Вторая половина сентября 1940 года. Небо над Портсмутом, Англия.

Лёха до рези в глазах вглядывался в темноту.

В какой-то момент немецкий самолёт будто растворился. Только что впереди и выше держалась неправильная тень, слишком ровная для облака и слишком упрямая для ночной игры воображения, а через секунду на её месте осталась обычная ночь. Пустая, ровная, без единой зацепки для глаза.

Лёха сделал несколько плавных скольжений из стороны в сторону, коротко кидая взгляд на приборы и снова возвращаясь к темноте впереди. Совершать резкие движения не хотелось. В такой ночи стоило чуть увлечься поиском, и самолёт незаметно начинал жить собственной жизнью.

Потом впереди и чуть выше снова мелькнуло что-то чужое.

Не самолёт ещё. Не силуэт. Просто кусок темноты на миг закрыл несколько звёзд и тут же исчез. Через секунду он появился снова, уже чуть правее. Теперь Лёха видел не машину, а намёк на машину. Достаточно, чтобы понять, куда идти, и слишком мало, чтобы стрелять.

Он осторожно довернул, стараясь не потерять эту тень. В прицеле по-прежнему была ночь. Оранжевое кольцо плавало по пустоте, а немец то проступал, то исчезал, словно кто-то специально дразнил его из темноты.

— Ну же, родной, — пробормотал Лёха. — Ещё полсекунды постой красиво.

Но немец не собирался красиво въезжать Лёхе в прицел.

Внизу уже горел Портсмут.

Пожары проступали сквозь дым, гасли, снова вспыхивали и расползались по земле тусклым багровым светом. Гавань угадывалась тёмным провалом между огнями, и в этом провале иногда вспыхивали короткие злые огоньки. Там, у причалов и на рейде, стреляли корабли. Самих кораблей почти не было видно. Только чёрные пятна на воде, резкие вспышки зениток и тонкие линии трассеров, уходившие вверх, в ночь.

Доки лежали неровными тенями, то открываясь в красном отблеске пожаров, то снова исчезая под дымом. Где-то внизу, среди складов, кранов, крыш и мокрых причалов, бегали люди, выли сирены, рвались бомбы, а зенитчики долбили в темноту.

Над городом шарили прожекторы. Белые лучи сходились, расходились, скользили по облакам, цепляли пустоту и снова начинали искать. Зенитки били снизу неторопливо, зло и деловито, как люди, которым очень надоела одна и та же ночная работа.

Потом прямо впереди, на пути немецкого бомбардировщика, вспухли первые разрывы.

Сначала редкие. Потом чаще. Потом целая полоса неба перед ним начала мигать и рваться огненными хлопками. Вспышки на миг выхватывали из темноты клочья грязного дыма, и тут же всё снова проваливалось в ночь.

Зенитная математика в чистом виде. Сначала вычислить, где немец должен оказаться через несколько секунд, потом набить это место железом и дождаться, пока он туда въедет.

— Зона заградительного огня, — пробормотал Лёха. — Вот меня угораздило влезть. Так и внесут в отчёт о сбитии как досадное недоразумение.

Тень впереди дрогнула, сместилась в сторону и почти пропала. Пилот бомбардировщика явно не испытывал желания лезть в аккуратно подготовленную ловушку, где в качестве подарка полагались осколки, огонь и последующая внезапная встреча с землёй.

Лёха довернул за ним, следуя скорее своим догадкам. Там мелькнул провал между звёздами. Там вспышка разрыва на миг показала край крыла. Там коротко блеснуло остекление кабины.

Этого было слишком мало для стрельбы.

Но вполне достаточно, чтобы не отпустить бомбер.

И в тот же миг два прожектора, до этого шарившие где-то в стороне, вдруг выхватили «Спитфайр» из темноты.

Белый свет ударил в глаза так резко, что Лёха на секунду перестал видеть вообще что-либо. Кабина вспыхнула, бронестекло стало молочным, приборы провалились в мутные пятна, а сам «Спитфайр» вдруг оказался выставленным напоказ посреди ночного неба, как мишень на учебном полигоне.

