Конец сентября 1940 года, аэродром Тангмер, пригороды Чичестера, Англия.

На следующий день Лёху пригласили в Тангмер.

Формулировка была вежливая, сухая и британская, оттого особенно походила на «вызвали». Королевские ВВС желали обсудить взаимодействие, управление, ночные перехваты, низколетящие цели над Солентом и ещё десяток вопросов, каждый из которых в переводе на нормальный человеческий язык означал: кто опять просрал и почему теперь это надо оформлять рапортом.

Кокс отнёсся к вызову ответственно.

Сначала он хотел поехать как был, в дорожном комбинезоне, с запахом бензина, масла, аэродромной пыли и честного флотского пренебрежения к совещаниям. Потом вспомнил, что едет не к девочкам, а к Королевским ВВС, и решил, что конкурентов надо давить, пока они не выросли в паровозы.

Под мешковатым дорожным комбинезоном у Лёхи обнаружилась не просто форма.

Там обнаружилось заявление.

Королевский флот вообще был учреждением древним, мстительным и чрезвычайно изобретательным в вопросах, как заставить офицера выглядеть торжественно там, где нормальному человеку хватило бы чистой куртки. По слухам, в войну он вступил аж с четырнадцатью формами одежды, и только ради их перечисления можно было создать отдельное адмиралтейское управление. Парадная, вечерняя, повседневная, летняя белая, тропическая и ещё несколько разновидностей на тот случай, если офицер должен был выглядеть скромно, дорого и быть готовым к внезапному визиту короля.

Сегодня был редкий праздник его квартирной хозяйки. Стребовав с Кокса изрядную сумму на приличный вид, она захватила управление его формой с той решимостью, с какой в молодости захватывала своего адмирала.

Тёмно-синий мундир скромно переливался. Белая рубашка сверкала безукоризненной свежестью. Пуговицы были начищены до блеска, золотые нашивки на рукавах сообщали окружающим, что перед ними приличный человек, даже если этот человек вчера гонял по аэродрому на мотоцикле с визжащей от восторга радисткой сзади.

— Вот, — удовлетворённо заявила квартирная хозяйка, оглядев его с головы до ног. — Наконец-то вы выглядите как моряк, а не какой-то шаромыжник. Думаю, вам надо сегодня же сделать предложение вашей девушке, пока мундир не помялся. Может быть, тогда уж определитесь. Я продам вам розы за недорого.

Но главным ударом была фуражка, сшитая на заказ.

Лёха надел её, поправил козырёк, потом не удержался, чуть повернулся и оценил результат.

Вышло хорошо. Даже неприлично хорошо.

Фуражка сидела так, будто Королевский флот придумал её специально для того, чтобы остальные рода войск сами догадались о своём месте в табели о рангах.

Его Триумф стоял у штаба аэродрома в Тангмере, ярко-синий, с белой полосой на баке, сверкающим хромом и видом такой самоуверенной дорогой игрушки, что рядом с ним вся война на секунду выглядела как досадное недоразумение. За девяносто пять фунтов, как уверял Лёха, Англия продавала не мотоцикл, а право чувствовать себя молодым, красивым и совершенно безответственным.

К заводскому виду машины он, разумеется, отнёсся с обычным скепсисом человека из двадцать первого века, решив, что английские инженеры недодумали. Флотские мастерские он озадачил задними пружинами вокруг амортизаторов, примерно как на его приснопамятной «Яве», а сомнения мастеров победил доводами, часть из которых шуршала портретом короля, а другая звякала приятным мелодичным звоном. Когда выяснилось, что барышне сзади будет сидеть удобнее, последний скептицизм умер сам собой.

В итоге Триумф приехал в Тангмер уже не просто модным, а вызывающе модным. Ярко-синий бак блестел, белая полоса шла по нему так нагло, будто была не краской, а заявлением о превосходстве флота над сухопутной авиацией. Сзади поблёскивали новые пружины, отчего мотоцикл выглядел не только быстрым, но и неприлично современным.

Дальше всё пошло естественным путём.

Девушки, курившие и болтавшие неподалёку, уже не выдержали и потребовали, чтобы флот перестал кататься в одиночестве.

После этого Лёха, разумеется, уже не мог отказаться.

