Конец сентября 1940 года, Холм Трандл, недалеко от Чичестера, Англия.

Юнкерс уткнулся в траву, распластав крылья и дымя пробитым мотором, так и не сумев перелететь пролив. Один член экипажа остался внутри навсегда, трое других выбрались наружу и теперь стояли посреди мокрой английской травы, глядя на свой самолёт. Война, которая ещё час назад была картой, курсом и приказом на вылет, внезапно стала ветром, запахом горелого масла и очень неприятным осознанием того, что ближайший вооружённый человек, которого они сейчас встретят, скорее всего окажется британцем.

— Райнер мёртв, — мрачно констатировал Йоппенштоль.

Дристаль побледнел.

Гройбль прищурился, и взгляд стал жёстким и злым.

— Документы уничтожить. Прицелы разбить. Радиостанцию раскурочить. Пулемёты снять.

Йоппенштоль удивленно повернулся к нему.

— Хер унтер, — штурман сократил обращение, решив, что на английской земле можно несколько упростить субординацию. — Нас уже видели. Скоро тут будет вся английская армия.

Гройбль посмотрел на него с презрением.

— Выполнять приказ. Пусть только попробуют подойти.

Отто Йоппенштоль хотел ответить, но ничего не сказал. Он давно научился молчать. В Германии люди, которые слишком точно называли вещи своими именами, часто заканчивали быстро и плохо.

Дристаль, дрожа от страха и восторга, помогал вытаскивать пулемёты. Снятый MG 15 с барабанами казался ему уже не оружием, а началом легенды. Вот оно. Настоящее дело. Они в Англии. Они окружены. Они будут сражаться. Он будет стрелять. Ему дадут крест. Может быть, даже в газете напишут: молодой обер-ефрейтор Руди Дристаль проявил железную стойкость в борьбе с полчищами злобных англичан.

Английская трава под сапогами чавкала так, будто имела на этот счёт своё мнение.

Первые англичане появились далеко не сразу.

Сначала из-за изгороди показалась каска с большими полями. Потом вторая. Потом они стукнулись, видимо, первая каска посовещалась со второй.

Под одной из них возникло усатое лицо, явно не ожидавшее увидеть немецкий бомбардировщик там, где утром, вероятно, паслись коровы, уныло размышляя о молоке. Потом над полем раздался голос:

— Эй вы там! Фашисты! Руки вверх! Бросай сюда оружие!

Голос был английский, сердитый, прокуренный и не слишком молодой.

Англичане оказались местным ополчением. Настоящая форма была только на сержанте: старая шинель, каска, ремень, сапоги и вид человека, которого уже один раз заставляли спасать Европу от немцев.

Остальные выглядели куда менее официально: пальто, кепки под касками, мокрые ботинки, гражданские штаны и нарукавные повязки LDV. Видимо, именно эти повязки должны были убедить немцев, что перед ними не трое простуженных мужчин из деревни, а территориальная армия Британской империи, временно залёгшая в канаве.

До сегодняшнего дня самым опасным противником этого взвода, вероятно, был ёж, дважды нарушивший комендантский час и один раз отказавшийся назвать пароль. Но теперь война наконец проявила уважение и прислала им настоящий немецкий самолёт.

Ополченцы попадали канаву и складки земли на склоне. Немцы укрылись за фюзеляжем и крылом.

— Бросай оружие! — снова крикнул сержант и для острастки бабахнул вверх из своей винтовки.

— Вы с ума сошли! Мистер Хоббс! — прошипел кто-то из канавы. — У тебя одного винтовка подходит к патронам!

К несчастью, это было правдой. Двум другим достались старые американские винтовки под американский же патрон. Патроны же всем выдали британские — на вид очень похожие, но всё-таки не те. Стрелять из такого сочетания ополченцы опасались. Зато штыки пристегнули уверенно — чтобы без колебаний остановить немецких десантников, если те вдруг полезут через изгородь.

Но выстрел уже грохнул и спровоцировал дальнейший идиотизм.

— Огонь! — заорал Гройбль.

Дристаль развернул пулемёт и дал очередь.

Он целил слишком высоко, стрелял слишком длинно и слишком нервно, но эффект получился убедительный. Пули прошли по валу, выбили меловую крошку, срезали траву и заставили английское ополчение очень шустро попадать в придорожную канаву.

Молодой доброволец рухнул в грязь так быстро, будто тренировался всю жизнь. Второй лёг рядом неторопливо, всем видом показывая, что подобные неудобства уже случались с ним в прошлую войну.

