Середина октября 1940 года. Южная оконечность острова Уайт, Англия.

Его смена началась как обычно: с шипения, треска, чужих позывных и немецкой служебной скуки, такой ровной и правильной, что даже привычный чай казался событием.

Лейтенант Харпер, дежурный офицер смены на флотской станции радиоперехвата, расположенной на холмах южного берега острова Уайт, уже третий час руководил аппаратной. За спиной, за холмами и проливом Солент, оставался Портсмут с базой флота; впереди, за серой водой Ла-Манша, лежала оккупированная Франция.

Вдоль столов сидели девушки в наушниках и фиксировали немецкий служебный радиообмен: штабы, аэродромы и корабли противника обменивались позывными, приказами и прочей военной тоской, так что временами хотелось лично придушить какого-нибудь особенно жизнерадостного воина на той стороне.

Харпер ходил между столами, заглядывал в журналы, принимал листки с пометками, задавал короткие вопросы и решал, что отправится дальше — в Портсмут, в Адмиралтейство или в корзину для немецкого радиомусора.

Харпер уже успел выпить кружку чая, выкурить половину сигареты и мысленно проклясть всё германское радиодело, когда одна из девушек дежурной смены вдруг перестала писать.

Рут Смит сидела в наушниках за своим столом — худенькая, бледная, с карандашом в пальцах. Обычно она работала так, будто была частью аппарата: чуть наклонённая голова, ровные строчки в журнале, короткие пометки на полях, редкие вопросы вполголоса и ни одного лишнего движения. Если в эфире происходило что-то важное, Смит не вздрагивала, не ахала и не звала никого на помощь. Просто поднимала палец, не отрывая глаз от листа.

Сейчас она замерла.

Просто застыла над столом, с карандашом в руке.

Харпер заметил это сразу и невольно улыбнулся. Смит была девушкой тихой, упрямой и до смешного серьёзной. Из очень небогатой семьи, закончила вечернюю школу и сама выучила немецкий до такого состояния, что Адмиралтейство решило употребить его против Германии.

Потом Смит резко подняла руку.

Харпер уже направился к ней, всё ещё улыбаясь, когда она вдруг замахала ему — быстро, отчаянно, нарушая все правила тишины, дисциплины и приличия. Потом обернулась, и он увидел её глаза.

У Смит такие глаза означали примерно то же самое, что сирена воздушной тревоги над Портсмутом.

Харпер сорвал со стойки вторую пару наушников.

Сначала был треск. Потом свист помех. Потом далёкий, слабый, усталый голос.

Английский.

— … Кокс на связи… Ли-он-Солент… позывной тринадцать… имею документы… запросите комнату тридцать девять… Повторю через десять минут…

Первой мыслью Харпера была самая правильная и самая неприятная.

Провокация.

Он посмотрел на Смит.

— Это он, сэр, — буквально выпалила она. — Кокс. Командир истребителей с Солента. Они прикрывали наши «авоськи» над Шербуром. Его сбили в Канале.

Она тут же спохватилась и опустила глаза.

— Извините, сэр.

Харпер посмотрел на аппарат.

Немцы начали игру? Какой ещё Кокс? Или французы всё-таки вытащили кого-то из воды?

В любом случае терять это было нельзя.

— Прямую линию на Портсмут! — заорал Харпер. — Срочно. Дежурного на связь.

Одна из девушек уже схватила телефонную трубку.

— Диктовать как есть! — крикнул Харпер. — Возможная передача от Кокса, командира истребителей с Ли-он-Солента. Район Шербура. Упомянута комната тридцать девять. Повтор через десять минут. Частота… Срочно! Пусть поднимают передатчик и слушают.

Он ещё раз посмотрел на аппарат, будто тот мог сам объяснить, что только что произошло.

Аппарат, разумеется, только шипел.

Через пару минут, убедившись, что Портсмут принял сообщение и там начали суетиться, Харпер вернулся к Смит.

— Мисс Смит, — сказал он тише, — быстро и по существу. Откуда вы знаете Кокса?

И тут девушку прорвало.

Сначала выяснилось, что вчера она была в увольнительной. Потом — что переправилась через Солент к своему парню. На этом месте Смит покраснела так, будто вся германская радиоразведка лично слушала её признание. Затем, после нескольких мучительных секунд, выяснилось, что вернулась она только под утро.

Харперу пришлось с заметным трудом вернуть девушку от объяснений, что у них всё серьёзно, к причине размахивания руками.

Оказалось, её парень был стрелком на одной из тех «авосек». И он успел рассказать ей, что шесть «Свордфишей» утром минировали гавань Шербура под прикрытием флотских «Спитфайров». На отходе они попали под атаку немцев, а прикрытие сцепилось с «мессерами». Там, по словам стрелка, творилось страшное, и даже несколько мессеров сбили. Все «авоськи» дотянули домой. Даже подбитая.