Сначала визжала радистка, которая минуту назад уверяла, что боится мотоциклов, но, как выяснилось, боялась она в основном унылых мотоциклов и скучных байкеров.

Потом была официантка. Потом планшетистка. Потом ещё одна девушка, должность которой Лёха не успел выяснить, потому что она сама забралась сзади, вцепилась ему в ремень и заявила, что если он сейчас не поедет, то флот сильно упадёт в её глазах.

Флот с Триумфом выстояли.

Через несколько минут Лёха вернулся к технической зоне с пылью на колёсах, счастливой пассажиркой и таким количеством женского восторга вокруг, что у RAFовских «миллионеров» лица стали тяжёлыми и сложными.

— Барышни! У нас есть мотоцикл, и вечером устраиваем катание, — в тон Лёхе попытался исправить разгром один из них.

— Есть, — согласился другой. — Но почему-то на них никто не визжит.

После этого он наконец поставил Триумф у технической зоны и снял мешковатый дорожный комбинезон, надетый поверх формы.

Флотская форма, до сих пор скрытая под дорожной оболочкой, вышла на сцену во всём своём тёмно-синем великолепии.

Лёха снял очки, вытряхнул из них дорожную пыль, огляделся и сразу направился, куда и полагалось офицеру Королевского флота, приглашённому на разговор к авиационному начальству, — то есть в курилку.

Лётчики и механики встретили его сперва настороженно. Всё-таки флотский офицер, да ещё и с мотоциклом, на чужом аэродроме был существом сомнительным, особенно когда это существо являлось в таком мундире и с такой фуражкой, будто прибыло не знакомиться, а принимать капитуляцию.

— Привет пилоткам, — радушно объявил Лёха. — Угощайтесь, господа! Флот умеет скромно радоваться.

Он достал сигареты. Пачка Player’s Navy Cut, с моряком на лицевой стороне, легла рядом с фуражкой и превратила пустой ящик в маленький флотский бастион посреди курилки RAF. Добротный табак, который не стыдно достать офицеру и предложить окружающим.

Лётчики и механики угостились охотно. Война войной, флот флотом, а чужие сигареты оставались чужими сигаретами, и отказываться от них мог только человек с подозрительным характером.

Старший механик затянулся, посмотрел на пачку и одобрительно кивнул.

— Хорошо флот живёт. Не то что наши — из отборного лошадиного навоза. Так и пишут на пачках: без комков и ни одного пердежа на целую телегу.

Курилка дружно засмеялась. Шутка была старая, местная и потому особенно любимая.

Отношения с механиками налаживались со скоростью исчезновения хороших сигарет на чужом аэродроме.

Через пять минут он уже сидел на пустом ящике, вокруг него дымили лётчики, механики и толпа прочего народа, а Лёха в лицах и красочно рассказывал про свой ночной полёт и посадку на заводском аэродроме Вулстон в Саутгемптоне. Сцену с трактором пришлось повторять на бис несколько раз.

Под конец истории окружающие уже не смеялись, а хрипели, проникнувшись к Лёхе особым уважением.

До столовой его проводили через техническую зону, и там он увидел «Бьюфайтер».

Большой, двухмоторный, с четырьмя пушками и странными радарными усами перед кабиной, похожими то ли на ёлочки, то ли на стрелы, а может, на неудачно приделанные грабли.

Лёха остановился.

— Радар включён?

Техник, шедший рядом, удивлённо посмотрел на него.

— Нет вроде. А какая разница?

— Если включён, я обойду подальше, — сказал Лёха. — Не люблю, когда меня жарят сложной английской наукой без предварительного предупреждения.

Несколько человек сразу перестали улыбаться.

— Это же просто антенны радара, — сказал техник по аппаратуре.

— Я вижу, что не сушилка для белья, — произнёс Лёха. — Схема понятная: подошли ночью поближе, аккуратно прицелились и всадили этот гарпун немцу в задницу.

Лётчики заржали. Управители радаров попытались сохранить достоинство, но вышло неоднозначно.

— Устройство вообще-то сложное и секретное, — важно объявил тот же техник.

— Именно поэтому, — кивнул Лёха, — я бы выдал экипажам свинцовые трусы.

— Зачем? — спросил какой-то молодой голос слишком быстро для собственной репутации.

