Начало октября 1940 года. Аэродром Ли-он-Солент, пригород Портсмута, Англия.

Портсмутская гавань была странным местом: вся в оборонительных сооружениях, аэростатах заграждения, маскировочных сетях, зенитках в мешках с песком, прожекторах и сиренах. Но при всей этой воинственной суете крупных кораблей в ней было не так уж много. Домашний флот предпочитал держаться подальше от назойливых немецких разведчиков — в Скапа-Флоу, Клайде, Росайте или даже в открытом море.

К октябрю Кокс вместе со всем Истребительным командованием уже ясно видел: война над Англией изменилась.

Большие дневные налёты не исчезли совсем, но прежней тяжёлой лавины, когда над проливом собирались плотные строи бомбардировщиков под густым истребительным прикрытием, уже не было. Люфтваффе не отказалось от ударов. Просто значительная часть этой работы ушла в ночь, а днём немцы начали действовать совершенно иначе.

Всё чаще появлялись одиночные разведчики. Они шли высоко, осторожно, выбирая облака и солнце, высматривая гавани, аэродромы, батареи, дороги и железнодорожные узлы.

Их перехватывали, но далеко не везде и не всегда. Иногда «Спитфайры» надрывно карабкались наверх, выходя почти на предельную высоту, немец же уходил на солнце или облака. Это был не бой, а охота с одышкой. «Спит»-перехватчик на такой высоте уже не столько летал, сколько плавал в воздухе на упрямстве пилота в кислородной маске и на честном слове паспортных данных фирмы Supermarine.

Потом над побережьем появлялись группы «стодесятых» и «сто девятых» с подвешенными бомбами. Пока бомбы висели под крыльями, немецкие истребители становились тяжёлыми, неповоротливыми и неохотно лезли в бой. Стоило избавиться от груза — и перед англичанами снова оказывались быстрые, опасные машины.

В один из первых дней октября погода стояла отвратительная, моросил дождь, взлётку развезло, но их выдернули на помощь сто сорок пятой эскадрилье из Тангмера, летавшей на «Харрикейнах», и когда Кокс впервые увидел целую стаю беременных «сто девятых», он не сразу поверил своим глазам. «Мессеры» шли с бомбами, заметно потяжелевшие, ленивые на манёвр и совсем не похожие на тех злых шустрых ос, которые обычно норовили вцепиться в хвост.

По всему выходило, что сейчас Кокс и компания устроят им короткую, но познавательную лекцию о вреде беременности в боевых условиях.

Однако немцы тоже не собирались просто умирать красиво. По команде ведущего бомбы посыпались вниз, внося посильный вклад в английское сельское хозяйство и перепахивая поля с немецкой основательностью. Освободившись от груза, «сто девятые» сразу ожили. Ещё минуту назад они напоминали перегруженных почтовых голубей, а теперь снова стали «мессерами» — быстрыми, злыми и крайне неприятными.

Морская эскадрилья схлестнулась с ними всерьёз. Правда, ненадолго. Топлива у «сто девятых» над Англией и так было в обрез, а после броска к цели с бомбами и пары злых заходов пилотам уже приходилось думать не о победе, а о том, как бы не заночевать в Ла-Манше. Немцы собрались группой, резко отвалили на юг и потянули к Франции, оставив за собой дым, ругань в эфире и несколько свежих борозд на английских полях.

«Харрикейны» недосчитались трёх машин. У Лёхи потерь не было, но сразу несколько его самолётов еле дотянули до Солента и после посадки отправились прямиком в ремонт.

Похоже, немцы осознали мощь английских радаров и всё чаще стали заходить через Ла-Манш на малых высотах.

Теперь война дробилась на короткие и быстрые сшибки: разведчик над портом, пара истребителей-бомбардировщиков у доков, группа «стодесятых» над аэродромом, внезапная тревога, опоздавшее наведение, пустое небо.