Британский пасторальный пейзаж подвёл старого воина. Капрал угодил в колючки и, судя по тону, был не ранен, а всего лишь порвал штаны о естественные заграждения.

— Фашисты проклятые! — возмущённо кричал капрал, лёжа лицом в сырой траве. — Лучшие штаны! Негодяи! Что я жене скажу! Нет вам пощады!

Посовещавшись и объединив боекомплект, ополченцы ответили единственным выстрелом в сторону цели. Пуля звякнула по обшивке крыла, и оттуда сразу потянулась тонкая струйка бензина. Гройбль пригнулся, а лицо у него стало почти счастливым от злости.

— Они сейчас полезут! К бою!

Йоппенштоль прижался к колесу и подумал, что он всю жизнь старался не погибнуть от глупости, а теперь глупость в звании унтер-офицера старательно пытается угробить их.

И тут на сцене появился Кокс.

Сине-белый «Триумф» вылетел из-за поворота у подножия холма с красивым злым рёвом и звонким девичьим хохотом. Лёха возвращался из Тангмера, слегка подогретый гостеприимством ВВС, тремя пинтами пива, благоухал сигарами, крепко обнимаемый сзади ловкими женскими руками. Парочка ещё не знала, что проскочила поворот и теперь неслась в несколько отличном от Портсмута направлении.

Лёха увидел дымящийся Юнкерс, залёгших англичан, услышал немецкий пулемёт и сверкающую очередь.

Он успел сказать только:

— Ох ты ж бл…

После чего мотоцикл ушёл вбок, а лейтенант-коммандер Кокс, вся его новенькая форма, флотская фуражка, офицерское достоинство и остатки благодушия отдельно и очень выразительно отправились в канаву. Тангмерская планшетистка проявила кошачью грацию и приземлилась точно на четыре лапы, прямо сверху своего командера.

Падение вышло красивым, если смотреть со стороны человека, которому не надо потом платить за чистку офицерского мундира и выходного платья дамы.

Кокс вылез из травы уже грязный, злой и почти трезвый. Он аккуратно вытащил лучшую половину человечества и приказал ей сидеть на попе ровно и, главное, тихо прятаться.

— Вы чего тут курите в таком объёме? Учения на ночь глядя? — поинтересовался раздражённый герой флота у английского ополчения.

Ему ответили все и сразу.

Сержант орал, что немцы захватили их холм и коровам негде пастись. Ополченцы кричали, что это вражеский десант, чтобы захватить Лондон и надо ехать за подмогой. Голос Гройбля из-за крыла кричал что-то про честь, Германию и фюрера. Дристаль снова дал очередь над головами.

— Блять! Ну почему этот сраный самолёт упал прямо на пути ко мне домой! Где эта рыжая гражданка, мечтающая отстреливать фрицов! Почему этот дурдом стоит между мною и чистой кроватью!

Лёха отряхнул грязь с лица, достал «Браунинг» и аккуратно высунулся из канавы оценить обстановку.

Самолёт, конечно, был побит, но всё ещё выглядел достаточно привлекательно.

«Если эти почтенные британские джентльмены сейчас полезут в лоб, немцы их тут и положат», — с тоской подумал флотский лётчик.

Если же начнут палить по машине из всего подряд, есть шанс поджечь баки, и разведка получит не новый «восемьдесят восьмой», а дырявую кастрюлю, выгоревшую до искорёженного железа, и немецкие печёные тушки впридачу.

Самое поганое, что вся ночь в таком раскладе обещала отправиться в известное место.

— Граната есть? — спросил Лёха.

Ополчение заволновалось. Они полезли по карманам, подсумкам и складкам старых шинелей, ругаясь на склероз, немцев и того сержанта, который велел брать с собой гранаты, но не велел помнить, куда именно их положили.

Из чьего-то кармана вывалилась круглая тёмная граната, шлёпнулась в мокрую траву и подкатилась прямо к сапогам Кокса.

Он поднял ребристое яйцо с чекой и рычагом, стряхнул с него траву и грязь и осторожно взвесил в ладони.

Сержант побледнел.

— Только не кидайте, а то мне потом за неё отчёт писать.

— Кого вы пытаетесь учить, сержант. Флот. Мы лучшие в мире отчитывальщики и отписывальщики.

Немцы были у фюзеляжа. Гройбль держал пулемёт и орал. Дристаль, бледный и возбуждённый, снова шарил рукой по барабану. Йоппенштоль стоял чуть сбоку, и по его лицу было видно: человек уже не воюет, человек ждёт удобного момента перестать участвовать в идиотизме.

