11 октября 1940 года. Пролив Ла-Манш, район Шербура.

Внизу, над серой водой, шла шестёрка «Свордфишей».

С высоты они казались почти чёрными, хотя вблизи старая тёмно-синяя краска давно уже выцвела, облезла и местами проступала серо-зелёными разводами. Бипланы выглядели не столько боевыми машинами, сколько упрямыми морскими птицами, которым кто-то по ошибке подвесил мины.

Перед самым рейдом Шербура строй разошёлся. Четыре машины легли на западный фарватер, две ушли левее, к восточному. Всё это происходило низко, почти у самой воды, под прожекторами, под рваными вспышками зениток, под растерянным и злым огнём берега.

Мины пошли вниз одна за другой.

Чёрные продолговатые тела отделялись от самолётов и со всплеском исчезали в серой ряби у входов в гавань. Шербур получил неприятность, после которой немцам предстояло останавливать движение, вызывать тральщики и смотреть на тёмную воду гавани с изрядным недоверием.

«Свордфиши» шустро развернулись к северу.

И почти сразу стало ясно, что одной машине досталось. От её мотора тянулся тонкий грязно-серый дым — ещё не пожар, после которого всё понятно, а тлеющая угроза: самолёт ещё летел, экипаж ещё надеялся, но уже начинал считать минуты.

Повреждённая авоська стала отставать.

Остальные убрали скорость и собрались вокруг неё, и эта медленная упрямая стая потянулась к Англии.

При такой скорости до дома оставалось почти час.

«Если нам дадут этот час», — подумал Лёха, с тревогой кидая взгляд налево вверх.

Слева, выше и позади них, держалась пара «мессеров», встретившая их ещё на пути к порту. Они не бросились атаковать сразу, дали лёхиным подопечным спокойно скинуть мины и пока шли параллельно, выписывая дуги и выжидая. Через несколько неспокойных минут выяснилась причина их терпения. Сначала к ним подошла ещё одна пара со стороны Шербура, затем, минут через пять, появилась и третья.

Четвёрка «Спитов» держалась выше неторопливых бипланов и тоже постоянно смещалась. Лёха с Оболенским ходили широкими дугами, Эрик с Роже держались позади них и выше, выписывая змейки, дуги и развороты между немцами и уходящим строем.

Немецкая пара спикировала на Эрика с Роже и попыталась прижать их вниз, отрезав от Лёхи с Оболенским. Эрик заложил резкий вираж, Роже ушёл за ним, разогнанные немцы пронеслись мимо, и тут же сверху навалилась вторая пара.

Воздух покрылся короткими, скупыми очередями. Мелькали жёлтые носы, белые трассы, тёмные кресты, законцовки крыльев на фоне неторопливо скользящих над водой авосек.

В какой-то момент Эрик с Роже резко спикировали под Лёху — и на секунду подставили атакующих под его огонь. Лёха и Оболенский обменялись с ними короткими очередями почти на встречном курсе — несколько злых секунд и наполненный свинцом воздух.

Немцы отвернули первыми. Они ушли в сторону и полезли в набор высоты. Первый раунд остался за англичанами. За время атаки бомбардировщики ушли вперёд, и третья пара «мессеров» падала на них с разгона.

У них была высота, скорость и несколько секунд, которых вполне хватало бы для убийства.

Лёха пошёл наперерез и сразу понял, что не успевает.

Он вынес прицел вперёд и начал стрелять короткими заградительными очередями, тратя боекомплект пушки. Трассы уходили далеко, расползались, мелькали перед носом ведущего, проваливались ниже, в серую воду.

Ведущий «мессер» дрогнул, отвернул вправо и потянул вверх. Ведомый ушёл за ним. Заход сорвался.

За Лёхой оказалась другая немецкая пара. Он убрал газ, затяжелил винт и потянул машину в крутой левый вираж. Перегрузка придавила к сиденью, мир потемнел по краям. «Мессеры» снова проскочили мимо и потянулись наверх.

На несколько секунд бой распался.

Авоськи упорно ползли через пролив, французский берег таял на горизонте, ситуация вернулась почти к начальному положению.

Подбитая машина отставала всё сильнее. Три «Свордфиша» ушли вперёд, две держались ближе к повреждённой, но строй всё равно растянулся. Дым за раненым бипланом стал гуще. Он летел прямо, низко, почти без возможности манёвра, и с немецкой высоты выглядел не самолётом, а готовой мишенью.

Четыре «Спита» снова оказались над дымящей авоськой. Впереди и выше собрались все шесть «мессеров». Остальные «Свордфиши» уходили к северу тёмными точками над водой.