Флот нервничал не зря. За проливом, во французских портах, оставались катера, баржи и эсминцы: одни готовились перепрыгнуть через сотню с небольшим километров воды от Шербура — или всего тридцать два от Кале, другие должны были их прикрывать.

Чтобы воевать с этим вслепую, требовалась не храбрость, а идиотизм. Адмиралтейство, к счастью, предпочитало расходовать храбрость на дело, а идиотизм беречь для формы, старшинства и парадных инструкций.

Морская эскадрилья, как и почти все эскадрильи Англии, получила не стройный ряд одинаковых машин, а обычный военный набор «сделай сам»: я тебя слепила из того, что было, а потом неделю руки с мылом мыла.

Рядом с новенькими пушечными «двойками», уже с ленточным питанием, стояли старые, заштопанные после ремонта пулемётные «единички». Одни самолёты ещё пахли заводом, свежей краской и надеждой на светлое будущее. Другие — гарью, матерщиной механиков и вновь обретённой второй жизнью. На некоторых свежая краска лежала так бодро, будто сама не знала, что под ней ещё вчера была дыра.

Лёха обошёл стоянку, хмыкнул и сунул руки в карманы. Командование снова выдало не эскадрилью, а мешок деталей с крыльями. Придётся собирать из этого нормальную боевую часть. То есть, как обычно, из английской щедрости, флотского упрямства и чужих недоделок.

Себе, без лишней скромности, Лёха оставил новенькую пушечную «двойку» с лентами. Ведомым, поколебавшись, взял молодого парня с «авосек», а Оболенского отправил ведущим пары на пулемётные «спиты». Оболенский на такую перестановку только пожал плечами: если Кокс что-то задумал, спорить с ним было можно, но обычно бесполезно.

Молодой авосечник, суб-лейтенант с ещё неиспорченной войной физиономией, увидев свой новый пушечный «спит», сначала просто замер от восторга. Потом понял, что это не ошибка зрения, не шутка и не временная галлюцинация от счастья, и начал благодарить Кокса.

— Я вас не подведу, сэр. Вы не пожалеете, сэр.

Через пару минут Кокс уже начал жалеть. Не о самолёте, а о том, что у новичка были голос, ноги и редкая способность ходить следом.

— Так, — сказал он наконец. Терпение у него уже выпускало тонкие струйки пара из-под фуражки. — Неподведение начинаешь прямо сейчас. Карты, навигация, правила радиообмена. И да, мы же флот. Значит, вот тебе ещё флотские сигналы: семафор, азбука Морзе, цветные флаги…

Авосечник просиял: похоже, всё, что приближало его к пушечному «спиту», он принимал за награду.

Кокс ткнул пальцем в сторону штаба.

— У мистера… как его там… мистера Лупа из группы связи возьмёшь таблицы. Не все, — поспешно добавил он, вспомнив размеры флотской любви к сокращениям. — Всё не бери. Там такие тома, что прошлый матрос, который их тащил, уронил один себе на ногу и неделю лежал в госпитале как жертва секретного делопроизводства.

Флот обожал сокращения. У нормальных людей «вижу немца» занимало две секунды. У флота — три буквы, две цифры, страницу инструкции и человека, который потом объяснит, почему все всё поняли неправильно.

Сам Лёха знал из этого богатства ровно столько, сколько требовалось. Он давно сделал маленькую табличку на десяток сочетаний: «вижу», «атакую», «иду домой», «кончается бензин», «стреляют свои» и наиболее часто используемое — «не сейчас, идиоты».

— Вот. Сдашь мистеру Лупу, — закончил он. — Карты, навигацию и радиообмен. Завтра до вечера.

Авосечник побледнел, но сиять не перестал. Видимо, новая пушка в крыле компенсировала даже перспективу быть похороненным под грудой радиоинструкций.

Вторую пушечную пару получили Роже и новичок. Француз летал жёстко, стрелял по-французски — с чувством личной обиды к противнику, — а новые машины избавляли обоих от возни с барабанами.