Лёха набрал воздуха и крикнул на своём немецком, который за год университета успел дойти до уровня «два больших пива и одно маленькое, для девушки»:

— Эй вы, проклятые свиньи! Щас гранатен захреначу! Бензин бдыщ делать. Три большой копчёный колбаски! Понимайт?

На валу наступила короткая пауза.

Смысл, однако, дошёл. Грамматика могла умереть, но интонация Кокса работала безупречным переводчиком.

Йоппенштоль посмотрел капающий бензин из бака, на вал впереди, где прятались ненавистные англичане и прошептал:

— Надо сдаваться.

Гройбль немедленно повернулся к нему и прошипел в ответ:

— Немецкие солдаты не сдаются.

Дристаль слушал их с открытым ртом. Его юная мечта трещала по швам, в ней не было места копчёным сосискам.

Он вскинул пулемёт и снова дал длинную очередь по валу.

Гройбль, вместо того чтобы остановить мальчишку, схватил второй пулемёт. На лице у него появилось выражение человека, которому наконец дали возможность умереть так, чтобы потом другие идиоты называли это примером.

Йоппенштоль посмотрел на двоих придурков, и что-то внутри старого штурмана спокойно, без лишней драмы, щёлкнуло в замкнутое положение.

С него хватит.

На земле рядом с колесом лежала здоровенная железная рукоятка от аварийного домкрата. Йоппенштоль поднял её, сделал полшага вбок, заходя сзади, дождался, когда лицо Гройбля снова повернётся к валу, и врезал.

Не красиво. Не по-рыцарски. И не для кино.

Просто со всей дури врезал по кумполу в шлемофоне, как старый опытный человек бьёт молодую фанатичную глупость, когда больше нечего объяснять словами.

Раздался короткий стук, и вера в тысячелетний рейх внезапно уткнулась в английскую землю.

Дристаль обернулся. Йоппенштоль, ласково улыбаясь, отоварил ручкой от домкрата заодно и шлемофон молодого стрелка.

Потом он с трудом выкинул оба пулемёта вперёд и поднял обе руки. Опытный штурман крикнул так громко, как только мог, чтобы его услышали у старого вала и, возможно, где-то в глубине английской истории:

— Гитлер капут! Не стреляйте! Сдаюсь!

Престарелое ополчение, грязный лейтенант-коммандер и испуганная девушка замерли.

Лёха снова осторожно высунулся из-за вала.

— Вот это уже правильный немецкий. Вперёд марширен айн-цвай-драй!

Сержант удивлённо поднял бровь.

— Что ты сказал?

— Высказался по текущему политическому положению Германии.

Перед самолётом замаячила фигура с поднятыми руками.

Ополченцы стали осторожно подходить к самолёту, с винтовками наготове, стараясь выглядеть так, будто каждый день берут в плен немецкие экипажи у древних холмов.

— Зато вечер провели, обхохочешься, — высказался в сердцах Лёха.

Он подошёл к Йоппенштолю.

Тот стоял с поднятыми руками, мокрый, усталый, с лицом человека, который сегодня нарушил приказ, спас жизнь себе и остальным и, возможно, впервые за долгое время сделал что-то разумное.

— Ты, значит, умный немец? — спросил Лёха.

Йоппенштоль посмотрел на него. Английский у него был тяжёлый, аккуратный, вытащенный из довоенных инструкций и разговоров с людьми, которых он когда-то не собирался бомбить.

— Старый живой немец.

Лёха кивнул, повернулся и пошёл к сидящей девушке.

Как оказалось потом в рапортах, никакого флотского мотоцикла в захвате бомбардировщика не участвовало.

Конец сентября 1940 года, Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.

Вечером следующего дня Ли-он-Солент делал вид, что он мирный аэродром. Получалось откровенно плохо. Мирный аэродром редко пахнет горячим металлом и усталостью, а в ангарах у мирного аэродрома механики не снаряжают пулемёты.

Но по сравнению с днём было почти тихо.

Лёха сидел один в гостиной маленького домика штаба эскадрильи, пил остывший чай и честно пытался читать газету. Английские газеты обладали удивительным даром сообщать о конце света таким тоном, будто у молочника немного сбилось расписание.

Дверь резко распахнулась.

Родной «Браунинг» автоматически оказался в руке.

Однако на пороге стояла всего лишь Лили.

Последний раз он видел её несколько дней назад, когда она, отплёвываясь, вылезала из колючих кустов и грозила ему кулаком с таким выражением, что Лёха мысленно записал: ближайший месяц ходить осторожно, к углам зданий не приближаться, от бочек с бензином держаться подальше, гайка из рогатки гарантирована.

