Середина октября 1940 года. Побережье в окрестностях Шербура, Франция.

В ту же самую ночь в маленьком участке французской полиции где-то в окрестностях Шербура, который немцы временно и дисциплинированно превратили в пост фельджандармерии, зазвонил телефон.

Телефон звонил зло, настойчиво и совершенно не по-французски.

Фельдфебель Отто Штумпфенбах открыл один глаз.

До этого он развалился за столом, изображая служебную бдительность. На стене висела карта побережья, на столе остывала кружка кофе, рядом лежал недописанный рапорт о полном отсутствии происшествий в его районе. Судя по надрывающемуся телефону, район собирался вести себя безответственно.

Штумпфенбах снял трубку.

Француз на другом конце провода шептал быстро, преданно и совершенно непонятно. Штумпфенбах выловил из этого словесного супа три слова: бухта, катер, англичане.

— Подъём! — рявкнул Штумпфенбах.

Патруль у него был опытный, поэтому панике не поддался. Солдаты путались в ремнях, касках и винтовках, грохотали табуретами и сапогами, но главное поняли сразу: если начальство орёт ночью таким голосом, завтрак может не состояться.

Поэтому, ещё не проснувшись, они полезли в буфет за хлебом, сыром и колбасой.

— Английский катер в бухте! Оружие! Быстро!

Штумпфенбах уже хотел ограничиться карабинами, потом посмотрел на новенький MG-34 в углу и решил, что с пулемётом любая история выглядит убедительнее.

— И пулемёт взять.

— Пешком, что ли, герр фельдфебель?

Фельдфебель с тоской посмотрел во двор.

Во дворе стояли они.

Шесть новеньких армейских велосипедов.

Выдали их только на прошлой неделе, и с тех пор велосипеды большую часть времени проводили запертыми в сарае. Во избежание, так сказать. Штумпфенбах дышал к ним неровно: тёмные, крепкие, немецкие, с багажниками, фарами, номерами на рамах и такой прямотой линий, будто их собирали специально для войны с поворотами.

Ключ фельдфебель носил у себя.

Но сейчас случай был особый.

Вражеский катер ждать не будет.

— Велосипеды! — рявкнул Штумпфенбах.

Дежурная смена проснулась окончательно.

Англичане наконец сделали то, чего война не могла сделать уже неделю, — открыли сарай.

Через три минуты шесть немецких солдат уже крутили педали по ночной нормандской дороге. Карабины били по спинам, пулемёт, прикреплённый к раме, подпрыгивал на каждой кочке.

До бухты добрались быстро.

Велосипеды бросили у каменной ограды и побежали вниз.

Пулемётчики задержались: MG-34 к раме привязали добросовестно. Теперь один солдат дёргал ремень, второй держал пулемёт, а вся конструкция всё равно пыталась упасть сразу в три стороны.

— Шнель! — заорал Штумпфенбах уже снизу.

Пулемётчики ответили, что сейчас, немедленно, только пусть этот проклятый велосипед отпустит пулемёт.

Катер действительно был. Тёмная посудина стояла носом к берегу, у борта в воде возились мокрые фигуры, сверху им пытались помочь.

— Огонь! — заорал Штумпфенбах.

Несколько пуль стукнули по борту. На катере закричали. Потом английский пулемёт коротко и зло ответил, и немцы сразу вспомнили, что за камнями лежать гораздо приятнее.

Тут наконец подоспел MG-34.

Пулемётчики поставили его на сошки, ругнулись, дёрнули ленту, ещё раз ругнулись и ударили по катеру.

И тут, надо признать, немецкие пулемётчики своё дело сделали.

Очередь прошла точно по носу, английский пулемётчик дёрнулся и пропал за щитом. На палубе началась суета. Тёмный борт дрогнул, моторы взревели, и катер начал отходить назад, выдирая себя из мелководья. Со стороны катера раздалось несколько выстрелов, и немецкий пулемётчик вскрикнул и завалился вбок.

Немцы били по тёмной массе катера, по вспышкам, по силуэтам на палубе, по воде у борта. Кого успели втянуть наверх, кого не успели — с берега разобрать было невозможно.

Штумпфенбах решил, что разберётся потом.

Через минуту катер уже разворачивался в бухте. С кормы ударил второй пулемёт, и фельдфебель снова очень полюбил камни.

Потом англичане ушли.

Двое патрульных оказались ранены, пулемётчик — убит.

