Наутро Бен Мейхью связался с Уильямом Расселлом по телефону. Экономка, миссис Пьюди пятидесяти четырех лет, приехала к мистеру Николсу, как обычно, около восьми, но уже на подъездной дорожке обнаружила два автомобиля. Один был пуст, во втором было два трупа: у одного мужчины было перерезано горло, второй оказался заколот в грудь. Еще двоих она нашла мертвыми на заднем дворе.

Открыв дверь своим ключом, она хотела вызвать полицию, но только вошла – и закричала, упав на крыльцо. К входной двери, к крепкой декоративной балке над ней, головой вниз был подвешен несомненно мертвый, выпотрошенный как свинья мистер Николс.

Все это Бен намеревался поведать Уильяму по телефону, но тот не брал трубку. Раздраженно оставив на автоответчике сигнал – «Билл, это срочно, перезвоните!» – он занялся делами насущными. Смерть Честера не должна была стать новой сенсацией. Миссис Пьюди, перепуганной до беспамятства, требовалось заткнуть рот. Копам лишний раз говорить про неразглашение информации не нужно было.

Виктор Крейн работал в смене уже полтора года, потому вошел без проблем в административное здание города Скарборо, был в форме уборщика – и с большим удовольствием теперь смотрел на мэра, оглушенного ударом по голове. Он бил знаючи, метко рукоятью томагавка, так, что расколол череп одномоментно, но жертва еще была жива, и действовал быстро, сперва убрав все записи с камер – еще с ночи, когда заступил в смену вместе с напарником, а охранник отправился в обход. А когда тот вернулся домой с наступлением рассвета и пол в кабинетах блестел от чистоты, Виктор снова стал Вакхтероном.

Ему даже не понадобилось для этого надевать маску.

Он уже затащил бесчувственного мэра в его же кабинет, запер за ним дверь и, вздохнув, проверил вентиляционную решетку, заранее снятую для отступления. Он знал: если эту гидру нужно убить, то следует обезглавить сразу самых главных боссов. С мелочью проблем не станется. А обезглавливать ее нужно быстро, бесшумно и, главное, одномоментно.

Большой Билл в рубашке и галстуке полулежал у себя в кожаном кресле. Вакхтерон очень хотел ударить его, искромсать ножом, плюнуть ему в лицо или разделать, как бычью тушу. Он сдержался.

Во всех отношениях этот человек, которого не зря прозвали Большим – огромного роста и могучего сложения, с внушительным животом и широким, всегда багровым от прилива крови лицом – больше всего в глазах Вакхтерона был похож на быка.

Все, что он сделал тем утром,– взял себя в руки, открыл окно, не подходя к нему близко, и осмотрелся. Улица была пуста. Только вдали показались первые машины. Большой Билл при всех своих плохих качествах отличался невероятной пунктуальностью и буквально пропадал на работе: этого у ублюдка было не отнять. Взвалив на себя его бесчувственное тело, Вакхтерон поднес его к окну, положил грудью на подоконник, затем поставил поближе к нему пепельницу с недокуренной сигаретой, которой был занят Уильям Расселл до тех пор, пока его затылок не разбили ручкой томагавка. Человек курил, высунувшись в окно. Ему стало плохо. Он вывалился наружу. Такое случается со всеми.

Не произнеся ни слова – к чему это, если Большой Билл отделался так легко и потерял сознание раньше, чем испытал последнюю боль в своей жизни?– Вакхтерон встал за ним, взял его за отворот рубашки и пояс брюк и перевалил грузное тело за окно. Он не стал смотреть, как тот, кувыркнувшись, рухнул на спину с высоты третьего этажа, с двенадцати метров, на асфальт. Вакхтерон, сняв решетку вентиляционного люка, подтянулся и преспокойно нырнул туда. Он не видел, что Уильям Расселл, уже и без того умиравший, сломал себе шею, и не знал, что из расколотого черепа по асфальту растекалась знатная лужа из мозгов и крови. Он не слышал криков охранников, выбежавших на улицу.