Одна немецкая пара стала разгоняться вслед за уходящими вперёд авоськами. Остальные четыре «мессера» держались выше, готовясь связать прикрытие.

— Третий, к передним авоськам! Прикройте их! — коротко бросил Лёха в шлемофон.

Выбор, и без того плохой, стал совсем отвратительным.

Повреждённый биплан всё сильнее отставал. Две машины держались рядом с ним, сбросив скорость почти до издевательства над здравым смыслом. Лёха с Оболенским остались над ними одни в компании четырёх «мессеров».

Гауптман Хельмут Вик сидел в тесной кабине своего «сто девятого», чуть прищурившись от солнца и привычно поглядывая то на англичан, то на стрелку топлива. День начинался на редкость удачно.

Сорок с лишним побед — это уже был не счёт, а турнирная таблица, которую штаб вёл по телефону и с нездоровым удовольствием.

Стоило Вику приземлиться, как штаб начинал заниматься настоящей войной: обзванивать соседние группы и выяснять счёт. Сколько у Мёльдерса? А Галланд? Оезау опять кого-нибудь сбил?

Хельмут Вик, разумеется, относился к этому снисходительно. Минуты по три. Потом всё равно спрашивал.

После ночного обстрела Шербура англичане, видимо, решили устроить ему праздник с самого раннего утра. Дежурная пара доложила о бипланах под прикрытием четырёх истребителей, и Вик сначала даже не поверил. Бипланы. У Шербура. Под четырьмя «Спитфайрами».

Обычно он сам считал последние литры над Англией. Сегодня же англичане пришли туда, где топливо в их баках должно было становиться предметом религиозного ужаса.

Вик поднял четвёрку, но мотор ведомого закапризничал, измотанный боями над Англией, и вторая пара ушла первой, а Вик с ведомым поднялись только через несколько минут и догоняли их уже над проливом.

Первая попытка растрепать прикрытие провалилась. «Спиты» оказались на редкость скоординированными и зубастыми. Вторая пара доложила о пробоинах в крыльях.

Вик только скривился.

Пробоины в крыльях не считались уважительной причиной для окончания охоты.

Зато бипланы сделали за него половину работы, растянув свой строй.

Вик отправил одну пару за передними машинами. Англичане, предсказуемо, не захотели бросать своих.

Он почти улыбнулся.

Попались.

Над повреждённой машиной оставались только два английских истребителя. Против четырёх немецких.

— Третий, бери прикрытие. Не давайте «Спитам» развернуться. Мы идём на дымящего.

Ведущий второй пары коротко подтвердил. Два «мессера» сорвались вниз, втягивая англичан в бой и отрезая их от подопечных.

Вик чуть довернул и начал плавный заход в пикирование на бипланы.

Задача была простая. И оттого особенно приятная.

Небо наполнилось выстрелами. «Спиты» на удивление резво ушли в виражи и, пройдя почти поперёк немецкого захода, заставили пару Вика отвернуть. На выходе они коротко ударили по ведомому второй пары. Немецкая машина дрогнула, просела на крыло и потянула к Шербуру, оставляя за собой тонкую рваную дымную нить.

Дальше всё пошло не по плану. Вик зло кричал в микрофон, пытаясь снова развести пары и уйти в набор высоты, но бой уже сорвался в тесную свалку. «Спиты» крутились у самой воды, немцы же потеряли высоту и порядок, и в какой-то миг ведомый Вика попал под пушечную очередь. «Мессер» кувыркнулся через крыло и исчез в Ла-Манше, будто серое море просто взяло его обратно.

Бой отнесло в сторону от «Свордфишей». Лёха увидел, как бипланы снова вытягиваются к северу, и в тот же миг по носу его «Спита» ударила очередь — коротко и сухо. Стекло пошло мутными каплями. Гликоль. Мотор ещё тянул, но уже обречённо, с каждым оборотом всё глуше. Потом кашлянул, задрожал и смолк.

Лёха выровнял машину, развернул её к ближайшей воде и пошёл вниз на планировании. Ла-Манш лежал впереди серо, ровно и очень близко.

«Спит» коснулся воды почти ровно.

Почти — потому что море не считало себя обязанным быть спокойным. Машину сначала мягко подбросило, потом ударило так, что у Лёхи щёлкнули зубы. Винт хлестнул пену, кабину обдало волной, и весь прекрасный английский истребитель мгновенно превратился в очень дорогую консервную банку и начал медленно уходить в воду.

— Мой новенький самолёт! — Лёхе почему-то до слёз стало жаль своего «Спита» под номером 13.

Он выругался уже без вдохновения, отстегнулся, толкнул фонарь и выбрался наружу, пока «Спит» медленно становился подводной лодкой.