Лёха дёрнулся всем телом и инстинктивно нажал на гашетки.

Перед ослепшими глазами тут же вспыхнула своя, отдельная, совершенно неуместная ярмарочная иллюминация. Правая пушка кашлянула два раза и заткнулась, решив, видимо, что на сегодня с неё хватит войны. Левая, наоборот, честно отработала всю свою короткую трёхсекундную жизнь, и «Спитфайр» ощутимо повело от отдачи, разворачивая влево.

— Да чтоб тебя…

Лёха сжал ручку, удерживая машину, а впереди, в разорванной прожекторами и пожарами темноте, вдруг стало видно, как трассы очереди легли по немецкому бомбардировщику. Часть пуль вгрызалась в обшивку, оставляя на металле короткие злые искры, но многие срывались рикошетом с крыла, будто кто-то решил устроить на борту Люфтваффе внеплановый фейерверк.

Всё это веселье пронеслось перед Лёхой за считанные секунды.

Потом немецкая тень рванулась в сторону, прожекторный свет скользнул по фюзеляжу, трассы ушли мимо, и «Спитфайр» снова вывалился в ночь.

Перед глазами плавали белые пятна. В темноте они казались особенно мерзкими: то расползались мутными кругами, то собирались в светлую кашу прямо там, где Лёха пытался найти приборы и горизонт. Пилотировать истребитель приходилось скорее по ощущениям рук, ног и задницы.

— Спасибо, родные, — прошипел он, отворачивая лицо от света. — Очень вовремя. Прямо всю жизнь мечтал выступить перед зенитчиками солистом.

Где-то снизу немедленно ожили пушки.

Не по нему.

Наверное.

Офигевший Лёха предпочёл не проверять, насколько крепка эта вера. Он бросил «Спитфайр» вниз и вправо, вываливаясь из белого креста прожекторов. Один луч сорвался почти сразу. Второй ещё несколько секунд тащился следом, выхватывая то крыло, то хвост, пока самолёт не провалился ниже и не растворился в темноте.

Потом мир снова стал чёрным.

Но это была уже не прежняя ночная темнота, к которой глаза кое-как привыкли. Теперь перед ним висела испорченная темнота с белыми пятнами, плавающими кругами и мутной кашей там, где секунду назад было небо. Приборы он видел кусками. Стрелки расползались. Цифры приходилось угадывать.

Оказалось, ощущения подвели его не хуже вестибулярного аппарата, ибо горизонт показывал уверенный крен со скольжением, грозящий перейти в пике.

Немца он, разумеется, потерял.

— Прекрасно, — сказал Лёха сквозь зубы. — Просто замечательно. Нашли одного своего идиота в ночном небе и решили показать ему дорогу домой.

Он выровнял машину по приборам, убрал газ и заставил себя не дёргать головой. Перед глазами ещё плавали белые пятна, ночное зрение ушло без заявления и возвращаться явно не спешило. Где-то впереди немецкий бомбардировщик тоже сделал правильные выводы. Если рядом в лучах прожекторов мелькнул истребитель, значит, пора было перестать изображать гордую птицу Люфтваффе и заняться более полезным делом. Например, исчезнуть.

Лёха ещё несколько минут честно пытался найти немца, но впереди не было ничего. Ни тени. Ни провала между звёздами. Ни вспышки стрелковой точки. Только дальние разрывы, прожекторные лучи над Портсмутом и мутное красное зарево пожаров снизу.

— Контроль, — хрипло произнёс он в микрофон. — Произвёл атаку цели. Наблюдал попадания. Попал под прожектора, зрение плавает. Запрашиваю курс домой.

В наушниках несколько секунд трещало и шипело. Судя по паузе, на земле пытались решить, где именно находится их ночной герой.

— Контроль на связи. Дайте опознавательную ракету. Белую.

— Конечно, — пробормотал Лёха, пытаясь нащупать правой рукой сигналки. — Прямо сейчас как заебошим. Исключительно удобно.

Он передразнил женский голос диспетчера зло и тоненько:

— Не забывайте придерживать штурвал членом. Руками запускайте фейерверк. Нужно всем показать, где летит этот идиот.

