Конец сентября 1940 года, центр Лондона, Англия.

К скромной квартире на Флит-стрит, журналистского центра Лондона, Лёха добрался пыльный и слегка романтический, потому что человек, который едет через половину разбомбленного города на мотоцикле ради женщины, обязан считать себя романтиком, иначе получается, что он просто так пропах пылью и бензином.

Дом выглядел вполне прилично по нынешним временам, скупо и по-лондонски устало. Узкая дверь, тусклая лампочка и табличка у звонков тоже переживали трудные времена, но предпочитали не жаловаться.

Лёха постучал.

За дверью что-то упало. Потом кто-то выругался, зацепился, кажется, за стул, и наконец дверь открылась.

На пороге стоял всклокоченный мужик в расстёгнутом жилете, с лицом человека, которого выдернули из рукописи.

— Да? — сказал он подозрительно.

— Могу я увидеть Вирджинию? — вежливо спросил Лёха, снимая шлемофон с очками.

Мужик удивлённо вскинул брови.

— Вирджинию? А вы ей кто?

Лёха некоторое время смотрел на него молча, соображая.

— Знакомый. Алекс Кокс.

— Она уехала в Нью-Йорк две недели назад.

Сохранять достоинство после такой новости становилось всё труднее.

— Понятно, — расстроенно протянул Лёха.

Мужик вдруг ожил. Всклокоченность на его лице сменилась профессиональным озарением.

— Кокс? Тот самый Кокс? Ви писала про вас!

Лёха немедленно понял, что романтика кончилась и началась Флит-стрит.

— Нет, — сказал он, отступая. — Это другой Кокс. Ненастоящий. Учебный.

— Господи, я должен взять у вас интервью! Всего несколько вопросов! О ваших победах, о Черчилле, о ваших женщинах!

— Про Черчилля спрашивайте у Черчилля, о женщинах я интервью не даю, а мужики мне не интересны, — злобно прошипел Лёха и ускорил шаг.

До мотоцикла он добрался первым. Журналист ещё успел выскочить на улицу, размахивая руками и вопя:

— Коммандер Кокс! Народ должен знать!

Лёха вскочил в седло, дёрнул кикстартер и с огромным удовольствием услышал, как его Триумф рявкнул в ночи.

— Народ должен спать! — крикнул он в ответ.

Мотоцикл сорвался с места. Флит-стрит осталась позади вместе с интервью, Америкой, Ви и мужиком, который ещё долго махал вслед, вероятно, надеясь, что герой всё-таки передумает и вернётся рассказать о личной жизни.

Лёха не передумал.

Военное ограничение скорости в двадцать миль в час Лёха, конечно, видел и даже мысленно отдал ему честь, но дальше поступил как человек, которому очень надо было домчать из Лондона в Ли-он-Солент.

В городках он сбрасывал газ, потому что светомаскировочная щель вместо фары показывала не дорогу, а мрачную догадку о ней; зато на пустых участках ярко-синий аппарат ревел мотором и бодро нёсся вперёд, оставляя позади изгороди, белёные столбики, возмущённые свистки полисменов и пешеходов, которые при виде флотской авиации на двух колёсах заранее становились частью обочины.

Лёха открыл дверь, вошёл, шлёпнул перчатки на стол и только потом заметил светлые волосы, разбросанные по его подушке.

Он застыл.

«Лили!» — в ужасе забилась мысль в мозгу.

Из-под одеяла донёсся сонно мурлыкающий голос:

— Кокс, проклятый изменщик… Я тебе самолёт привезла, а тебя всё нет и нет.

Джеки, гонец авиационного счастья, разметалась поперёк его кровати так уверенно, будто дом, подушка, одеяло и весь Ли-он-Солент были выданы ей по служебной необходимости. Светлые кудри расползлись по подушке, одна рука свисала вниз, и даже сонное выражение лица обещало, что утром Кокса будут будить с большим трудом.

Лёха медленно повернулся и тщательно запер дверь на замок.

После этого проверил ставни на окнах.

Потом ещё раз замок.

«Вряд ли Рыжая в час ночи сидит в засаде с огнемётом», — подумал Лёха, прислушиваясь к тишине за окном. — «Значит, шанс дожить до утра с комфортом есть и немаленький».

Потом подумал о… впрочем, не так уж важно, о чём именно он подумал, когда человеческая жизнь устроена слишком сложно для одного лейтенант-коммандера.

Конец сентября 1940 года, Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.

Они были разные.

Четыре новых «Спита» с обычными восемью «Браунингами» стояли аккуратные, свежие, ещё не успевшие как следует пропахнуть войной. На них всё выглядело слишком прилично: краска, фонари, панели, колёса. Такие самолёты было жалко сразу отправлять в бой.