Надувная лодка раскрылась не сразу: как всякое казённое имущество в критический момент, она потребовала терпения и нескольких слов, которые в наставлениях Королевского флота почему-то не приводились. Потом крошечный жёлтый плот всё-таки расправился на воде, Лёха с трудом перевалился в него через борт, хлебнул солёной воды, ударился коленом и некоторое время лежал, кашляя и слушая, как рядом с бульканьем уходит вниз его тринадцатый.

Пока он боролся с плавсредством, бой откатился куда-то далеко за горизонт, и чем он закончился, Лёхе приходилось только гадать.

Над серой пустотой несколько раз проходили самолёты — далеко и безлико. Свои, чужие — чёрт их разберёт.

Лёха махал руками и убедился, что личная жизнь одинокого морского офицера никого не интересует.

— Поздравляю, Кокс, — сказал он сам себе, стуча зубами. — Долетался. Теперь ты настоящий моряк. Капитан плавучего предмета, переносимого ветром и течением.

Куда его несло, Лёха не имел ни малейшего понятия. С высоты спасательной лодки мир состоял из волн, мокрого неба и самого Лёхи, которому Люфтваффе наконец устроило настоящую морскую практику.

Волны били в борт, вода лезла внутрь, пальцы быстро становились чужими. Лёха следил только за тем, чтобы не заснуть и не утонуть, потому что выпасть за борт спасательной лодки было бы уже слишком обидно.

К вечеру он увидел буй.

Сначала он решил, что мерещится: из воды торчало тёмное пятно — слишком большое для бочки и слишком наглое для обломка. Лёха грёб к нему долго, сердито и без особой веры в благополучный исход. Плот разворачивало боком, волна откидывала назад, а пятно всё никак не хотело становиться ближе.

Потом из серой воды проступили поручни, лестница и маленькая будка наверху. Теперь это походило уже не на буй, а на железную избушку посреди моря.

Когда пальцы наконец вцепились в мокрую металлическую лестницу, Лёха несколько секунд просто висел на ней, уткнувшись лбом в холодное железо.

— Ну вот, — прохрипел он. — Всю жизнь мечтал попасть на уединённый курорт. Главное — без документов и в мокрых штанах.

Внутри оказалось тесно, сыро, но неожиданно цивилизованно. Железные стены плакали конденсатом, под ногами хлюпала вода, пахло керосином, мокрой краской и чужими носками.

В тусклом свете люка Лёха нашёл спички и с третьей попытки запалил керосиновую лампу. В колеблющемся свете проступила маленькая печка, рядом — открытый ящик с консервами, аптечка на стене, одеяла, какие-то немецкие инструкции и нары, рассчитанные на людей, которым повезло настолько, что они ещё живы, но недостаточно, чтобы оказаться дома.

Лёха втянулся внутрь, захлопнул за собой люк и несколько секунд просто стоял, капая на пол.

Потом с верхних нар донеслось хриплое, испуганное:

— Нихт шиссен!

Лёха резко поднял голову.

Домик оказался уже обитаемым.

На нарах, завёрнутый в одеяло, метался в бреду мокрый, бледный и совершенно невменяемый немецкий лётчик. Он смотрел на Лёху мутным взглядом человека, к которому война явилась даже в спасательный буй.

— Хенде хох и Гитлер капут, — вежливо сказал Лёха и стучащими зубами попробовал выдавить улыбку. — То есть добрый вечер. Номер, я вижу, с подселением.

Первым делом Лёха обыскал немца.

Не из жадности, а из уважения к международным правилам гостеприимства: если в номере с подселением лежит бредящий враг, желательно заранее выяснить, не собирается ли он внезапно выздороветь с пистолетом в руке.

Пистолет нашёлся в кобуре. Удостоверение — в нагрудном кармане. Обер-лейтенант Херо Штибль.

Немец на фотографии выглядел заметно лучше, чем его оригинал на нарах: веселее, бодрее и с выражением человека, который не планирует провести вечер в железной будке посреди моря.

Лёха отложил пистолет подальше, документы сунул за пазуху и занялся печкой. Печка оказалась немецкой, то есть сначала требовала прочитать инструкцию.

Эту часть Лёха пропустил. Печка из мести напустила дыма столько, что оба постояльца дружно закашлялись. Пришлось лезть, открывать верхний люк. Немец пришёл в себя, попробовал сесть на нарах, треснулся головой о низкий потолок и снова провалился в бред.

— Правильно, — прохрипел Лёха, вытирая слёзы от дыма. — Меньше знаешь — чище воздух.