Пальцы наконец нащупали ракетницу.

Зажав ручку коленями, Лёха снова выругался и полез за белой ракетой. Та нашлась не сразу. За это время он успел высказаться про всех, и особенно про организаторов ночных полётов, флотское командование и диспетчера, которая, судя по всему, тоже решила принять участие в попытке довести его до самоубийства.

— «Флот», не засоряйте эфир, — голос девушки приобрёл неожиданно живую интонацию.

Лёха даже замер в своих копаниях на секунду.

«Это чем же я умудрился тангенту нажать?» — с искренним изумлением подумал он.

— Контроль, даю белую, — сообщил Лёха, чувствуя себя клоуном на арене цирка.

Он приоткрыл фонарь, и в кабину сразу ударил холодный воздух. «Спитфайр» недовольно дрогнул. Лёха высунул руку с ракетницей, стараясь не думать о том, как будет глупо, если он упустит ракетницу, и выстрелил.

Белая ракета ушла вверх, мгновенно исчезая за хвостом истребителя.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом далеко справа, неожиданно далеко, вспыхнула красная.

Лёха уставился на неё.

— Да вы издеваетесь, — сказал он наконец. — Это куда меня занесло? Чуть ли не к Саутгемптону?

— «Флот». Ваше положение северо-западнее поля. Ложитесь на курс ноль семь ноль. Полосу подсветим по запросу.

— Принял, — сказал Лёха. — Рад, что хоть кто-то в этой стране знает, где я нахожусь.

Он развернул «Спитфайр» осторожно, без резких движений. Перед глазами всё ещё плавали пятна, но приборы уже можно было читать, если смотреть на них с выражением крайнего недоверия. Внизу темнела земля, справа угадывалась вода, а где-то впереди должен был быть родной аэродром. Слово «родной» в этот момент звучало особенно издевательски.

Через пару минут в темноте впереди действительно появился огонёк.

Потом ещё один.

Потом слабая полоса света легла на землю, дрогнула, исчезла и снова появилась. Лёха вышел на неё, убрал газ и повёл «Спитфайр» на снижение, заодно пытаясь убедить себя, что всё отлично и это именно посадочная полоса.

Высота уходила. Скорость падала. Земля подступала всё ближе.

И в самый последний момент из темноты впереди выросла фара.

Не огонь полосы. Не посадочный знак. Не добрый маяк британской авиации.

Фара. Здоровенная фара.

А за ней мелькнула тёмная квадратная морда аэродромного трактора, который с оскорбительным спокойствием пересекал поле поперёк, будто ночные посадки истребителей были делом второстепенным, а тележку надо было доставить именно сейчас.

— Ах ты ж…

Лёха дёрнул ручку на себя, дал газ и пронёсся над трактором так низко, что, кажется, успел погладить водителя колёсами. Лицо у водителя было честное, английское и совершенно ошарашенное.

«Спитфайр» резко полез вверх.

— Контроль! — заорал Лёха. — У вас трактор на полосе!

В наушниках что-то затрещало, потом кто-то очень далеко и очень невинно поинтересовался:

— «Флот», повторите, вас не слышно.

Лёха выдохнул и уже чуть спокойнее повторил:

— Я говорю, уберите с полосы вашу сельскохозяйственную промышленность!

Пауза вышла такой, что даже немецкие бомбардировщики, наверное, постыдились бы её нарушить.

— Принято… — в голосе девушки плескалось удивление. — Станьте в зону ожидания.

— Да какая в жопу ещё зона ожидания… — простонал Лёха, щурясь на редкую цепочку каких-то огоньков впереди. — Я же её видел.

В эфире что-то затрещало.

Потом раздался другой голос. Не диспетчерский, а злой, знакомый и очень бодрый для трёх часа ночи.

— «Флот», это Ли-он-Солент! Кокс, дебил, вали оттуда! Это не наша полоса!

Лёха замер на долю секунды.

— В смысле не наша? А чья⁈ немецкая что ли!

— Ты на заводскую полосу заходишь, идиот! Это Саутгемптон!