На этом британская «Испано-Сюиза» в эскадрилье закончилась.

Остальные «двойки» ушли Эрику и Пш-Пшу — с новичками в ведомых. Старые «единички» Лёха собрал в отдельную группу, чтобы ведомым в парах не приходилось догонять более резвые машины ведущих.

Впрочем, окончательный вид списку придал вовсе не Лёха.

— Не надо ставить рядом «единицы» и «двойки», — почти хором заявили механики.

— Это почему?

— На ваших «двойках» пиростартер, на «единицах» старый электрический запуск, — объяснил старший. — Пока со страха вспомнишь, куда катить аккумуляторную тележку, а кому тащить коробку с патронами, война уже начнётся без нас.

Лёха подумал пару секунд и согласился.

Спорить с людьми, которые каждое утро заставляли двенадцать «спитфайров» взлетать вовремя, было бы не командованием, а самоубийством с канцелярским уклоном.

11 октября 1940 года. Ла-Манш между Портсмутом и Шербуром.

К концу первой декады октября, видимо, готовилось что-то грандиозное.

В штабе Лёхе коротко объяснили:

— Полного плана вам знать не положено, лейтенант. Вы вступаете в действие ранним утром.

Оказалось, что сегодня ночью флот и бомбардировщики работают по району Шербура. Возможна активность немецкой авиации, катеров и береговых батарей. Истребители же с рассветом должны быть в готовности и сопровождать «авоськи», которые идут минировать фарватер Шербура.

— Разумеется, сэр. Мне, как обычно, положено погибнуть на основании сокращённой версии.

Штаб быстро посчитал, карандаши заскрипели по карте, и решение родилось гениальное и героическое. Как все штабные решения, оно выглядело разумным ровно до того момента, пока его не попытались воплотить в виде самолётов.

После этого истребителям велели явиться на уточнение взаимодействия со штурмовиками.

Собственно, именно поэтому Лёха с Эриком и пришли обсудить, как будут прикрывать «Свордфиши» над Шербуром, но попали на тренинг пилотов палубной авиации.

Лёха первые десять минут честно держался, потом на правах старшего офицера культурно слинял в курилку, оставив Эрика отдуваться за себя. Вернулся он через полчаса, благоухая сигарами и прекрасным настроением, и с изумлением увидел, как Эрик, вместе с пилотами, стрелками и штурманами авосечников старательно учится разбирать и собирать торпеду.

— В диверсанты готовишься? — искренне поинтересовался наш герой у напарника.

Тот, улыбаясь, продемонстрировал учебный запал.

На столе лежало распотрошённое изделие: винты, крышки, кольца и прочие детали, которые, по мнению флота, явно могли пригодиться человеку, летящему в открытой кабине под огнём зениток. Вокруг сидели пилоты, стрелки и штурманы с видом людей, которым флот только что доверил тайну мироздания.

Старший воспитатель авосечников посмотрел на Кокса с укоризной человека, на глазах которого портили учебный процесс.

— Лейтенант, — сказал он, слегка недодав вторую половину звания, — вы пропустили важную часть занятия.

— Простите, сэр, — очень вежливо произнёс Лёха. — А при каких обстоятельствах пилоту может понадобиться собирать торпеду в воздухе?

Эрик прикрыл лицо ладонью.

— Знание материальной части необходимо, — холодно произнёс преподаватель.

— Несомненно, сэр, — покаянно согласился с очевидным наш герой. — Я только стесняюсь спросить: нам сказали, мины завтра на фарватер будем ставить?

— Лейтенант-коммандер… — преподаватель помолчал, внимательно рассматривая Кокса. — Позвольте поинтересоваться, вы какое имеете отношение к торпедной авиации?

— Да, в общем-то, никакого, — честно признался Лёха и, пожав плечами, указал рукой на давящего улыбку Эрика. — Мы истребители с другой половины аэродрома.