Он был спокоен, собран и точно так же спокойно спрыгнул в нужном коридоре с отключенной камерой видеонаблюдения, о чем позаботился заранее. Тщательно проверив форму, чтобы на ней не было следов крови, он выкатил из закрытого кабинета тележку уборщика, но, когда один из работников, приехавший так же рано, пробежал мимо, оставил инвентарь и растерянно спросил, вынув наушник из уха:

– Что-то стряслось?

– Мистер Расселл!– выкрикнул мужчина.– Мистер Расселл разбился насмерть, выпав из окна, Господи боже!

Вакхтерон едва сдержал ухмылку, но все же виду не подал.

* * *

Ворон опустился возле Вакхтерона, который наблюдал с высоты за тем, как Мистер Буги вел к их логову четверку выживальщиков.

– Ты видишь, что он учудил?– спокойно произнес Вакхтерон и покачал головой.– Совсем свихнулся со своими вопросами о том, как отсюда дать деру. Что скажешь?

Ворон глухо каркнул и принялся чистить перья. Вакхтерон ухмыльнулся под маской.

– Я тоже так считаю. Но мысль интересная.

А затем легко соскользнул на локоть исполина и спрыгнул на землю, выпрямившись. Мистер Буги подошел к нему и дружески пожал предплечье, как и всегда. Вакхтерон тихо спросил:

– Что ты удумал и зачем они нам нужны?

Мистер Буги спокойно обернулся к выживальщикам, прижавшимся друг к другу. Этот парень, Майкл, оцепенел от страха при виде него, а девчонка, Соня, постоянно оглядывалась на лес, накрытый тьмой. Мистер Буги сказал:

– Это в своем роде необычные выживальщики, знаешь ли. Лес с их стороны весь заткан мглой, и не думаю, что они смогут туда вернуться. Как не думаю и о том, что лесное трио сможет охотиться в той части.

– Предлагаешь убить их прямо сейчас?– пошутил Вакхтерон.

– Вовсе нет,– возразил Мистер Буги.– Я думаю, мы должны показать их Дыму и предложить то, что я предлагал тебе, им. К тому же с ними есть та, кто знает, как нам спастись.

Вакхтерон покачал головой, опустив взгляд.

– Это глупо. Мы никогда не были в тех краях, и тащить с собой этих людей туда было бы просто самоубийством. Если Она услышит нас, мы покойники – сейчас же, понимаешь?

– Кто услышит?– вдруг спросила девушка с темными волосами, убранными в косы, и в рваном, некогда белом длинном платье, из-под которого забавно торчали высокие ботинки.– Вы говорите про паучиху?

– Мы не называем ее по имени,– отрезал Вакхтерон и смерил ее долгим взглядом, почувствовав, как тело охватывает ноющая боль. Он поморщился под маской.

Он знал эту девушку, но Иктоми велела держаться от нее подальше весьма простым образом. Его тело до сих пор помнило, каким именно.

– Лесли,– сказал Мистер Буги и поманил ее.– Подойдите ближе, все вы. Мы вас не тронем.

– Пока что,– хмуро добавил Вакхтерон, однако знал, что не прикоснется и пальцем к этой девушке, от которой не мог оторвать взгляда.

Констанс и Лесли подошли первыми, Майкл и Соня плелись за ними. Все они понимали, что выбора у них было мало, а потому молчали.

Вдруг на плечо Вакхтерона, громко хлопая крыльями, опустился ворон. И Лесли, расширив глаза, произнесла:

– Так это твоя птица?

– Моя?– Вакхтерон удивился.– Это ворон, и он ничей. Летает здесь сам по себе.

– Когда-то он принес мне в когтях вот это,– сказала Лесли и подняла узкий рукав платья, достав из-под него клочок красной ленты.

– Что это?– спросил Мистер Буги.