— Да чтоб вас…

Огни впереди сразу перестали казаться родными. Теперь они выглядели подозрительно. Даже враждебно. Полоса, которая секунду назад обещала спасение, внезапно оказалась неправильной и, если верить дежурному, вообще принадлежала людям, которые, возможно, совершенно не ждали флотский «Спитфайр» среди ночи.

Лёха дал газ, убрал шасси и потянул машину вверх.

— «Флот», Ли-он-Солент, — сказал тот же голос уже чуть спокойнее. — Правый разворот. Курс восток-юго-восток. Держи высоту. Мы подсветили свою.

— Подпишите её крупными буквами, — огрызнулся Лёха. — А то у вас тут каждый сарай хочет быть аэродромом.

Посадка заняла ещё два захода и три ракеты.

На новом заходе Лёха промахнулся мимо освещённой полосы так уверенно, что сам себе позавидовал.

На следующем заходе он вдруг с благодарностью обнаружил, что пожары в районе порта дают хоть какой-то ориентир. Впервые за ночь Лёха мысленно поблагодарил фрицев за то, что они что-то подожгли вовремя и в нужном месте, тем самым внесли в английскую систему навигации долгожданную ясность.

Когда колёса наконец ударили по земле, он ещё несколько секунд не верил, что это действительно его аэродром. «Спитфайр» пробежал по полосе, подпрыгивая, доверчиво прижался к грунту и начал терять скорость.

Лёха выдохнул только тогда, когда самолёт остановился.

Потом откинулся на спинку сиденья, посмотрел в темноту перед собой и сказал в микрофон:

— Охренеть как покатались. Тьфу. Контроль. Вылет завершил.

Наутро выяснилось, что ночные приключения Лёхи были далеко не главным событием минувших суток.

«Дорнье» действительно рухнул в районе Портсмута, и победу уже записали метким зенитчикам.

— Свезло, — философски подумал Лёха, — могли бы ещё и один истребитель списать как сопутствующий ущерб.

А почти сразу после завтрака его догнали приключения курсанта Кольтман и, к его глубокому удивлению, оказались гораздо интереснее его собственных.

Вторая половина сентября 1940 года. Аэродром Ли-он-Солент, недалеко от Портсмута, Англия.

День был не просто ветреный.

Ветер был из тех, которые не дуют, а распоряжаются.

Аэродром Ли-он-Солент жил под ним как палуба корабля в свежую погоду. Трава пригибалась длинными полосами, пыль срывалась с дорожек и неслась куда-то к ангарам, брезентовые чехлы хлопали так, словно работали барабанами в оркестре, а механики передвигались по стоянке короткими перебежками, наклонившись и придерживаясь за фюзеляжи самолётов, крылья, стремянки и за всё, что ещё не улетело в сторону Саутгемптона. Регулярно можно было увидеть быстро несущегося по ветру человека в попытке догнать исчезающую фуражку. Иногда преследователь побеждал и, водрузив беглянку на голову, придерживал её обеими руками, иногда ветер выигрывал, и её провожали тоскливым взглядом.

«Спитфайры» стояли на стоянке носами к ветру и всё равно выглядели недовольными. Их слегка покачивало на стойках шасси, рулевые поверхности подрагивали, растяжки и брезент хлопали, а открытые лючки приходилось придерживать рукой, потому что иначе они начинали жить отдельной жизнью и пытались оторваться от самолёта вместе с достоинством обслуживающего состава.

Лёха шёл через весь аэродром в учебную часть, чуть наклонившись вперёд и придерживая планшет под мышкой. Ветер ударял в грудь, лез под куртку, трепал воротник и всячески намекал, что сегодня разумные люди сидят в помещении, пьют чай и пишут рапорты о метеоусловиях.

Лёха себя разумным человеком в этот момент не считал, потому что шёл узнать, как поживает курсант Кольтман.

У крыла его встретил механик, державший край брезента обеими руками и смотревший на небо так, будто хотел предъявить ему официальную претензию.

— Весёленько, сэр.

— Нормально, — сказал Лёха, хватаясь за тот же край брезента, чтобы его порывом не развернуло обратно к штабу. — Прекрасная флотская погода.