— Я так и думал, — сказал преподаватель с усталой снисходительностью. — Истребители. К вашему сведению, учебные мины изучают на следующем занятии.

Эрик закашлялся.

Ранним утром, когда свет ещё не начал теснить темноту, Лёха сидел в «Спитфайре» в лётной куртке и спасательном жилете, пристёгнутый, озябший и мрачно смотрел, как впереди в предрассветной темноте оживают «Свордфиши».

Их вызвали на постановку задачи почти перед самым вылетом, отняв у людей последние законные полчаса сна посредине ночи. Это сразу придало операции нужную флотскую торжественность: её ненавидели задолго до начала.

В комнате инструктажа было холодно, накурено и тесно. На столе лежали карты, на стене висела погода, а в кружках стоял тот особый крепкий чай, который не пили, а принимали как дисциплинарное взыскание.

Авосечники сидели уже в своих «сидкотах» — толстых лётных комбинезонах с тёплой подкладкой и меховыми воротниками, придуманных ещё в прошлую войну Сидни Коттоном для людей, которым страна доверила самолёт, открытое небо и прекрасную возможность проветриться на высоте.

Лётчики-истребители рядом выглядели как принцессы авиации. Принцессы были слегка небриты, изрядно помяты и сверкали красными глазами, хотя могли слабо утешаться, что после вылета штурмовиков у них бывал шанс ещё полчаса вздремнуть в кабинах.

Авосечникам подобные поблажки не полагались. Если «Свордфиш» мог лететь, считалось, что он должен лететь. А раз летать он мог почти в любую погоду, задания ему находились, когда нормальные самолёты уже притягивали тросами к вбитым в землю якорям.

Но чтобы вернуться домой, даже «Свордфишу» требовалось хотя бы найти собственный аэродром. Если берег закрывало туманом, флот предлагал экипажу два надёжных решения: кружить до последней капли бензина или набрать высоту и прыгать, предоставив самолёту самому выбирать дальнейшую судьбу.

Офицер метеослужбы ВВС, недавно присланный из бомбардировочного командования, бодро сообщил, что к утру побережье, скорее всего, затянет туманом. После чего, не дрогнув лицом, предложил запасной аэродром где-то севернее Бирмингема.

Авосечники посмотрели на него с тем осторожным интересом, с каким смотрят на человека, перепутавшего место со временем.

— Сэр, — наконец поинтересовался старший пилот, — вы точно помните, на чём мы летим?

— Разумеется, — с достоинством ответил метеоролог.

— Тогда мы запасёмся бутербродами, сэр, и к Бирмингему подойдём ближе к завтраку. При попутном ветре. При встречном — только к обеду.

— Обратно нас, надеюсь, обеспечат железнодорожными билетами? — добавил кто-то с заднего ряда.

До этого молчавший Эрик ткнул локтем придремавшего Лёху и невинно поинтересовался:

— Простите, сэр. А нас, после того как мы доведём их до берега, можно будет отпустить домой? Или мы тоже обязаны проявить интерес к Бирмингему?

В комнате стало чуть веселее. Метеоролог возмущённо уткнулся в бумаги, явно надеясь найти там другую погоду, другие самолёты и другую войну, с более удобной логистикой.

Постановка мин была каким-то особенным флотским извращением: смесью унылой, почти бухгалтерской рутины с такой степенью напряжения и опасности, что нормальный человек давно бы предложил воевать как-нибудь попроще.

И вот шесть чёрных авосек стояли у края поля — мокрые, угрюмые, выкрашенные в жуткий матово-чёрный цвет для ночных полётов. В темноте они были похожи не на самолёты, а на дурные приметы.

С миной под фюзеляжем «Свордфиш» становился не очень резвым. Честно говоря, он и без мины не производил впечатления существа, которое торопится жить, а с этой штукой под брюхом и вовсе напоминал дьявольскую наседку, высиживающую особенно злобную сигару.