— Вы, наверное, в курсе, сэр, — торопливо говорила Рут. — Это тот самолёт, который сел на поле фермы у нас на острове. Они всё равно дотянули, понимаете.

Она сглотнула.

— А Кокс — это командир их истребителей. Его сбили над проливом. Он герой, сэр.

Харпер посмотрел на часы.

До повторного выхода оставалось меньше семи минут.

— Спасибо, мисс Смит, — сказал он. — Оставайтесь на частоте. Если этот герой снова заговорит, я хочу услышать каждое слово.

Он взял лист с записью и почти бегом направился к шифровальной.

Вернувшись, Харпер взял вторую пару наушников и встал рядом.

Рут Смит сидела там же, в наушниках, бледная и неподвижная. Перед ней лежал лист с записью первого вызова. Карандаш в её пальцах был зажат так крепко, будто от него зависела судьба всего Королевского флота.

До повторного выхода оставалась минута.

Аппарат шипел, потрескивал, дышал пустым эфиром.

Потом где-то далеко прорвался тот же хриплый голос:

— … Кокс на связи… Ли-он-Солент… повторяю…

И вдруг в эфире ответил другой голос.

Мужской. Ровный. Чужой для этой аппаратной.

— Станция на связи. Запрос приняли. Идентифицируйте себя. Кто командует вашими лётчиками в Ли-он-Солент?

Харпер невольно задержал дыхание.

Ли-он-Солент был рядом, через пролив, и кое-кого из тамошних флотских разгильдяев он знал. В Портсмуте, похоже, соображали быстро.

В эфире снова зашипело.

Пару секунд Харпер слышал только помехи.

Потом голос Кокса вернулся — хриплый, усталый и, кажется, даже с усмешкой:

— Полшкуры… повторяю… командер Полшкуры…

Харпер невольно вздрогнул.

Смит вскинула на него глаза.

— Это он, сэр, — прошептала она. — Так называют коменданта аэродрома. За глаза, конечно. Простите, сэр.

Немцы могли знать фамилии, звания и номера частей. Но этот флотский юмор надо было слышать своими ушами.

Если только Кокс уже не сидел с пистолетом у затылка, подумал Харпер.

Голос снова прорвался сквозь помехи:

— Передайте… комната тридцать девять… рыжая катастрофа… попугай, который смеётся… имею документы… повторяю… имею документы…

Незнакомый мужской голос ответил почти сразу:

— Попугай, который смеётся, принято. Следующая передача. Частота — на стоимость четырёх пинт ниже вашего бара. Передача короткая.

Харпер посмотрел на Смит.

Девушка сидела совершенно прямо, только губы у неё дрожали.

— Мисс Смит, — тихо сказал он, — боюсь, нам придётся хранить молчание. Даже для вашего Гарри.

Она покраснела до ушей, но не отвела глаз от аппарата.

— Да, сэр.

Харпер помолчал.

— И я подпишу вам увольнительную на следующей неделе. Когда будет удобнее.

Смит моргнула.

— Спасибо, сэр.

Середина октября 1940 года. Окрестности Шербура, Франция.

На другом берегу пролива изрядно замученный Кокс похлопал немецкого радиста по плечу и вывалился из хозяйственной пристройки маленькой нормандской фермы.

Ферма была такая, какие французы, видимо, строили специально для войны, оккупации и тайного радиобезобразия: низкая, каменная, мокрая, пахнущая навозом, яблоками и старым сеном. Со стороны дороги её почти не было видно.

За кривой изгородью, в сарайчике между телегой и стеной, притаилась немецкая радиомашина — угловатый тёмный автомобильчик на шасси «Хорьха», как прочитал Лёха на эмблеме, с крестом на боку, ящиками внутри и странной металлической рамой над крышей. Рама, как выяснилось, была не для красоты, а для радио.

Радист, когда ему достаточно вежливо помогли пистолетом, назвал машину «функкрафтвагеном» и даже выдавил что-то вроде «ка-эф-цет семнадцать». Лёха из этого понял главное: немцы подарили ему не просто ещё один автомобиль, а телефон до Англии. Немецкий, основательный и с инструкцией на языке противника.

Часом раньше санитарный грузовичок французского госпиталя, управляемый мадемуазель Вивьен и судьбой, в темноте аккуратно врезался в эту радиомашину.

Дальше события пошли по пути, закончившемуся в деревенском сарае.

Мнимый оберст Кокс выскочил разбираться. Старший при радиофургоне тоже не задержался внутри. Несколько секунд обе стороны бодро выясняли, кто кому и сколько должен. Но немецкий язык, до сих пор служивший Лёхе как хромая, но полезная лошадь, в самый ответственный момент сдох.