Ещё четыре «Спитфайра» прибыли после ремонта, с чужими кодами, временными номерами, аккуратными заплатами, мелкими дефектами и выражением опытных служак, которых чинили, приводили в порядок и наконец сплавили флоту с облегчением. Эти машины уже не строили из себя девиц на выданье. Они честно сообщали всем своим видом: сначала подтянете всё, что возможно, и не задавайте глупых вопросов.

Зато ещё четыре машины Лёха облазил сверху донизу.

Потом ещё раз.

Стоявшие рядом Эрик с Роже сияли как начищенные самовары, наполненные шампанским.

Каким образом провернулись жернова бюрократического произвола, сказать было невозможно. Нормальная английская бюрократия таких подарков живым людям не делала, уж тем более живым морякам.

Чтобы Коксу обломилось аж четыре новейшие пушечные машины с ленточным питанием и ста двадцатью снарядами на ствол, это уже казалось чудом. Лёха подозревал, что тут не обошлось без участия «Навал Интеллидженс», причём в каком-то особенно тайном и противоестественном смысле.

Именно из-за этих четырёх машин у механиков лица были одновременно счастливые и подозрительные.

Лёха провёл ладонью по крылу ближайшей пушечной машины, дурацки улыбаясь.

Счастье продолжалось недолго. Почти до ланча.

Оно, как всякое военное счастье, только успело блеснуть свежей краской, выставить напоказ красивый бок, пообещать победу, ордена и большие неприятности для Люфтваффе, как над аэродромом завыла сирена.

На секунду всё будто споткнулось. Механики замерли с ключами в руках, лётчики рванули к машинам, а недоеденный обед полетел в траву под крыльями. Ложки жалобно звякнули о миски, кто-то на бегу выругался, и через миг возле стоянки спокойно лежали только примятая трава, брошенная еда и вой сирены.

Потом с запада, со стороны воды, донёсся низкий, ровный, неприятно уверенный гул.

— Воздух! — заорал кто-то у края стоянки.

На стоянке начался припадок хорошо организованной паники.

Люди бежали к самолётам, от самолётов, лезли под крылья, носились вокруг колёс и винтов. Колодки выдёргивали руками, выбивали ногами. Кто-то махал флажками.

Лёха вскочил на крыло, провалился в кабину, как камень в колодец, и пристегнулся.

— Контроль, это «Флот», — бросил он в микрофон, пока пальцы сами находили ремни. — Что у нас?

В наушниках захрипело, треснуло и родило нервный голос:

— Низколетящие двухмоторные цели над Солентом. Направление Саутгемптон — Портсмут. Поднимайтесь немедленно.

— Спасибо, очень вовремя, мы стараемся, — зло сказал Лёха.

Мотор схватил не сразу. На вторую попытку «Мерлин» кашлянул, плюнул дымом и пошёл, быстро набирая злое, густое рычание. Винт размазал мир за капотом. Земля, люди, машины, трава, море за краем аэродрома — всё сразу стало дрожащим и ненадёжным.

Лёха глянул вправо.

Эрик уже завёлся. Роже, высунувшись из кабины, что-то орал механику, а тот отвечал ему с таким выражением лица, словно хотел прибить француза. Новички суетились в кабинах машин.

— Группа, взлёт со стоянки! В сторону пролива! — Лёха придал своему голосу отсутствующее спокойствие.

«Не побились бы на взлёте», — мозг кидал мысли со скоростью пулемёта, пока руки привычно выполняли свою работу.

Машины пошли с места почти одновременно, расходясь неровным веером, чтобы не сойтись крыльями. Трава рвалась под колёсами, хвосты поднимались, винты тянули вперёд, и один за другим «Спитфайры» отрывались от земли, вытягиваясь к проливу.

И тут над водой показались «стодесятые».

Они шли низко, нахально и страшно быстро, растянутой, хищной вереницей. Серые двухмоторные машины резали воздух над Солентом, прижимаясь к воде так, будто море было их родным аэродромом. Солнце блеснуло на остеклении, на крыльях, на тёмных крестах. Под брюхом висели бомбы.

Лёха почувствовал, как внутри стало холодно.

«На бреющем подошли, и радар не увидел», — со злостью подумал Лёха, заставляя свой истребитель набирать высоту и скорость.

«Стодесятых» было слишком много. Они тянулись вдоль Солента длинными неровными группами, не выше сотни-другой метров над водой. Штук пятьдесят, не меньше. Против них у Лёхи было всего двенадцать взлетевших «Спитфайров», поднятых со стоянки в спешке, без нормального строя и без высоты.

Красивого или просто правильного боя быть не могло.