Механик покосился на него, как на душевнобольного, но промолчал.

— Полёты отбили на сегодня, сэр. Проводим практические занятия с курсантом Кольтман по креплению самолётов в ненастье.

Он усмехнулся и кивнул на другую сторону фюзеляжа учебного биплана.

Из-за капота показалась растрёпанная голова Лили. Увидев Кокса, она округлила глаза и немедленно сделала вид, что его не существует в природе, с преувеличенным усердием вцепившись в свой край брезента.

Лёха хмыкнул, улыбнулся и подмигнул рыжей.

Вообще-то, курить он бросал уже в который раз.

Если верить Марку Твену, бросить курить легче лёгкого. Сам Твен делал это сотни раз.

Лёха подозревал, что его собственный счёт давно перевалил за три сотни.

Он полез в карман, достал серебряный портсигар и щёлкнул крышкой.

Внутри лежали длинные, модные и неприлично дорогие Sobranie. Такими не стыдно было угостить клуб лордов, собрание адмиралов и, пожалуй, даже немного подкупить министра.

Механик заглянул в портсигар и уважительно крякнул.

Лёха протянул ему сигареты.

Тот замялся на секунду. Не потому, что не хотел. Просто в Британии существовало столько неписаных правил, что ими можно было укреплять береговую оборону. Одно из них намекало, что сержант не должен брать сигарету у офицера с видом человека, который вчера пил с ним пиво в одном пабе.

— Берите, сержант, — перекрикивая вой ветра, крикнул Лёха.

Механик всё-таки взял сигарету, осторожно, двумя пальцами.

— Грех от таких отказываться, сэр. Благодарю, сэр.

Дальше произошло непредвиденное, хотя, если честно, весь день к этому старательно готовился.

Механик, прикуривая, видимо, решил, что их край брезента на секунду подержит Кокс. Кокс в ту же самую секунду боролся с портсигаром в одной руке, а второй придерживал край брезента всего двумя пальцами. Оба были по-своему правы, но ветер, как обычно, воспользовался случаем.

Порыв ударил сбоку, резкий, сильный и злой. Брезент громко хлопнул, вырвался из пальцев Кокса, вспух над мотором огромным серым пузом и тут же превратился из казённого имущества в полноценный парус.

С другой стороны самолёта Лили, честно державшая свой край, издала короткий, но сильный вопль.

На миг даже казалось, что Лили всё-таки удержит брезент.

Она зависла над фюзеляжем, цепляясь за ткань обеими руками, как лёгкий, очень злой и совсем не предусмотренный конструкцией противовес для воздушного змея. Потом ветер решил, что сорок восемь килограммов курсанта Кольтман для него не вес, приподнял её вместе с брезентом и унёс к недалёким кустам.

Кусты приняли Лили с шумом, треском и явным нежеланием участвовать в авиационной подготовке.

Несколько секунд оттуда торчали только попа и дрыгавшиеся ноги в комбинезоне.

— С-сука! — это было самое приличное из того, что донеслось из кустов.

Потом ноги исчезли, ветки зашевелились, и наружу показалась растрёпанная голова.

Лёха посмотрел на механика.

Механик флегматично посмотрел на брезент, на кусты и с удовольствием затянулся сигаретой.

— Крепление самолётов в ненастье, сэр, — сказал он после паузы. — Оно такое.

— Вообще-то она сильная, сэр, — подвёл он итог, глядя на матерящуюся в адрес Кокса курсантку Кольтман, выбирающуюся из колючек.

— Сильная, — согласился Лёха. — Но лёгкая.

Лёхино настроение стремительно улучшалось.

Лили выбралась из кустов, отряхнула с комбинезона листья, нашла глазами улетевший чехол и показала Коксу кулак. Кокс, надо отдать ему должное, не ответил.

— Я бы на вашем месте сначала исповедался, — ободрил механика Кокс, лёг на ветер и с чувством выполненного долга начал обратное путешествие в сторону своей эскадрильи.

Можно было смело писать папаше Кольтману: с Лили всё в порядке.