— Для моральной устойчивости. Чтобы после ночного перехвата было чем девушек радовать.

После этого его всё-таки побили.

Не сильно. Не по-настоящему. А так, по-дружески, как бьют человека, который сказал глупость, но слишком вовремя. Лёха отбивался, смеялся, обещал написать инструкцию и клялся, что флот готов поставлять им корень женьшеня из колониальных товаров, если RAF официально признает проблему.

— Вы главное под работающий радар без костюмов Фарадея не лезьте, — ляпнул он уже на отходе, поправляя мундир.

Смех оборвался не сразу, но заметно.

— Без чего, простите?

Лёха понял, что опять ляпнул лишнее.

— Без защитных костюмов, — повторил он осторожнее. — Ткань, прошитая металлической нитью, и всё это дело заземлено. Получается такая носимая клетка. Электрическое поле остаётся снаружи, человек внутри целее и ругается реже.

Теперь уже аппаратчики переглянулись совсем иначе.

В столовой Королевских ВВС Лёха вёл себя безупречно.

Именно это всех и насторожило.

Чай в Тангмере он объявил решительно лучше флотского, женские голоса в эфире — последним оплотом разума, а планшетисток — единственной причиной, по которой авиация не превращалась в собрание людей, очень быстро летящих неизвестно куда.

Через десять минут вокруг его столика образовалась плотная завеса женского внимания, куда RAFовцы смотрели с растущей тревогой.

Лёха, разумеется, ни в чём не был виноват.

Он просто рассказывал правду.

— Оклады во флоте, конечно, близкие к RAF, — говорил он, скромно помешивая чай. — Те же тринадцать шиллингов в день. Но есть маленькая деталь.

Девушки наклонились ближе.

У ближайшего столика несколько RAFовцев тоже настроили свои локаторы, но уже с совершенно другим выражением лиц.

— Лётная надбавка у нас платится отдельно, — продолжил Лёха. — Пять шиллингов в день. Не бог весть что, но приятно.

За соседним столом стало подозрительно тихо.

— То есть, — невинно продолжал Лёха, — флотский лётчик является существом не только романтическим, но и экономически устойчивым.

Одна из радисток прыснула в чашку.

Кто-то из лётчиков сказал:

— Кокс, вы приехали вербовать наш личный состав?

— Ну что вы! Только налаживать взаимодействие, — серьёзно ответил Лёха. — Правда, леди?

В этот момент в дверях столовой появился посыльный.

Мальчишка оглядел столик, девушек, лётчиков, довольного Кокса, флотскую фуражку рядом с чашкой и понял, что попал куда надо.

— Сквадрон-лидер Кокс? Вас ждут.

У ближайшего столика кто-то фыркнул.

— Сквадрон-лидер? Ты глаза-то протри, парень. Это флотский.

Мальчишка покраснел.

— Простите, сэр. Полоски похожи на наши…

Лёха поднялся, бережно водрузил фуражку и совершенно миролюбиво кивнул посыльному.

— Ничего страшного, юноша. Наши с вашими полоски одной крови.

За соседним столом сразу стало внимательнее.

— Погоди, Кокс, — сказал кто-то из лётчиков. — Ты же говорил, что ты лейтенант?

— Ну да, — пожал плечами Лёха. — Лейтенант-командер. Примерно командир эсминца. Ваш сквадрон-лидер и есть.

Он повернулся к девушкам, слегка поклонился, кинул взгляд на лётчиков и улыбнулся:

— Видите, господа, начальство всегда появляется, когда разговор наконец становится полезным.

Добравшись до заседания, Лёха оглядел зал и с облегчением увидел последний ряд.

Он немедленно занял место у стены, вытянул ноги, устроил фуражку на коленях и принял выражение внимательного офицера, готового в любую секунду поддержать дискуссию, если только дискуссия не помешает ему вздремнуть.

После ночного полёта, трактора, механиков, «миллионеров», «Бьюфайтеров», женьшеня и столовой Королевских ВВС лейтенант-коммандер Кокс считал, что сегодня уже сделал для британской истребительной авиации всё возможное.

Оставалось только не храпеть.

Конец сентября 1940 года, Холм Трандл, пригороды Чичестера, Англия.

«Юнкерс 88» унтер-офицера Отто Гройбля шёл на одном живом моторе.