Лёха ненавидел лобовые атаки. Особенно против «стодесятых», у которых в носу стояла целая мясорубка из пушек и пулемётов. Но высоты не было, скорости не хватало, а за спиной оставался Саутгемптон.

— Группа! — коротко кинул он в эфир. — Это «стодесятые»! В лоб не лезть! Заходим под углом! После прохода — правый разворот над островом. Бить вдогон, снизу-сзади!

Первая атака вышла короткой, злой и до неприличия неуютной.

«Спитфайры» вошли в немецкий курс наискось, чуть сверху, не давая «стодесятым» спокойно встретить их носовыми батареями. Всё сжалось до нескольких секунд. Серый фюзеляж, чёрный крест, вспышка у мотора, короткая очередь — и сразу в сторону, пока немецкий нос не успел довернуться следом.

Первый строй дрогнул. Одна машина дёрнулась вверх, другая просела к воде, третья шарахнулась вбок, заставив ведомого резко отвернуть. На мгновение аккуратный немецкий порядок превратился в дорогую и очень нервную давку, где каждый хотел жить и мешал соседу делать то же самое.

«Стодесятые» открыли ответный огонь. Над Солентом потянулись трассы, тонкие, быстрые и злые, словно кто-то подписывал небо приглашениями в морг.

Лёха бросил взгляд назад и влево.

Одиннадцатый номер оторвался от группы и вываливался из общего прохода, прямо навстречу несущимся на него «мессершмиттам». Ему бы пройти наискось, дать очередь и уйти в сторону, но он полез почти чисто в лоб, туда, где встречный огонь не оставлял места ни ошибке, ни чуду.

«Смит. Из новичков, авосечник, что ли», — мелькнула мысль.

На секунду его самолёт повис над проливом, нелепый, лёгкий, беззащитный, с рвущимися вперёд огненными трассами и слишком большим небом впереди. «Спитфайр» налетел на встречные очереди немцев. Самолёт качнуло, чуть развернуло, и он сорвался с линии атаки, проваливаясь вниз и вбок уже не как истребитель, а как подбитый кусок железа с человеком внутри.

Может, пилота уже убило. Может, он ещё жил. Может, просто не успел понять, что делает. Но горящий «Спитфайр» вдруг чуть опустил нос, как упрямый конь, и ударил прямо в несущийся снизу и сбоку «стодесятый».

На мгновение обе машины превратились в огненный комок, взорвались, рассыпались чёрными кусками и рухнули в Солент, подняв над водой грязно-оранжевый столб пламени и брызг.

В эфире кто-то выдохнул матом.

Лёха сжал зубы так, что заболела челюсть.

— Группа! Разворот вправо, — дал он команду. — Идём вдогон.

Сам он посмотрел ровно одну секунду.

Потом вжал ручку газа вперёд и повёл машину в правый разворот. «Мерлин» взвыл, словно поняв, что его мнение сегодня никого не интересует.

Высоты почти не было. Скорости было мало. Немцы уже уходили.

Зато они были видны.

Над Саутгемптоном вспухли взрывы. Чёрные и бурые шапки дыма поднимались над водой, над крышами, над заводскими корпусами. Где-то у Вулстона, на территории авиазавода «Супермарин», что-то горело, густо, жирно, в месте, где люди только что работали.

Зенитки били яростно. Белые разрывы ложились над Солентом и у края города, ниже, выше, рядом, иногда совсем близко к уходящим «стодесятым». Одна немецкая машина тянула дым, чуть заваливаясь на левый мотор. Другая шла тоже с креном. Немцы сбросили бомбы и рвались на юг, к воде, к Франции, к своим техникам, кофе с коньяком и докладам о выполненном задании.

— Группа, за мной! — сказал Лёха уже спокойнее.

«Стодесятые» уходили так же, как пришли: низко, быстро и с видом людей, которые очень торопятся покинуть место преступления, пока хозяева не нашли топор.

Немцы выжимали максимум мощности из моторов, прижимаясь к воде Ла-Манша. Туман, ещё державшийся на севере Франции, помог им выйти к английскому берегу почти незаметно, а теперь словно ждал обратно, как заботливая мамаша с полотенцем и горячим супом.

Над проливом висела дымка, горизонт был смазан, серая вода сливалась с серым небом, и тёмные силуэты «стодесятых» то появлялись, то растворялись в этой мерзкой молочной мути.

Основная масса уже вытягивалась к югу, к Франции, но после Солента строй окончательно расползся.

Красивые группы мешались, интервалы рвались, хвост отставал. Кому-то досталось от зениток. Кого-то задело в первой сшибке со «Спитфайрами».