– Не говори им!– вступилась Констанс.– Нельзя говорить об этом охотникам!

– Покажи мне это,– резко сказал Вакхтерон.

Лесли сузила глаза и опустила рукав.

– Мне кажется, когда просят, тон должен быть мягче и вежливее.

– Я не прошу,– голос Вакхтерона стал тише.

Усмехнувшись, девушка покачала головой.

– То, что ты хочешь взять силой,– произнесла она насмешливо,– всегда можно взять любовью.

Он покачал головой, вспомнив эти слова: откуда-то он знал их. Он коснулся ее пальцев, взял ленту… и его пронзила новая вспышка.

Он улыбнулся ей и взял кружку из рук.

– Я подумала, было бы неплохо позавтракать вместе.

– Согласен. Спасибо, Лесли,– сказал он и мягко толкнул ее плечом.– Надеюсь, твоя мать не будет против.

– Она об этом не узнает.

И они рассмеялись.

Вакхтерон выпустил ленту из рук и сделал шаг назад, тяжело дыша. В голове помутилось. Он был знаком с ней прежде. Прежде, в том солнечном мире, который так тяжело вспоминал. Или знаком уже здесь?

Резко посмотрев на Мистера Буги, он нахмурился.

– Полагаю, мы должны их выслушать,– сказал он решительно, и Мистер Буги кивнул:

– Я считаю так же.

Вдруг за их спинами на землю спрыгнул Дым, и оба охотника смолкли, развернувшись к нему.

* * *

Натали Клайд приехала на старую ферму Лоу и припарковалась возле грузовой машины, где в кузове лежали сложенные друг на друга сосновые доски. Здесь сильно пахло землей и лесом; обычные запахи фермы и стройки, которая кипела повсюду. Ферму восстанавливали, расширяли и перестраивали, и Натали, подумав – а кто ее новый владелец? Есть ли такой, продали ли дети покойных Лоу землю кому-то другому?– направилась к дому.

По дороге она встретила одного из строителей и вежливо спросила, где может найти Виктора Крейна.

– Кого?– переспросил тот, погруженный в собственные мысли.

Только городских дамочек вроде этой ему здесь не хватало. Откуда она, из какой-то конторы?

– Виктор Крейн,– повторила громче Натали. Заработала бензопила неподалеку, и ей пришлось крикнуть: – Я ищу Крейна!

– А-а-а,– строитель поморщился. Не к нему, и ладно, остальное его не касалось.– Он в доме. Там ищите. Эй, Брэдли, поди сюда!

Натали, ворча, добралась до фермы и поднялась на террасу. Входную дверь совсем сняли, и она заглянула в дом, с любопытством рассматривая обстановку внутри. Ходят слухи, всех, кто здесь был тем страшным вечером, во время пожара, жестоко перебили…

– Эй, дамочка,– окликнули ее.– Вам чего нужно?

Один из строителей, жуя бутерброд, стоял внизу, у лестницы, и глядел на нее с подозрением. Она понимала почему; приехала тут в своем офисном костюме, ходит с важным видом. Натали, кашлянув и одернув жакет, сухо ответила:

– Я ищу Виктора К…

Виктор, видимо, здесь был один, потому что мужчина зычно крикнул:

– Крейн! Эй, Крейн! Тут по твою душу!

Натали осеклась, поджав губы. Затем незаметно вытерла вспотевшие ладони о край юбки. Допустим, она сейчас встретится с тем, с кем хочет. Но как начать разговор? Этого она не знала, однако отступать не собиралась, хотя бы ради Лесли.

Только ради Лесли.

Из-за угла на террасе показался Виктор. Он был одет в белую майку без рукавов и джинсы. Усталый и серьезный, тем не менее сейчас он выглядел внушительно, что удивило Натали: обычно он всегда прятался от чужих взглядов, но только теперь она наконец смогла рассмотреть, каким он был… когда был настоящим.