Штумпфенбах разбил людей на пары и приказал обыскать берег, дорогу и ближайшие фермы. Пляж прочесали. Камни осмотрели. Сараи проверили дважды. Следов не нашли.

Примерно через час патруль вернулся к каменной ограде.

Там, где лежали велосипеды, было почти пусто.

Почти — потому что последний велосипед как раз уходил вдаль по дороге между изгородями.

Сидевший на нём француз крутил педали со спокойной хозяйственной сосредоточенностью, будто всю жизнь ездил именно на этом немецком армейском велосипеде.

— Хальт! — заорал Штумпфенбах.

Француз обернулся и вежливо помахал рукой.

Карабины хлопнули ему вслед.

Пули ушли в изгородь, в камни и в нормандскую ночь. Велосипед звякнул звонком, подпрыгнул на кочке и скрылся за кустами.

Там, где лежали велосипеды, стало совсем пусто.

А за несколько десятков минут до этого один из этих велосипедов начал новую, гораздо более интересную службу.

В жизни человек цепляется за мокрый камень, потом скользит обратно, потом ударяется коленом, потом вспоминает несколько важных слов из русского военного опыта — и только после этого выползает на берег, оставляя за собой мокрую дорожку, как очень сердитая улитка с карабином.

На пляже было темно, громко и мокро.

Немцы вдали ещё стреляли по катеру. Потом катер ответил с кормы, и немцы, судя по звукам, прониклись и сразу стали гораздо ниже ростом.

Лёха этим воспользовался.

Он пригнулся, подхватил карабин, который уже был скорее палкой для храбрости, чем оружием, и бодро порысил прочь от воды. Рысь получалась хромая, мокрая и без малейшего достоинства, зато в правильную сторону — от немцев.

Впереди темнела тропинка. Она уходила от бухты между каменными стенками, потом вильнула, поднялась чуть выше, нырнула между двумя изгородями и вывела его к дорожке среди кустов.

И там, пробежав немного, Лёха увидел чудо.

У каменной стенки, в траве, лежали велосипеды.

Несколько штук. Новенькие, немецкие, армейские, брошенные как попало. С багажниками, фарами и такой возмутительной исправностью, что у нормального советского лётчика на секунду перехватило дыхание.

Лёха остановился и подозрительно оглянулся по сторонам, всё ещё не веря своей удаче.

Посмотрел назад, где внизу хлопали выстрелы, орали люди и кто-то очень старательно пытался убить кого-то другого.

— Ну наконец-то, — сказал он. — Ладно, зелёные проходимцы, половину за катер, считай, сочлись!

Он выбрал ближайший, самый симпатичный, с большим железным ящиком под рамой и огромной фарой, перекинул ногу через раму, и через несколько секунд Лёха, с удовольствием вспоминая пионерское детство, покатил по дороге между живыми изгородями.

Через пару минут навстречу из темноты вынырнули двое местных.

Французы шарахнулись в стороны, увидев мокрого человека в чужой форме, с карабином за спиной, на немецком армейском велосипеде, несущегося со стороны стрельбы.

— Бонжур! — вежливо крикнул Лёха по-французски, не снижая хода. — Там впереди полно совершенно бесплатных велосипедов! Не опоздайте!

Французы переглянулись.

— Бонжур, месье! — радостно ответили ему вслед. — После поворота держитесь левее! Потом тропа пойдёт между изгородями!

Вопросы о происхождении бесплатных велосипедов, политической обстановке и мокром месье с карабином они, видимо, решили обсудить позже. После изучения имущества.

Лёха свернул налево.

Тропа действительно пошла между изгородями. Узкая, тёмная, с глубокими колеями, лужами и ветками, которые старались хлестнуть по лицу каждого, кто ночью ехал здесь без приглашения. Велосипед подпрыгивал, звякал, скрипел, но исправно нёсся вперёд.

А где-то там, вдали, местные жители, не дожидаясь окончания боевых действий, приступали к эвакуации немецкого велосипедного парка.

Поднятая тревога ничего не дала. Обшарили дворы, сараи, курятники и все ближайшие фермы. Велосипеды растворились среди изгородей, просёлков и нормандского крестьянского хозяйства. К утру в округе не осталось ни одного француза, который вообще понимал, что такое велосипед.

Петляя, путаясь, пару раз возвращаясь, Лёха к утру всё-таки добрался до той самой фермы.