Лёха гнал машину низко над Ла-Маншем, но всё же чуть выше уходящих «стодесятых», чтобы не потерять их в серой дымке и иметь хоть какой-то запас для атаки. «Мерлин» выл зло и натужно, словно его заставили подписать бумагу о добровольном участии в самоубийстве. Температура лезла вверх, мотор начинал платить за эту гонку по полному счёту. Самолёт дрожал, ветер свистел в фонаре, впереди над серой водой мелькали тёмные силуэты немецкого хвоста.

— Восьмой, парой, ваша цель — отбившийся борт на десять часов! — бросил Лёха в эфир. — Остальные преследуем основную группу! Не лезть под очередь!

Сильно левее один из новичков пристроился к отставшему «стодесятому» с парящим левым мотором. Лёха кинул взгляд, продолжая погоню за уходящей группой.

Новичок тем временем поднырнул чуть ниже, выровнял «Спитфайр» за немецкой машиной и дал длинную очередь, накрывая подранка веером пуль. Трассы прошили левую мотогондолу, пар сразу потемнел, «стодесятый» качнулся, зацепил воду крылом и кувыркнулся по Ла-Маншу пенной полосой.

Немцы тоже не были полными идиотами. Тяжёлые «стодесятые» сходили к Саутгемптону, сбросили бомбы, получили по зубам от зениток и теперь тащили домой дымящийся хвост. Из Франции им навстречу уже поднимали «сто девятые», чтобы объяснить английским любителям продолжения банкета, что гости, вообще-то, уже уходят, и провожать их до самой Франции совершенно необязательно.

Лёха увидел их выше и южнее, на фоне мутного неба. Тёмные точки неслись навстречу отходящим «стодесятым» и уже начинали разворачиваться в приличного размера фронт.

— Вот и няньки, — процедил он сквозь зубы.

Впереди ещё один «стодесятый» держался в хвосте немецкой группы, почти вызывающе. Лёха прикинул расстояние. Времени оставалось всего на одну атаку.

Он чуть довернул, поймал «стодесятого» в прицел и дал короткую очередь с дальней, почти нахальной дистанции — метров с трёхсот или даже четырёхсот. Для пулемётной машины это была бы пустая трата боеприпасов, но две «Испано» били дальше и злее. Немец шёл крупной, похоже, подраненной мишенью, уже слабо способной к резкому манёвру. Первая очередь ушла выше. Лёха Лёха чуть отработал ручкой, дал вторую, потом третью — коротко, не позволяя себе зажать гашетку в азарте. Наконец трассы легли вдоль фюзеляжа, зацепили правую плоскость и ушли дальше в серую воду.

«Стодесятый» дёрнулся, потянул дым гуще, просел и начал снижаться. Через несколько секунд он уже прыгал по волнам, оставляя за собой пенную полосу, превращась из самолета в никудышное плавсредство.

Лёха не стал смотреть, чем всё закончится. Сверху уже наседали «сто девятые».

— Группа, отбой! — бросил он в эфир. — Разворот к дому. Не геройствовать!

Устраивать драку с «мессерами» над Ла-Маншем, на перегретых моторах и после такой гонки, в его планы не входило. Героизм, конечно, вещь красивая, но рыбы всё равно аплодировать не умеют.

Приземлившись, Лёха мрачно сунул шлемофон под мышку и пошёл к штабу.

За спиной механики снова полезли в самолёты.

Впереди ждали ремонт, разбор полётов, доклады начальству, злые вопросы и та особая тишина в столовой, когда все уже знают, что один стул вечером останется свободным.

Новая эскадрилья прожила меньше часа.

И уже начала платить.

Ночью Лёха вышел к ангарам.

Над Ли-он-Солентом стояла тёмная, влажная английская ночь. Где-то за стеной мастерской возились механики, тихо звякало железо, пахло маслом, бензином и морем. После дневного рёва эта тишина казалась неправильной, почти подозрительной, словно аэродром притворялся спящим, а сам ждал, кого завтра опять недосчитаются.

Лёха прислонился плечом к стене ангара и закурил, чего не делал довольно давно. Дым пошёл в горло горько и противно, по-старому. Он закашлялся, поморщился, но сигарету не выбросил.

Потом сам не понял зачем, тихо, почти без голоса, запел:

— Двадцать второго июня…

На этом месте он поперхнулся дымом.

Нам объявили, что началась война…

В Англии заканчивался сентябрь. Чужая ночь, чужое море, чужие ангары, чужая война, которая всё равно пахла одинаково: гарью, горячим маслом, выстрелами и пустым стулом в столовой.

«Надо предупредить наших», — подумал Лёха.

Он постоял ещё немного, раздавил сигарету каблуком и пошёл обратно. Завтра предстояло объяснять, почему они опоздали, почему всё равно полезли в драку и почему один из новеньких уже не сможет подписать рапорт.