Когда печка наконец согласилась греть, Лёха внезапно понял, что не ел уже вечность. В ящике нашлись консервы. Надписи были немецкие, подозрительные и совершенно неаппетитные. Одна банка после долгой борьбы открылась и оказалась рыбой в масле. Рыба пахла так, будто тоже воевала с тридцать девятого года, но Лёха съел её почти целиком, перепачкав пальцы и с ужасом думая, что расстройство желудка в железной будке будет смертельным аттракционом.

Потом он полез в аптечку.

Коробочки, баночки и пакетики с немецкими надписями не внушали доверия. Наконец нашлась пачка, на которой было написано почти человеческое: Aspirin-Tabletten.

— Ну, если ошибся, извини, брат, — сказал Лёха, вытряхивая пару таблеток на ладонь. — Пурген тоже неплохо помогает при температуре. Правда, тогда тебя придётся выбросить за борт. Не из жестокости, а по санитарным соображениям. Газовая атака в закрытом помещении запрещена Женевской конвенцией.

Он приподнял немцу голову, засунул таблетку в раскрытый рот и влил туда воды из фляги. Немец захлебнулся, закашлялся, замотал головой и попытался возмутиться на всех доступных ему остатках немецкого языка.

— Терпи, — сказал Лёха. — Военная медицина сурова. Особенно когда врач сам не уверен, что только что прописал пациенту.

Закончив со списком первоочередных дел — не утонуть, не замёрзнуть, не быть застреленным жильцом номера и не умереть от немецкой рыбы в масле, — Лёха сел на ящик и задумался.

По всему выходило, такие буи должны были проверять. Не каждый час, конечно, даже немецкая забота о ближнем имела границы. Но раз в два-три дня — наверняка. Значит, рано или поздно сюда придёт катер.

Плен Лёхе совершенно не улыбался. Особенно немецкий — с физическими излишествами и конечной остановкой за колючей проволокой.

Оставался обычный вариант — по-лёхински.

Захватить катер.

Лёха достал браунинг, разобрал его на коленях и принялся чистить, морщась от соли, забившейся куда только можно. Пистолет выглядел сомнительно после знакомства с морской водой. Тринадцать выстрелов. Немецкий пистолет осчастливил его ещё восемью.

— Я дам вам парабеллум! — вслух процитировал Лёха известного персонажа и отложил немецкое гостеприимство подальше.

По мнению Лёхи, шанс был. Небольшой, мокрый, пахнущий виселицей и совершенно безумный — но после сегодняшнего дня и в нынешнем положении Лёха считал его вполне достойным.

В какой-то момент Лёха задремал сидя.

Не заснул даже, а провалился куда-то боком, с браунингом в руках, мокрой спиной и последней честной мыслью, что морская авиация в рекламных буклетах наверняка выглядит гораздо привлекательнее. Проснулся он не сразу. Сначала в сон вполз низкий протяжный звук — глухой, чужой, прошедший через воду и железные стенки буя. Потом снаружи ещё раз тоскливо прогудело, и Лёха открыл глаза.

Лёха с трудом поднялся, высунул голову из люка и зажмурился от ветра. Вдалеке, тяжело пыхтя и переваливаясь на волне, шёл траулер. Низкий, чёрный, грязный, с дымом из трубы и с таким количеством людей на палубе, будто немцы решили проверять один спасательный буй силами всего гарнизона.

— Откуда вас тут столько? — возмутился Лёха. — Как китайцев в Шанхае! Где я на вас патронов напасусь?

В этот момент его резко дёрнули за ногу.

Лёха успел только сказать что-то короткое, флотское и совершенно непечатное, после чего съехал с лестницы вниз и больно ударился плечом об угол железного настила. Прямо над ним оказалось лицо немца — мокрое, белое, перекошенное, с лихорадочными глазами.

— Verfluchter Engländer! — заорал тот и ткнул ножом ему в лицо.

Нож прошёл мимо глаза на такую малую величину, что Лёха потом искренне считал это отдельным чудом. Он вцепился немцу в руку, рванул её в сторону, получил коленом под рёбра, ударился затылком о ящик и окончательно озверел.

Минуту в тесном и тёмном железном ящике шла борьба двух мокрых идиотов за право остаться единственным жильцом.

Сверни шею соседу.

Немец остался лежать у его ног, нелепо вывернув голову в одеяле. Лёха тяжело дышал, держась за бок, и смотрел на него без всякого торжества. В железной будке стало теснее, холоднее и гораздо тише.

Лёха остался один на один с мёртвым немцем, железными стенами и траулером снаружи. Из всей компании меньше всего вопросов вызывал мёртвый немец.

Снаружи снова раздался протяжный гудок.

Лёха поднял голову.

И тут ему пришла в голову мысль настолько бредовая, что она сразу показалась почти разумной.