Дорога заняла почти всю ночь. Он прятался от машин, от патрулей, от случайных людей и один раз — от коровы, которая в темноте показалась ему немецким бронетранспортёром. К утру Лёха промок окончательно, продрог и возненавидел велосипедные войска.

На ферме его узнали.

Не сказать, чтобы сильно обрадовались. Скорее, посмотрели удивлённо, как смотрят на человека, который вчера ночью исчез, а утром вернулся мокрый, злой и почему-то уже на немецком велосипеде.

Но пустили внутрь и накормили — хлебом, сыром, чем-то горячим из щербатой миски.

Радиомашины, разумеется, уже не было.

— Где все? — спросил Лёха.

Хозяин пожал плечами.

Хозяин посмотрел на жену. Жена посмотрела на потолок. Потолок, судя по всему, тоже был в Сопротивлении и ничего не выдал.

— Там, — сказал он и махнул рукой куда-то на юг.

— Информативно. — Лёха потёр лицо ладонями.

Радиомашина растворилась в оккупированной Франции вместе с документами, кодами, партизанами и последней надеждой вызвать англичан ещё раз нормальным способом.

Зато велосипед вызвал почти восторг. Особенно после того, как в ящичке под рамой нашлись три немецкие гранаты. Велосипед предложили спрятать сразу. После сегодняшней ночи, похоже, вся округа приобрела бесценный опыт по исчезновению немецких велосипедов.

Рассекать по Франции на краденом велосипеде в изгвазданной форме оберста было, конечно, можно. Но недолго. Собственно, до первого немецкого патруля.

— Да, — горько согласился Лёха. — Велосипед лучше спрятать. А меня, видимо, придётся закопать рядом.

Хозяева переглянулись, подумали и вынесли суждение:

— Нет, месье, не так сразу, — уверенно заключила хозяйка. — Сначал вам надо сходить помолиться.

Лёха поднял глаза, пытаясь найти юмор в сказанном.

— Сейчас самое время.

Серые усталые глаза смотрели серьёзно и озабоченно.

Через пять минут выяснилось, что молитва во Франции требует полного переодевания.

Из сундука появился жуткий серый, мятый гражданский пиджак. Его последний владелец умер явно не от старости, а от стыда. К пиджаку прилагались штаны, которые могли дать пиджаку фору.

Прекрасные немецкие сапоги оберста вызвали оживлённую дискуссию. В итоге Лёха плюнул и отказался менять их на предлагаемые деревянные говнодавы, хотя хозяйка утверждала, что в таких сапогах молиться можно только в немецкой комендатуре. После обработки камнем и дворовой грязью сапоги, к ужасу хозяев, потеряли гордость, блеск и значительную часть германского достоинства.

Вместо оберста посреди кухни стоял худой, небритый, злой французский бедолага в чужом пиджаке, чужих штанах и сапогах, которые ради конспирации только что тёрли о камень и мазали дворовой грязью.

Служба началась скромно, но торжественно.

Лёха, вообще-то, по-французски болтал вполне свободно.

Мог в лицах объяснить механику, куда именно тот может засунуть гаечный ключ, шикарно разбирался в меню, мог поспорить о погоде и даже ловко охмурять прекрасный пол.

Но церковная служба оказалась отдельным родом войск.

Тут он понимал только отдельные слова. «Господь», «аминь» и особенно часто — «грех» в разных его вариациях. Всё остальное текло мимо красивым ручьём, не задерживаясь в его сознании.

Спасала тактическая ловкость.

Все вставали — Лёха вставал.

Все садились — и Лёха садился.

Все бухались на колени — Лёха бухался следом, стараясь не отстать от местной моды.

Когда прихожане крестились, Лёха тоже крестился. Привычно, отработанно, без малейших сомнений в правильности движения.

Справа налево.

После третьего раза он заметил, что лысенький старичок в рясе у боковой стены смотрит на него с явным любопытством и лёгким осуждением.

К концу службы Лёха успел устать, отбить коленки, проголодаться и войти в медитативное состояние от речитатива кюре.

Когда прихожане начали тянуться к алтарю за причастием, Лёха на всякий случай тоже двинулся следом. Чем именно его сейчас будут причащать, он представлял плохо, но отставать от строя считал опасным.

Старичок в рясе неторопливо, но ловко отловил его у самой колонны и предложил по-французски:

— Сын мой, вам лучше подождать. Следуйте за мной.