Пилоты, штурманы и стрелки молча залезали в свои комбинезоны «сидкоты», натягивали спасжилеты «Мэй Уэсты», втискивались в лётные ботинки и набивали все доступные карманы шоколадом, фонариками, сигаретами и прочими предметами первой необходимости на случай вынужденного знакомства с Францией.

Потом вся эта закутанная, косматая, неуклюжая публика вперевалку лезла в кабины, а механики брались за рукоятки стартёров с таким видом, будто собирались не запускать моторы, а вручную раскручивать рулетку их судьбы.

— Вот за что я люблю морскую авиацию, — раздался в наушниках Лёхин голос, уже до краёв налитый сарказмом. — В четыре утра линкор с бомбардировщиками расшевелил как следует Шербур, а к шести утра появляемся мы. Все такие красивые и в чёрном. Медленно и торжественно. С железякой под брюхом.

— И долететь до Шербура надо с этой железякой на скорости велосипедиста с похмелья, — заметил Эрик. — Я бы не стал с ними меняться.

«Свордфиши» оторвались один за другим. Не взлетели — именно оторвались от полосы.

Над морем уже светлело. Рассвет ещё не наступил по-настоящему, но темнота стала жидкой, серой, с холодными розовыми прожилками у горизонта.

«Спитфайры» взлетели через полчаса и через двадцать минут догнали приближающиеся к французскому берегу «авоськи».

Авоськи держались так низко, что казалось, будто нижние кромки крыльев сейчас начнут слизывать с гребней пену. Внизу шли волны — чёрные, острые, с белой пеной на гребнях. Самолёты не летели — они крались к главному фарватеру Шербура, медленно и упрямо, похожие в первых рассветных лучах на стаю старых чёрных ворон.

Берег проснулся.

Впереди внезапно взлетел вверх луч прожектора, потом второй, потом третий. Они шарили вправо, влево, вверх, снова вниз, и скоро всё пространство перед ними превратилось в какую-то гигантскую световую решётку.

Первые трассы прошли впереди авосек. Красные и зелёные бусины вспороли воздух слишком высоко и слишком далеко от штурмовиков. Немецкий прицел не хотел верить, что такое вообще возможно: самолёт с мотором, крыльями, экипажем и боевой задачей не мог так медленно тащиться над самой водой. Трассы сверкали красиво и бесполезно.

Сверху и чуть позади Лёха видел всю картину сразу: чёрные авоськи у самой воды, прожектора, рваные вспышки зениток на берегу, длинные нити трассеров, которые упорно ложились мимо. Немцы никак не могли уложить в голове простую мысль: англичане действительно прислали к Шербуру это.

— «Контроль», «Флот». Подопечных нашли. Идут к цели. Активно работает ПВО противника.

— «Флот», «Контроль». Принято. Продолжайте прикрытие.

— Немцы мажут, — прорезался Эрик. — По-моему, они не верят, что наши могут лететь так медленно.

— И печально, — влез Роже.

Первая авоська легла на курс постановки. Вторая держалась чуть правее. Третью тряхнуло на воздушной яме, и Лёха на секунду увидел, как под её брюхом качнулась мина — чёрная, тяжёлая, продолговатая.

— Ну что, девушки-старушки, — умехнулся он. — Ваш выход на паркет.

И тут в наушниках коротко треснул голос Оболенского:

— Тринадцатый. Истребители! Юго-восток! Выше!

Лёха поднял глаза.

Из серой полосы над берегом вываливались маленькие тёмные крестики. Сначала четыре. Потом ещё два. Вся картинка сразу стала очень понятной и очень неприятной.

— Мессеры, — раздалось в шлемофоне.

«Нормальная британская операция», — подумал Лёха.

Он нажал кнопку передачи.

— Группа, внимание. Немцы сверху справа. Авосек не бросать. Им ещё несколько минут продержаться — у них под брюхом казённое имущество.