После этого началась перестрелка.

К несчастью для германской армии, вальтер мнимого оберста оказался точнее карабина водителя и пистолета унтер-офицера. Единственный настоящий радист немедленно решил, что его военная карьера и без того дала серьёзный сбой, поднял руки и с воплями: «Нихт шиссен!» — потребовал принять его капитуляцию.

Потом было короткое, но насыщенное выяснение отношений на французском языке. Вивьен подробно объяснила Лёхе, что думает о немецких радиомашинах, ночных дорогах, идиотах с пистолетами и всей войне как явлении. Лёха ответил, что лично он в этот раз вообще не был за рулём. Этот довод почему-то произвёл на мадемуазель противоположное впечатление, и Лёха вообще оказался виноватым во всём на свете.

Через десять минут радиофургон, немецкий радист, Лёха и некоторое количество чужого имущества уже петляли по таким французским просёлкам, куда даже немецкие патрули, казалось, старались не заглядывать.

Теперь же машина стояла в фермерском сарае, радист сидел у аппарата с видом человека, которому очень хочется дожить до утра, а Кокс, прижимая к щеке мокрое полотенце, чтобы отпечаток женской пятерни перестал гореть так обидно, пытался понять, как из этой немецкой железной будки докричаться до Англии.

— Ты хороший немец. Умный немец, — сказал Лёха радисту и снова похлопал его по плечу. — Живой немец. Очень перспективное состояние. Продолжай в том же духе. Давай рассказывай, где ты слушал англичан в своём «Маркони»?

Радист сглотнул и, усердно кивнув, затараторил так, что пришлось слегка вернуть беседу в конструктивное русло пистолетом.

Лёха посмотрел на светящиеся шкалы, на провода, на наушники, на ручки настройки и вздохнул.

Где-то там, за тёмной водой, была Англия.

А здесь были немецкая радиомашина, перепуганный радист и Кокс, который никогда в жизни ещё так сильно не хотел услышать в наушниках английскую ругань.

Через тридцать минут шипения, ругани и воспитательной работы пистолетом в наушниках наконец появился английский голос.

Кокс выдал всё, что мог: про Солент, про комнату тридцать девять, про рыжую катастрофу и попугая, который смеётся и теперь пытался осознать сказанное в ответ.

— Пинта у нас по шесть пенсов, получается, на двадцать четыре вниз, — перевёл наш герой запутанную пивную математику в килогерцы.

Зато Кокс понял главное — пора бежать. И очень срочно. До рассвета следовало быть у берега в одной из маленьких бухточек Шербура.

Середина октября 1940 года. Комната 39, Адмиралтейство, Лондон, Англия.

Лили выдернули из сна в тот час, когда порядочные люди ещё имеют право ненавидеть весь мир без объяснения причин.

Она успела натянуть форму, не попав с первого раза в рукава, обозвать кого-то в коридоре и только в машине окончательно понять, что её день начался несколько необычно.

Флеминг был бодр, выбрит и выглядел так, будто сам лично изобрёл бессонницу для служебного пользования.

— Мисс Кольтман, — сказал он, — почему попугай смеётся?

Лили замерла.

Сон слетел с неё мгновенно и глаза поменяли свои габариты — стали огромными и выразительными.

— Он жив, — выдохнула она.

— Вам не откажешь в сообразительности, — улыбнулся помощник директора военно-морской разведки.

Лили задумалась, всмотрелась во что-то позади начальника и неожиданно ухмыляясь сказала:

— Потому что он дебил. И потому что она австралийская.

Флеминг помолчал, ожидая продолжения, а затем осторожно заметил:

— Боюсь, мисс Кольтман, эта здравая мысль нуждается в некотором прояснении.

— Это не попугай, — сказала Лили. — Это кукабарра. Австралийская кукабарра. Птица такая.

Флеминг посмотрел на неё, будто она только что предложила заменить Адмиралтейство конным цирком.

— Спасибо вам, теперь мы знаем, что это настоящий Кокс.

— Тогда я лечу?

Флеминг слегка вздохнул. По его лицу было видно, что с этой мыслью он, к несчастью, почти согласился.

— Нет необходимости, — сказал он. — Катер уже вышел.

На самом деле небольшой катер, прошив сто пятьдесят километров ночного Ла-Манша, уже замер в укромной бухточке носом к берегу — на самой границе глубины, дальше которой начиналась предательская мель.

Мокрый песок тускло блестел в темноте. Вода лениво облизывала берег. Французское дно лежало совсем рядом и всем своим видом намекало, что британские винты ему глубоко безразличны.