Но сейчас Лили не была похожа на страшную мстю.

Она была похожа на катастрофу с красным носом.

Глаза мокрые, щёки мокрые, платок в руке уже погиб при исполнении, волосы выбились из-под пилотки так, будто она по дороге дралась с ветром и собственным характером.

— Лили? Какими судьбами? — осторожно поинтересовался Лёха, убирая пистолет с директрисы разговора.

Она хлопнула дверью, сделала два шага и вдруг разрыдалась.

— Я л-люблю! Лю-б-блю! А-а-а-а!

Лёха замер. С гайкой из рогатки он почти смирился. К украденным сигаретам был готов. Придумал, как избежать плевка в чай, и даже взрыв в фотолаборатории не так уже пугал своей неизбежностью.

Но к рыдающей Лили, размазывающей по лицу слёзы, сопли и остатки достоинства, его никто не готовил.

И хуже всего было то, что она смотрела своими зелёно-синими глазами именно на него. Губы у неё дрожали, слёзы катились по щекам и капали на воротник, мокрые ресницы слиплись так трогательно, что Лёха почувствовал себя человеком, которому сейчас предъявят обвинение без права защиты.

— Лили, — сказал он как можно мягче. — Ты только не волнуйся. Я всё объясню.

Лили вдруг всхлипнула так отчаянно, будто внутри у неё окончательно лопнула последняя пружина, бросилась вперёд и повисла у Лёхи на шее.

Лёха успел только убрать «Браунинг» в сторону, чтобы не пристрелить себя от неожиданности. Потом ему в воротник уткнулся мокрый нос, в спину вцепились две маленькие крепкие руки, а где-то прямо под ухом раздалось придушенное, размазанное по слезам:

— Я лю-ю-ю-лююю…

Лёха застыл с выражением человека, которому только что сообщили, что мина уже тикает и обезвредить её невозможно.

— Лили, ты дыши глубже, — осторожно сказал он, держа руки в воздухе и не решаясь ни обнять её, ни отцепить. — Главное, без резких движений. Дышать вообще полезно. Мною проверено.

— Лю-ю-ю-лююю! — повторила она громче и надрывом и ещё сильнее вцепилась ему в шею.

Лёха мучительно посмотрел на потолок.

Мозг, как всегда в минуты опасности, принялся работать быстро, грязно и совершенно бесполезно.

«За что она меня сейчас убьёт? Джеки? Точно, Джеки! Весь аэродром видел… Или не весь? Хотя Рыжая могла знать всё, даже то, чего ещё не случилось. Ви? Тоже плохо, но хоть давно. Или планшетистка? Очень плохо. Чёрт, надо завязывать с этими загулами. Лили, не похожа на человека, который плачет из-за мелочей. Или она всё-таки про меня? Господи, только не про меня».

Он осторожно покосился на дверь. До неё было три шага, но в спину могли прилететь стул, пепельница или окончательный приговор.

Ну всё. Допрыгались. Война, авиация и его собственная несчастная харя всё-таки сделали своё грязное дело.

«Кокс, ты идиот, — немедленно сказала разумная часть сознания. — Сними с себя ребёнка и не рассуждай о разврате. Ей пятнадцать».

— Лю-ю-ю-лююю! Т-те -я-яя, — снова раздался рев небольшого гиппопотама прямо в ухо.

— Лили, — сказал он как можно мягче. — Давай мы не будем принимать исторических решений прямо у меня на воротнике.

Она оторвалась от него на полпальца, посмотрела мокрыми зелёно-синими глазами и всхлипнула.

— Ты хорошая девочка, — осторожно начал он.

Она снова всхлипнула и уставилась на него одним таким взглядом, что он сразу понял: вступление выбрано неудачно.

— То есть не девочка, — поспешно поправился Лёха. — В смысле, не в этом смысле. В смысле совсем не хорошая… Господи, что я несу.

Лили снова закрыла лицо руками.

— Самый лучший!

Лёха внутренне поморщился. Когда рыдающая женщина говорит «самый лучший», спорить нельзя. Особенно если у этой женщины есть рогатка, доступ к гаечным ключам и дурная привычка помнить обиды.

— Лили, — ласково сказал он. — Такие вещи лучше говорить после сна, обеда и без тяжёлых предметов поблизости. Я, конечно, хорош, но не настолько…

— Люблю, понимаешь? Люблю!

Лёха сглотнул. До окна было недалеко, но сейчас даже мысль открыть его и сигануть наружу выглядела не побегом, а добровольным переходом в санитарные потери.

