на Лили и мечтая пустить в ход ремень из парадных брюк.

Сама Лили, одетая в флотскую форму без знаков различия, сияла так, будто начисто разгромила противника в маленькой победоносной войне.