Налёт на Портсмут прошёл почти волшебно, встречи с английскими истребителями удалось избежать, и Гройбль уже заложил правый разворот к Франции, когда их достала зенитка. Обычная боевая работа, начавшаяся с приказа, курса и уверенности в собственном превосходстве, теперь превращалась в медленное и очень неприятное снижение к чужой земле.

Правый двигатель после попадания зенитного снаряда превратился в источник дыма, масла и дурных предчувствий. Левый надрывался из последних сил, но стрелка высотомера двигалась вниз с упорством, достойным лучшего применения. Разворот, рассчитанный на два двигателя, превратился в широкую, неуклюжую дугу с постоянной потерей высоты.

Машина временно удерживалась в воздухе остатками горючего, упрямством пилота и тем, что английская земля пока ещё не решила, куда именно принять этот немецкий подарок.

— Штурман, курс? — мрачно потребовал Гройбль.

Фельдфебель Йоппенштоль был сильно старше остальных, воспитаннее и потому сейчас выглядел почти неприлично спокойным среди всей этой летающей истерики. Он давно перестал верить в громкие слова, но верил в приборы, карту и плохие новости, если они складывались в одну линию.

— Командир, не дотянем, — спокойно произнёс штурман. — Надо прыгать, пока высота есть.

Гройбль обернулся так резко, будто штурман оскорбил рейх.

— Это плен! Немецкая машина дотянет!

Йоппенштоль посмотрел на стрелку высотомера, на дымящийся край капота, на карту, где впереди уже лежал Чичестер и мокрые английские поля.

— Немецкая машина сейчас ищет, куда бы упасть, не пришибив экипаж, — он произнёс себе под нос.

Сзади, в стрелковой кабине, обер-ефрейтор Руди Дристаль ещё пытался жить в той войне, которую ему обещали в школе, на плакатах и в речах. Там всё было ясно: Германия победит, Англия горит, он, юный герой, получает Железный крест, девушки смотрят на него с восхищением, а старшие говорят: молодец, Руди, ты был достоин фюрера.

Настоящая война оказалась тесной, шумной, пахла бензином и тошнотой, а Железный крест пока никак не хотел появляться из дыма.

И тут встал второй двигатель.

Машина провалилась, мотнулась, и на несколько секунд всем стало не до разговоров. Под ними раскрылась английская земля — зелёная, радушно ждущая их в гости.

Старинный холм «Трандл» лежал впереди — круглый, тёмный, мокрый после дождя. Для Ю-88 с двумя мёртвыми моторами он внезапно стал всей оставшейся географией.

— Садимся! — выкрикнул Гройбль.

Йоппенштоль ничего не сказал.

Он только упёрся ногами и успел подумать, что у фанатиков есть одно свойство: они всегда слишком поздно соглашаются с очевидным.

Удар получился тяжёлым.

Сначала Ю-88 ударился о поле брюхом. Удар выбил из всех воздух, нос зарылся в мокрую землю, машину развернуло боком и потащило по склону, сдирая траву, грязь и листы обшивки. Через несколько десятков метров самолёт дёрнулся, просел на одну плоскость и наконец остановился недалеко от старого вала.

— Где мы! — выкрикнул Гройбль.

— Холм Зе Трында… или нет, Трандл, наверное, пора привыкать к местному произношению.

Несколько секунд стояла тишина.

Потом Дристаль закашлялся. Йоппенштиль с трудом отстегнул ремни, ощупал лицо, плечо, грудь и с некоторым удивлением убедился, что всё ещё состоит из тех же основных частей.

Гройбль поднял голову. На лбу у него была кровь, глаза горели, и это было плохо: у нормального человека после такой посадки в глазах обычно появляется благодарность к небесам, а у Гройбля там появилась Германия.

— Все живы? — спросил Йоппенштоль.

Верхний стрелок Дристаль ответил не сразу.

Из разбитой части кабины никто не ответил.

Йоппенштоль полез назад, увидел четвёртого члена экипажа и замер.

Там уже не было ни приказов, ни рейха, ни будущего. Был только человек, которого аварийная посадка забрала мгновенно и без каких-то объяснений.

— Райнер мёртв, — мрачно констатировал Йоппенштоль.