Кокс и Вивьен сначала бежали по мокрому песку, потом песок ушёл из-под ног, вода хлестнула по щиколоткам, по коленям и полезла выше — холодная, тяжёлая, злая. Вивьен оступилась, Кокс поймал её за локоть и сам едва не сел в Ла-Манш по самую гордость.

Матрос у пулемёта бешено махал им рукой: быстрее, быстрее, чёрт бы вас всех побрал, пока ночь ещё делает вид, что она на нашей стороне.

Спасение было совсем рядом — большое, неуклюжее и родное до боли в зубах.

И тут Кокс увидел немцев.

Патруль выскочил из-за каменной стены. Фонарь ударил по воде, потом по катеру и замер на двух мокрых фигурах между берегом и спасением.

Кто-то заорал.

Следом защёлкали выстрелы.

Катер ответил сразу.

Пулемёт застучал короткими очередями, зло и очень убедительно. Трассы прошили темноту над стеной, и немецкий патруль дружно вспомнил о пользе камня, канав и прибрежного песка. Фонарь погас.

До британцев оставалось всего ничего.

Коксу вода доходила уже до груди, высокий борт катера навис над ним тёмной стеной.

Сверху свесились руки.

— Давайте её!

— Сейчас, — прохрипел Лёха. — Мадемуазель у нас сегодня без ручек.

Он подсадил Вивьен снизу, машинально отметив упругие ягодицы, ушёл ногами в ил, ругнулся, упёрся плечом ей под бедро и почти выбросил её наверх. Матросы подхватили француженку за руки. Вивьен ударилась коленом о борт, сказала что-то короткое, французское и наверняка непечатное, и исчезла наверху, в темноте над его головой.

— Руки давай! — крикнули сверху.

— Сейчас, ловите портфель! — крикнул Кокс.

Портфель висел у Кокса через плечо, мокрый, тяжёлый и упрямый. Ремень, разумеется, зацепился именно сейчас, мешаясь и вызывая ярость.

— Отцепись ты, кожаная немецкая сволочь… — орал Кокс.

Ремень наконец соскочил.

Кокс размахнулся и швырнул портфель на катер. Тот глухо стукнулся о палубу, подпрыгнул и едва не плюхнулся обратно в воду, но матросы успели его поймать.

И тут с берега ударил пулемёт.

У каменной стены зачастили вспышки. Вода перед катером вскипела белыми плевками, очередь прошла над самой Лёхиной головой и вспорола борт прямо над ним. Щепа сыпанула в лицо, катер вздрогнул, а ночь сразу стала тесной, мокрой, громкой и очень немецкой.

Носовой пулемётчик дёрнулся, словно его толкнули в плечо, выпустил рукоятки и осел за щит.

Борт больше не был спасением. Он стал стенкой, на которую очень удобно вешать мокрого идиота под немецкую очередь.

Лёха крутанулся в воде, вскинул карабин, поймал в прицел вспышки и выстрелил.

Первый выстрел ушёл в ночь — исключительно для предупреждения небес. Он передёрнул затвор.

Второй, кажется, попал куда надо, потому что немецкий пулемёт вдруг захлебнулся, кашлянул и на секунду замолчал.

Катер пятился, выдирая себя из мелководья. До него было уже метров тридцать. Он уходил всё дальше. На палубе кто-то тащил раненого пулемётчика.

Лёха передёргивал затвор и стрелял, пока наконец курок не клацнул вхолостую.

Немецкий пулемёт ударил снова длинной очередью, заставив Кокса нырнуть.

Выныривая и хватая ртом воздух, он протащился ещё десяток метров и рухнул за торчащий из воды валун. Валун был мокрым, скользким и совершенно лишённым романтики, зато честно держал немецкие пули с той стороны. Лёха приложился к нему плечом так, что на секунду забыл все языки, кроме матерного.

Катер тем временем пятился назад, выдирая себя из мелководья.

Потом корма пошла в сторону, нос отвернул от берега, и с кормы наконец зло застучал длинными очередями второй пулемёт.

Длинная очередь прошла по каменной стене, выбила из неё пыль и искры. Немцы сразу замолчали: у них внезапно появилось много дел на земле.

Катер дал ход.

Кокс смотрел ему вслед, пока белёсый след за кормой не начал расползаться в темноте.

Они ушли.

С портфелем. С документами и даже с Вивьен.

Лёха сплюнул солёную воду и передёрнул затвор.

— Ну что ж, план, как обычно, сработал на отлично, — сказал он мокрому валуну. — Что ж вы, «зелёные человечки», не организовали ничего нормально!

— А кто тебе катер посылал, дебил⁈ — эхом отдалось в голове, заставив нашего героя на секунду замереть, затем подхватить пока бесполезный карабин без патронов и исключительно активно зашевелить конечностями, смываясь с пляжа.