Конец сентября 1940 года, Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.

К вечеру Ли-он-Солент почти затих. Над травой ещё висел тёплый запах бензина, масла и моря, а у ангаров лениво хлопали на ветру края маскировочных сетей.

Маленький транспортный самолётик сел ровно и без лишнего пафоса. По команде матроса с флажком он прокатился мимо ряда укрытых сетями «Спитфайров» и остановился чуть в стороне.

Из кабины выбрался человек лет сорока с приличным хвостиком, уже начинающий лысеть, в лётном комбинезоне без знаков различия. Он пожал руку пилоту, оглядел стоящие у ангара истребители и задержал на них взгляд чуть дольше, чем требовало простое любопытство.

Он ещё секунду постоял, сомневаясь, потом всё-таки не удержался и пошёл к ангару.

Начищенные военно-морские копыта аккуратно прошлёпали по примятой траве, а любопытная голова в шлемофоне заглянула в приоткрытую дверь ангара.

Внутри, возле разложенных на брезенте жестянок, проволоки и обрезков тонкого металла, сидел механик. Серый лицом, небритый, с красными глазами, он выглядел человеком, которому авиация успела надоесть окончательно.

На коленях у него стояла жестянка с тонкими гвоздями. Механик брал гвоздь, прикидывал на глаз, откусывал кусачками лишнее и бросал короткий обрубок в другую жестянку.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк.

Незнакомец несколько секунд смотрел молча.

— А что вы делаете? — спросил он наконец.

Механик даже головы не поднял.

— На машинке крестиком вышиваю, — буркнул он. — Не видно, что ли? Предохранители для самолётов изготавливаю.

Незнакомец перевёл взгляд с гвоздей на обкусанные железки, потом на стоящий невдалеке «Спитфайр».

— Предохранители? Из гвоздей?

Он помолчал, уже чувствуя, как где-то в глубине служебной души начинает закипать Адмиралтейство.

— Если поставить в самолёт ваши гвозди вместо штатного предохранителя, можно сжечь всю проводку.

Механик поднял голову. Посмотрел на него снизу вверх устало и без всякого интереса. Потом, держась одной рукой за край стула, другой за собственную поясницу, начал подниматься.

Это оказалось отдельной морской операцией.

Он зажмурился, упёрся в верстак, крякнул, медленно выпрямился, переждал прострел в спине и только после этого повернулся к незнакомцу всем своим измученным корпусом.

— Вы, мил хер, наверное, из RAF, — сказал он с тяжёлым подозрением. — И на флоте никогда не служили. Ещё верите в существование штатного снабжения?

Незнакомец вытаращился на старшину.

Кэптен Клемент Муди был в одном шаге от адмиральских нашивок и возглавлял Naval Air Division, авиационную службу при Адмиралтействе.

Если убрать чиновничий туман, через его управление проходила вся хозяйственная кухня авиации флота: самолёты, люди, вооружение, радиостанции, ремонт, подготовка, снабжение и бесконечные споры с заводами и собственными начальниками. Здесь решали, что флотская авиация получит завтра, что ей пообещают когда-нибудь потом и почему сегодня она снова должна летать на том, что удалось украсть, выпросить или приспособить на месте.

— Это шплинты, — мрачно объяснил механик. — Фиксаторы. Мелкая дрянь, без которой крышка не держится или тяга болтается, а потом пилот прилетает и с видом оскорблённой принцессы сообщает, что у него опять что-то гремело.

Муди стоял в ангаре Ли-он-Солента и в полном служебном изумлении слушал, как флотский старшина объясняет ему положение дел во флотской авиации.

— Но должны же быть штатные…

Механик несколько секунд смотрел на него с тихим ужасом, как на человека, который всерьёз предложил флоту пользоваться исправным снаряжением.

— Нет. Вы точно из ВВС. Где вы на флоте видели штатное? — спросил он с тихим изумлением. — Ну, снаряды для линкоров и крейсеров, не спорю. Там да.