Высокий рослый человек, и сильный – она видела его руки и плечи, видела теперь его всего. Она подумала, как сильно он отличается от того, за кого все они принимали его.

– Миссис Клайд?– Вик изумился и стянул с рук коричневые рабочие перчатки из толстой кожи, а затем заткнул их за ремень рабочей сумки, перетянувший бедра.– Что вы здесь… вы… кхм.

Он смолк, решив не говорить ничего, чтобы не сболтнуть лишнего, и она одобрительно улыбнулась краешком губ. Пожалуй, эта тактика ей тоже нравилась.

Она не любила слабых и глупых людей, и к счастью, Виктор Крейн не был ни тем, ни другим.

– Я приехала, чтобы поговорить с вами,– сказала она.

Вик медленно перевел взгляд на строителя, еще жевавшего свой бутерброд, и тот, все поняв, удалился. Усмехнувшись, Вик убрал с лица несколько выбившихся темных прядей и зачесал волосы назад.

– Вы проделали такой путь из Скарборо на окраину, чтобы поговорить со мной?

– Это, поверьте, не самый долгий путь, который можно вообразить,– холодно сказала она и вскинула брови.– Ну так что, мы можем побеседовать? Много времени я не займу.

– Конечно,– в тон ей, сухо, откликнулся он, но, когда отворачивался, Натали заметила едва заметную усмешку на смуглом лице.– Конечно. Только отойдем вон туда, на задний дворик. Там тихо и никто нам не помешает.

* * *

Он вынес из походной кухни две кружки, и Натали Клайд вздрогнула. В них был дешевый растворимый кофе. Кроме того, Виктор жестом предложил ей сесть прямо на террасные ступеньки. На ней был неплохой рабочий костюм из «Мейсис», а он просил, чтобы она села почти на землю.

Виктор устроился на ступеньках и привалился спиной к опорной деревянной балке. Поджав губы еще больше, Натали присела возле него, но на расстоянии.

Она несколько брезгливо держала кружку в руках, не вполне зная, хорошо ее помыли перед использованием или не очень. Сощурившись, Виктор Крейн невозмутимо отпил кофе и поглядел на горизонт, на поля и темную кромку леса.

Натали и он некоторое время, совсем недолгое, сидели молча. Наконец она не выдержала:

– Я полагаю, молчать не то чтобы правильно…

– Не я сюда приехал, миссис Клайд,– произнес Виктор и весело покосился на нее.– Простите за дерзость, я не хотел вас обидеть. Просто я не знаю, о чем пойдет речь.

– О Лесли.

– Ах, о Лесли.

Он с пониманием кивнул. Затем посмотрел на носки своих коричневых кожаных ботинок.

– Вы о том, что она приняла мое предложение? Приехали отговаривать меня?

Натали Клайд возвела взгляд к небу, но тут же попыталась взять себя в руки. Раз она здесь, что ж, стоит поговорить с ним начистоту. Устроившись удобнее и скрестив лодыжки, а после оправив костюмную строгую юбку, она тихо сказала:

– Она вправе делать что хочет, и мы оба это знаем, довольно фарса, он продлился слишком долго. Она вправе принять ваше кольцо. Она вправе надеть его. Она вправе носить вашу фамилию. С тех пор, как она выросла, она вправе делать все это, и уже я не вправе остановить ее.

Вик молча взглянул в лицо Натали и понял, что разговор будет не из простых, но далеко не тем, о котором он думал. Он продолжил греть ладони о кружку, но больше не пил. Лицо его стало задумчивым и серьезным. Натали, тяжело вздохнув, опустила взгляд, прежде чем посмотреть прямо ему в глаза.