Лёха осторожно посмотрел на него и послушно сел на лавке у бокового прохода.

Через минут пятнадцать появился кюре. Уже без торжественного церковного голоса, без пения и без той величественной неторопливости, с которой люди обычно разговаривают с Богом. Просто лысенький старик в рясе, усталый, внимательный и очень земной.

Он молча рассмотрел Лёху, сел рядом, положил руки на колени и некоторое время смотрел вперёд, на алтарь.

— Бог един, — произнёс он, видимо решив какую-то свою очень серьёзную проблему. — Неважно, как мы ему молимся. Идём, ортодокс.

Они прошли через дворик маленькой церкви и вошли в низкое каменное помещение, где пахло воском, старым деревом и пылью на церковных книгах.

Лёху оставили при церкви.

Не то чтобы его спрашивали. Кюре просто объявил, что ближайшие сутки господин ортодокс будет помогать при храме.

Ему нашли рясу — старую, длинную и удивительно полезную. Она отлично скрывала чужие штаны и немецкие сапоги, с Лёхиными сомнениями она справлялась хуже.

— Ладно, подожду до завтра. Если что, сделаю ноги в сторону порта, — решил человек, которого в Англии по недоразумению считали грозой немецкой авиации.

День прошёл странно.

Лёха подметал каменный пол, таскал свечи, передвигал скамьи, протирал подсвечники и проделал ещё огромное количество важной и совершенно непонятной работы.

К вечеру Лёха почти свыкся с мыслью, что судьба лётчика достигла высшей точки карьеры в должности церковного мальчика двадцати семи лет от роду.

На следующее утро тот же лысенький старичок подошёл к нему, когда Лёха с выражением мученика натирал очередной подсвечник.

Старичок внимательно осмотрел качество натирания бронзы, потом наклонился и тихо сказал:

— Сын мой, прошу прощения за странный вопрос.

Лёха замер с тряпкой в руках.

— Почему попугай смеётся? — прошептал он прямо в Лёхино ухо.

Лёха даже сначала подумал, что ему послышалось, затем проверил взглядом, всё ли у служителя в порядке с душой и головой, и тут его наконец догнало.

И на секунду церковь, свечи, каменный пол, чужая ряса и весь этот берег Шербура отступили куда-то в сторону. Осталась только серебряная смеющаяся птица и австралийская родня — тоненькая нитка, которая каким-то чудом дотянулась через море.

Он медленно положил тряпку.

— Потому что она австралийская, — сказал Лёха тихо. — Это не попугай. Это кукабарра.

Старичок кивнул так серьёзно, будто получил ответ на важный богословский вопрос, мучивший церковь со времён апостолов.

— Будьте готовы сегодня ночью.

Ближе к вечеру во двор церкви въехал маленький автомобильчик.

Лёха как раз подметал двор с видом человека, которого жизнь поставила перед сложным выбором: смирение в рясе или побег через огород. Услышав мотор, он поднял голову — и замер.

Из-под арки выкатилась пузатенькая, небольшая машинка с глупыми круглыми фарами, коротким носом и таким знакомым силуэтом, что у Лёхи на секунду даже сердце дёрнулось.

— Москвич четыреста первый, — с удивлением выдохнул он, старательно смещаясь с сторону сарая.

Потом вспомнил, что никакого «Москвича четыреста первого» ещё не существует, и подозрительно прищурился, разглядывая появившееся чудо.

При более внимательном взгляде немецкий Opel Olympia был похож и не похож одновременно — маленький, аккуратный, двухдверный, с нахальным видом машины, которая ещё не знает, что после войны её облик уедет на восток и начнёт новую жизнь под советским именем. Лёха расцвет этих автомобилей, конечно, не застал, но на улицах видел достаточно, чтобы теперь испытывать к немецкому автопрому сложные чувства.

Машинка фыркнула мотором и остановилась.

Из неё быстро выскочил водитель, обежал кузов, широко распахнул дверь и помог выбраться с заднего сиденья офицеру.

Офицер выкарабкивался долго и недовольно: сначала наружу показалась фуражка, следом раздражённое лицо, затем одна нога, за ней вторая, и наконец протиснулось остальное немецкое начальство. Двухдверный Opel явно не был рассчитан на основательные формы оккупационной администрации.

Лёха, медленно изображая активную трудовую деятельность с метлой посреди французского церковного двора, продолжил осторожный дрейф в сторону угла церкви.