Он начал тыкать кусачками куда попало, но в каждом тычке чувствовалась страшная внутренняя система.

— А это что? Флотская авиация. Да ещё единственные «Спитфайры» на весь флот!

Механик, видимо, почуял свободные уши и не стал упускать редкий случай. Он вывалил на незнакомца всё, что давно думал о снабжении, складах и заявках, благодаря которым флотская авиация, по его мнению, до сих пор летала исключительно из упрямства.

— Да чего там, сэр, — механик снова махнул рукой в сторону «Спитфайра». — «Фулмары» нас здорово выручают. Свечи, фильтры, прокладки, патрубки охлаждения — всё из фулмаровских запасов. Где подходит — ставим, где не подходит — подгоняем напильником.

Он снова ткнул кусачками куда-то под крыло.

— Проводка, клеммы, изоляция — всё флотское. Вон сигнальные патроны штатные давно отстреляли. Заявку отправили, формы заполнили, сидим, ждём. У морской пехоты ручные ракеты раздобыли, держатели согнули и теперь смотрим фейерверки по ночам. Лётчики вам про удобство много расскажут — отдельно и нецензурно.

Механик наконец выдохся. Посмотрел на кусачки в своей руке, потом на жестянку с гвоздями, потом на незнакомца. Лицо у него на мгновение стало почти виноватым — видимо, до него дошло, что он прочитал неизвестному офицеру краткий курс ненависти к снабжению Адмиралтейства.

Но усталость победила субординацию.

— А-а, — сказал он, сообразив ситуацию по-своему. — Начальство. Из ВВС, значит. Помочь приехали.

Муди даже не сразу нашёлся, что ответить.

— Если уж совсем по делу, сэр… — механик кивнул куда-то за спину, в сторону стоянки. — Там вон грузовик стоит, и пара матросов без дела скучает. В Тангмере двадцатимиллиметровые выстрелы есть. Мы их по чайной ложке выпрашиваем, а вы бы вошли, нашивками блеснули и посмотрели строго. Может, они проникнутся и отгрузят побольше, не на один вылет.

Через полчаса Лёха стоял в кабинете коммандера Халфхайда и с большим внутренним удовольствием наблюдал, как с него пытаются снять стружку. Делали это основательно и по-флотски, с паузами и страшным выражением лица, будто речь шла о спасении Империи от окончательного разложения.

Лёха слушал с почтительным видом и думал, что начальство снова занялось тонкой столярной работой при помощи совершенно неподходящей части организма.

Снаружи он, разумеется, изображал полное раскаяние. Халфхайд объяснял ему, что старшины позволяют себе лишнее, механики на станции распущены и считают, что старших офицеров можно снабжать полезными замечаниями. Лёха вину признавал сдержанно и грамотно, поскольку механики подчинялись самому Полшкуре, а Полшкура, насколько Лёха понимал британскую систему, существовал как раз для того, чтобы виноват был кто-нибудь ещё.

Лёха покосился на кэптена Муди. Тот сидел спокойно, но в уголках глаз у него пряталась сухая смешинка.

— Просто радуюсь, сэр, — сказал Лёха. — К нам наконец прибыла помощь. Кэптен Муди обещал нам выстрелы для пушек раздобыть.

— Правда? — удивился Муди.

— Да, сэр, весь аэродром уже знает, личный состав выражает осторожный оптимизм.

Халфхайд открыл рот, но Муди поднял руку.

— Оставьте, коммандер. Думаю, возможностью действительно стоит воспользоваться.

На следующее утро бывший командир авианосца «Игл» вылез из штабной машины у здания штаба Тангмера и пошёл наводить связь между ВВС и флотом на месте.

Связь, как выяснилось, лучше всего наводилась при личном присутствии кэптена из Адмиралтейства, нескольких рукопожатий и одного флотского грузовика.