– Мой муж скончался от рака не так давно, вы это знаете. Все, что знаю в свою очередь я,– что безумно любила его. Я вышла замуж, конечно, по любви, в возрасте, ну… примерно моей Лесли. Потом я стала молодой мамой раз, второй, третий; все происходило слишком быстро, но моя жизнь была счастливой. Жаловаться было почти не на что. Да,– она усмехнулась и отвела в сторону блеснувший взгляд. Вик сузил глаза. Он никогда не видел, чтобы железная миссис Клайд плакала, но теперь мог поверить в это. Правда, отчего-то он не хотел видеть ее слез.– Да, его родители не приняли меня, потому что я была из простой, бедной семьи. Не всем в этой жизни везет, и не думайте, что раз я белая или что там вы про себя считаете…

Вик молча покачал головой, не став перебивать. Она облизнула губы. Затем продолжила:

– Я очень старалась, чтобы доказать его семье, что достойна моего мужа. Я много работала и была хорошей матерью. Нам не было просто, никогда не было, но… мы были все еще счастливы. Однако изнанкой этого счастья оказалась невыносимая… боль.

Он понял все, когда она всмотрелась в его лицо, и ему стало тоже больно. Он едва удержал внезапный порыв придвинуться к ней ближе, положить руку на плечо, а может, обнять. Но это была Натали Клайд, и он остался на месте.

– Вот где больно,– она прислонила ладонь к своей груди, против сердца.– И чувствовать это невыносимо. Я понимаю, какой кажусь вам.

– Нет, вы не…

– Не перебивайте, Виктор, что за манеры?

Он молча поднял ладонь. Хорошо, хорошо, ладно.

– Я кажусь вам человеком черствым и холодным, но я умела любить слишком сильно. И когда лишилась этого, осталась кем-то вроде оболочки себя прежней. Когда я увидела, как вы с Лесли… смотрите друг на друга…– Она болезненно поморщилась.– Когда поняла, что она чувствует к вам… я поняла также, что эта история не кончится ничем хорошим. Даже если вы счастливо поженитесь сейчас, судьба разведет вас порознь спустя годы в лучшем случае. А в худшем, так или иначе, просто тем, что вы существуете и будете рядом с ней, вы, Виктор, разобьете ей сердце, потому что она потеряет вас. И это неизбежно. Хуже того, вы сами понимаете, что с вами ей в Скарборо попросту опасно, и это тревожит меня сильнее прочего. Вас здесь не любят. А я не хочу, чтобы Лесли из-за этого пострадала.

Он не мог ничего сказать на это, потому что Натали была права. Он понимал, что ею руководил страх. Задумчиво склонив голову к плечу, он мягко произнес:

– Зачем тогда вообще иметь любимых?

– Что?– оторопела она.

– Да.– Вик сощурился.– Зачем нам нужен кто-то рядом… кто-то такой, ради которого мы готовы жить? Ради которого готовы умереть.

– Я знаю, что творилось в Скарборо,– вдруг тихо сказала Натали, и Вик побледнел и выпрямился.– Если моя дочь, бесконечно в вас влюбленная, пострадает, потому что на вас устроят охоту из-за этой земли…

– Нет, миссис Клайд, нет,– пробормотал Вик.

– Если кто-то сожжет ее, как тех людей…– выпалила она, не сдержавшись, и Вик увидел, что по щеке ее пробежала слеза.– Если кто-то забьет ее до смерти, как, говорят, забили вашу…

В этот момент сердце его разорвалось от боли.

– Нет, нет. Нет.

– Если кто-то навредит ей…– Она перевела дух.– Вы же сознаете, что будете виноваты не меньше них, потому что из-за вас причинили вред той, кого вы так любите? Скарборцы люди особенные, я знаю. Я понимаю, как они мыслят. И я не хочу однажды найти свою дочь…

– Миссис Клайд, я клянусь вам. Я в жизни своей ни за что не допущу, чтобы она пострадала. Останется она со мной или нет,– сказал Вик.– Будет она моей или с кем-то другим… Ничто не изменится во мне, я буду всегда защищать ее. Мне безразлично, кто захочет навредить ей. Я не дам ее в обиду.

– У вас нет столько возможностей против стольких врагов.