— Бывают разные чувства, — начал он мягко. — Война, нервы, самолёты, форма, героические идиоты вокруг… Девочки влюбляются в старших мужчин…

— Ты что несёшь?

Лили убрала ладони от лица, и на Лёху уставились два глаза — красные, мокрые и подозрительные. Пока ещё не прищурившиеся, как у снайпера, но уже достаточно внимательные, чтобы он сообразил: бежать бессмысленно, умрёшь уставшим.

— Ты дебил, Кокс?

Лёха замолчал. Тон был уже знакомый, почти родной. Значит, катастрофа возвращалась в нормальное русло.

— Э-э-э… — внятно произнёс Лёха, уже чувствуя в её интонации явный подвох.

— Ты-то тут при чём, Кокс!

В результате выяснилось, что предметом великой, мокрой и совершенно неуправляемой любви оказался вовсе не Кокс, а тоже Алекс — мальчишка из свежего пополнения, лопоухий, коротко стриженный, ещё только учившийся крутить гайки с видом человека, которому впервые разрешили держать настоящий инструмент. По словам Лили, он был самым лучшим механиком на свете, потому что однажды нашёл засор в топливной системе, когда остальные грешили на свечи, и, что окончательно решало дело, дал ей подержать гаечный ключ.

Лили вдруг перестала реветь так же резко, как начала. Всхлипнула, шмыгнула носом, вытерла щёку рукавом и уставилась в пол с таким виноватым видом, будто пол был старшим офицером и уже всё знал.

— Я ещё хотела… — Она замялась. — Ты меня извини за тот фотоаппарат.

Лёха прищурился.

— Он случайно попался, — быстро произнесла Лили.

— Фотоаппараты вообще коварные. Стоит отвернуться — они уже попались.

— И ещё… — добавила она тихо. — Я закончила обучение.

Лёха, всё ещё не до конца оправившийся после известия, что он в этой любовной трагедии оказался вообще не главным подозреваемым, осторожно поинтересовался.

— И куда теперь?

Она скосила глаза ещё ниже, почти под стул.

— Меня переводят. В ATA.

Лёха посмотрел на неё внимательно. На её мокрый нос, виноватые плечи, скомканный платок и слишком старательное изучение пола.

— Это ты врёшь, Кольтман. — улыбнулся Лёха.

Лили дёрнула плечом. Очень маленьким, несчастным и преступным движением. Мол, сам всё понимаешь.

— Ну… не сразу в ATA, — пробормотала она. — Сначала проверки. Инструктаж. Почти в общем… да.

— Почти, в общем, да, — повторил Лёха. — Замечательная английская формулировка. Её надо ставить на все штабные приказы.

Лили потёрла нос платком, который уже давно следовало представить к посмертной награде, и вдруг полезла в карман.

Она виновато шмыгнула носом и сунула ему что-то в ладонь.

— Вот. Держи. Талисман. На удачу.

Лёха посмотрел на подарок.

На его ладони лежала маленькая серебряная птица с огромным клювом и выражением такого нахального счастья, будто она знала все его грехи, но пока решила только посмеяться.

— А почему попугай ржёт?

— Сам ты попугай недорезаный! Это счастливая кукабарра! И она не ржёт. Она смеётся.

— Лили, а почему этот счастливый птиц смеётся?

— Потому что он австралийский! — Лили впервые за вечер почти улыбнулась.

— Ты не австралиец, Кокс! — обличающий палец упёрся точно ему в грудь.

Лёха ещё раз посмотрел на птицу. Птица явно была на стороне Лили и смотрела на него как на человека тёмного, европейского и безнадёжно оторванного от настоящего счастья.

— Меня рано оторвали от Родины.

В этот вечер в маленьком домике штаба эскадрильи в одиночестве надрывался аккордеон. Лёха сидел в гостиной, забыв про остывший чай на краю стола, и пел вполголоса, с тем редким удовольствием, какое испытывает человек, которому наконец никто не мешает страдать на родном языке.

Аккордеон вздыхал, хрипел, жаловался на судьбу, а Лёха тихо пел:

Я увидел тебя у станка, Был я взглядом твоим озадачен,

Ты стояла, вращая слегка, Рукоятку продольной подачи…

И сказал я, что ваши черты Несомненно полны благородства,

А в ответ улыбнулась мне ты Без отрыва от производства…

В конце инструмент, набравшись наглости, протянул особенно душевно:

И не будет ни ветра, ни туч, Только ты и луна в целом мире.

Хочешь, я подарю тебе ключ Девятнадцать на двадцать четыре…