А ещё через сутки Халфхайд вызвал Кокса к себе и сообщил, что лейтенант-коммандера ждут в Лондоне.

— В Адмиралтействе, — сказал он с таким выражением, будто Лондон наконец узнал о существовании Кокса и этот самый Кокс неприменно должен пожалеть об этом.

— По поводу выстрелов, сэр? — осторожно прозондировал почву Лёха.

— Хуже, — сказал Халфхайд. — По поводу вас. Naval Intelligence. Некто лейтенант Флеминг.

Конец сентября 1940 года, Адмиралтейство, Лондон, Англия.

На следующее утро Лёха ехал по Лондону на мотоцикле и постепенно начинал понимать, почему англичане так гордятся своим хладнокровием. Без него тут вообще нельзя было передвигаться. Там, где вчера была улица, сегодня торчали балки, кирпичи и половина чужой гостиной. Там, где по карте должен был быть проезд, зияла здоровенная воронка, будто город решил открыть парадный вход в преисподнюю.

Мотоцикл подпрыгивал на битом кирпиче, фыркал, как обиженная лошадь, и честно пытался не развалиться под седоком. Лёха вцепился в вырывающийся руль, щурился от пыли, висевшей между домами, и чихал от дыма. В разбитых витринах чернели пустые рамы, где-то капала вода, где-то осыпалась штукатурка, а над всем этим висел знакомый запах войны: гарь, пыль, мокрый кирпич и немного бензина для бодрости.

У перекрёстка стоял полицейский. Шинель на нём была вся в серой пыли, каска сидела криво, лицо имело выражение человека, который за последние дни успел возненавидеть и Люфтваффе, и лондонские улицы, и всех водителей, задававших один и тот же вопрос.

Он поднял руку, останавливая Лёху, и устало махнул куда-то вправо.

— Машинам туда, сэр. До конца улицы, потом налево. Здесь не проехать.

У Лёха сбросил газ, притормозил, поставил левую ногу на битый кирпич и посмотрел вперёд. Посреди проезжей части зияла воронка, у тротуара двухэтажный автобус завалился на бок, а дальше автомобиль утунулся носом в подвал, словно водитель решил припарковаться сразу у стойки бара.

— А на мотоцикле? — спросил Лёха.

Полицейский посмотрел на мотоцикл, на воронку. Вид у него был такой, будто он мысленно вычитал из ширины дороги ширину мотоцикла, прибавил к этому британское упрямство, морскую форму Лёхи и получил ответ, который ему самому не понравился.

— На таком коне, сэр… — сказал он с сомнением. — Можно попробовать прямо. Только держитесь у самого края здания. Там кирпичи, кажется, ещё держат.

Лёха хмыкнул, кивнул и осторожно дал газу. Мотоцикл недовольно дёрнулся, заднее колесо хрустнуло по битому кирпичу, переднее прошло вдоль самого края воронки. На секунду Лёхе показалось, что вся эта английская инженерная мысль сейчас вместе с ним съедет вниз, но мотоцикл фыркнул, мотнул рулём и всё-таки вытащил.

Лёха похлопал бак ладонью.

— Красавец. Ещё немного — и тебя зачислят в эквилибристы. Хотя… всё лучше, чем в сапёры.

В Адмиралтействе Лёху провели в комнату с картами, закрытыми шторами и двумя пепельницами, из которых одна уже давно проиграла войну с табаком.

Флеминг поднялся из-за стола, когда Лёху ввели в комнату, и коротко кивнул ему. После встречи в MI-5 они уже не нуждались в представлениях, но знакомство это всё ещё оставалось служебным.

— Кокс. Благодарю, что приехали. Понимаю, дорога не самая приятная.

— В Лондоне стало вообще трудно найти приятную дорогу, сэр.

Флеминг не стал улыбаться в ответ. Он только указал на карту, разложенную поверх груды папок.

На карте был Ла-Манш, северная Франция и Шербур.

— Мне нужна ваша помощь.

Флеминг ткнул на карту северной Франции.

— Нужно понять, что сейчас происходит в гаванях от Дюнкерка до Бреста. Насколько немцы действительно готовы к вторжению. Боевые корабли, баржи, буксиры, запасы горючего, занятые причалы. Всё, что покажет, готовятся ли они к броску через Ла-Манш или только собирают силы.

Он сдвинул указку к полуострову Котантен.

— Главный интерес сейчас — Шербур. Свежих снимков нет. Вчера отправили «Фулмар» с HMS Kestrel. Он не вернулся.

Лёха посмотрел на карту. Шербур был обведён аккуратно, без злости, но от этого выглядел ещё неприятнее. В штабе вообще умели делать очень неприятные места опрятными.

— И единственная флотская истребительная группа в этом районе сидит как раз напротив вашего главного интереса, через пролив, — Лёха посмотрел на красный кружок вокруг Шербура и мысленно примерил его себе на шею.

— Мы в постоянном контакте с RAF, — сказал Флеминг. — Снимки побережья нужны не только нам.

Флеминг помолчал, словно решая, стоит ли говорить следующую фразу вслух.

— Думаю, в ближайшее время у них появится отдельная разведывательная часть для такой работы. Но у флота есть своя специфика.

— Логично, сэр, — Лёха замолчал, оставив Флемингу возможность продолжать самому.

Разговор всё явственнее принимал форму той самой огромной дупы, в которую его сейчас вежливо и грамотно агитируют.

— Директор военно-морской разведки просит вас продумать свои предложение по Шербуру. Официальное распоряжение придёт по вашей линии командования.

Он произнёс это спокойно, почти буднично. Именно так, по мнению Лёхи, и должны были звучать хорошие новости перед большой неприятностью.

— Боюсь, сэр, одним героизмом здесь не обойтись.

Флеминг выслушал его молча, подумал и закрыл папку.

— Полагаю, это лучше обсудить с адмиралом.

Кабинет начальника военно-морской разведки оказался совсем рядом, без всякой театральности. Такая же закрытая дверь, тот же приглушённый свет, тот же адмиралтейский запах бумаги, табака и решений, после которых кто-нибудь непременно вылетал в плохую погоду.

Флеминг коротко постучал, дождался ответа и открыл дверь.

— Кокс, сэр.

Адмирал Годфри поднял глаза от документов.

— Да. Проходите, садитесь.

После короткого доклада Флеминга и нескольких образцово преданных кивков Кокса адмирал отложил карандаш и посмотрел на него.

— Говорите, Кокс, что вам потребуется.

Вот тут разговор окончательно перестал быть просьбой и стал нормальной флотской торговлей.

Лёха запросил и новые истребители для доукомплектования группы, и авиационные камеры, и плёнку, специалистов, и данные RAF, и метеосводки, и последние сведения о немецких аэродромах и зенитных позициях. И даже протолкнул официальный запрос на завод Supermarine в Вулстоне, чтобы там отнеслись к переделкам без обычного заводского ужаса.

Годфри слушал без улыбки, Флеминг записывал, а Лёха держал лицо человека, глубоко озабоченного исключительно интересами службы.

— Лейтенант-коммандер Кокс, вы, случаем, не служили в снабжении?

— Нет, сэр. Не посчастливилось.

— Жаль. Судя по списку, у вас были бы прекрасные перспективы служебного роста.

Лёха скромно промолчал. Скромность в этот момент была самым дешёвым из всего, что он собирался получить.

Когда он вышел из кабинета, серьёзное лицо ещё некоторое время держалось само собой, медленно уступая обычной хитрости. Лёха мысленно потёр руки.

Ну держитесь, господа шпионы! Теперь только счета успевайте оплачивать.

У дверей Адмиралтейства Лондон уже готовился к ночи. Улица серела пылью, окна темнели под затемнением, а где-то на востоке, за крышами, небо имело неприятный красноватый оттенок. У какого-то дома сердитый дежурный ПВО ругался на щель света в занавешенном окне.

У тротуара остановился автобус с уродливым прицепом сзади. Лёха не сразу понял, что это за будка, потом сообразил: газогенератор. Бензин стал страшным дефицитом, и городской транспорт переходил на дрова, уголь и британское упрямство.

В переулке рядом растаскивали завал. Пожарные и добровольцы передавали кирпичи из рук в руки, кто-то кашлял от пыли, а пожилая женщина стояла у стены с чайником, словно именно чайник доказывал, что дом ещё не совсем погиб.

Лёха взялся за руль мотоцикла — в Лондоне у него оставался один полезный адрес.

Их с Гонсалесом контора помещалась в узком доме между Флит-стрит и Темплом, на самой границе делового Лондона. Окна были заклеены крест-накрест, у двери лежали мешки с песком, а табличка на входе упрямо делала вид, что международные инвестиции остаются приличным занятием даже во время бомбёжек.

Серхио Гонсалес был в Америке, где, по словам последнего письма, занимался банками, юристами и своим обычным талантом выглядеть честным человеком при любых обстоятельствах. В Лондоне за него отдувался мистер Гарольд Уиткомб, сухой английский управляющий лет пятидесяти, аккуратный до жестокости, с усиками, очками и лицом человека, который мог бы пережить конец света, если бы тот был правильно отражён в бухгалтерской книге.

— Мистер Кокс, — сказал Уиткомб, поднимаясь из-за стола. — Рад видеть вас живым.

— В Лондоне это теперь считается тёплым приветствием?

— Почти сердечным, мистер Кокс.

Лёха плюхнулся в скрипнувшее кресло, стянул перчатки и кивнул на папки.

— Что у нас с реактивным двигателем?

— Долю в Power Jets подтвердили к продаже правительству. Бумаги подготовлены. Цена, как вы и предполагали, приличная, хотя государство, разумеется, считает, что оказывает нам честь самим фактом оплаты.

— Прекрасно. С двигателями пусть мучается правительство. У него для этого больше людей и меньше совести.

Уиткомб сделал пометку.

Лёха качнулся на стуле, вызвав лёгкое движение бровей управляющего, и задумался об Америке. «Моторола», тьфу, пока ещё Galvin Manufacturing, росла на мобильной связи и полицейских заказах. Collins была меньше, но доля у них была больше, да и оборудование технически интереснее.

— Напишите Гонсалесу. Раз он всё равно в Америке, пусть лично съездит к Галвину в Чикаго и к Артуру Коллинзу в эту… забыл название этой жопы мира…

Уиткомб поднял глаза поверх очков.

— Как инвестор и партнёр. Нам нужно всё, что можно привезти, показать тут и поставить в Англию.

— Радиостанции, гарнитуры, микрофоны, запасные лампы, переносные комплекты, батареи, зарядные устройства, антенны, кабели… всё, что смогут.

За окном где-то далеко завыла сирена. Уиткомб на секунду прислушался, потом спокойно потянулся за чистым листом.

— Да, и попросите Галвина переименоваться в Моторолу, — пошутил под конец Лёха.

Уиткомб не сомневаясь сделал пометку.

— Я подготовлю телеграмму сегодня.

Лёха вышел на улицу уже в начинающиеся сумерки. Лондон темнел, закрывался, притихал и одновременно продолжал жить с упрямством плохо смазанного, но всё ещё работающего механизма.

До Портсмута сегодня засветло он уже не успевал. Это было неприятно, но не смертельно. Переночевать в Лондоне можно было. Вопрос только где.

Он посмотрел в сторону улицы, по которой можно было выбираться к югу, потом невольно усмехнулся.

А не нагрянуть ли к Ви?

Мысль была нахальная, но своевременная и совершенно подкупающая своей новизной. Поэтому, разумеется, немедленно забралась в голову Лёхе и устроилась там с полным комфортом.