Он не ответил словами, однако ответ крылся в выражении его лица. Натали сомневалась, что знала человека перед собой. Может быть, на самую лишь малость, которую он позволял о себе узнать.

– Я скорее умру,– произнес он.– Но она будет цела и невредима.

И миссис Клайд поверила ему, потому что знала: так и будет. Кивнув, она отвернулась, глядя туда же, куда смотрел прежде он. На горизонт. На землю, за которую было пролито столько крови и лилось до сих пор.

– Вы придете на нашу свадьбу?– вдруг спросил Виктор и беспокойно нахмурился.

– Ох, знаете ли.– Натали рассмеялась, и морщинка между бровей у него разгладилась. Он улыбнулся тоже.– Вы умеете ошарашить женщину, Виктор. Если мы с вами поговорили по душам, это еще не значит, что мы подружились.

– Понял, мэм,– кивнул он покорно.

Она отпила кофе, покатала его во рту и поморщилась.

– И купите себе что-нибудь нормальное, а не эту гадость.

– Да, мэм.– Вик улыбнулся шире. Отпил свой кофе. И, расслабившись, сощурился, наблюдая за тем, как солнце клонилось к краю земли.

Они с Натали Клайд наблюдали за закатом, и он подумал, что такое уже было когда-то, только в тот раз был рассвет.

* * *

Скарборо в последние два дня кипел от новостей: с мэром города произошел несчастный случай – мистер Расселл выпал из окна своего кабинета: говорили, ему стало плохо с сердцем в тот момент, как он, дымя сигаретой, любовался утренними пустыми улицами. У него было в привычке приезжать на рабочее место одним из первых. Его искалеченное тело, накрытое простыней, с разных ракурсов сняли для телеэфира и новостей в Сети прежде, чем здание оцепили.

Несомненно, это была страшная случайность. Но сплетни все равно передавались из уст в уста, пусть и вполголоса, о том, что спустя полгода в городе вновь стало неспокойно.

Мистер Хобс, местный кондитер, который как раз ехал на работу мимо административного городского здания, видел своими глазами, как мэр стоял в окне – а в следующее мгновение повалился вперед и, кувыркнувшись, полетел вниз, прямо на асфальт. Мистер Хобс утверждал, что видел момент удара о землю, и никого возле мэра в тот миг не было. Мистер Селман, охранник, считал, что с такого расстояния мистер Хобс, у которого взяли интервью в «Скарборо сегодня» как у свидетеля происшествия, не смог бы ничего разглядеть.

Спустя несколько дней, листая новостную ленту, я увидела едва заметный некролог и дату панихиды. С почетным гражданином города Скарборо, крупным предпринимателем и землевладельцем Честером Николсом произошел несчастный случай: он разбился насмерть, упав с лестницы в собственном загородном доме. Подробностей не было, только небольшое фото интеллигентного холеного пожилого мужчины с акульими глазами, в дорогом деловом костюме. Шумихи не поднимали, наверняка у полиции и тут все было схвачено, как тогда, с Криком. Прежде мне не было дела до этих смертей, но теперь…

В новостях упоминали дату прощания с мэром. Я слушала об этом со спокойным видом, хотя меня охватила сильная тревога из-за Вика: наверняка Вакхтерон причастен к убийствам. Хэлен рядом обильно поливала свои вафли шоколадным сиропом. Мама собиралась на работу, слушая телевизор вполуха, и застегивала золотую сережку, когда-то подаренную нашим отцом, в мочке уха.

– Ни минуты покоя,– произнесла она в сердцах.– В этом городе процент убийств, несчастных случаев и самоубийств выше, чем в чертовом Нью-Йорке. Да что с ним не так?

Я задумчиво кивнула. Нечасто мы с матерью соглашались, но она говорила справедливые вещи. Слишком много происходит чудовищных событий для одного небольшого Скарборо, и речь даже не о мести Вакхтерона, а о том, что привело к ней. Я вспомнила разговор на кладбище, пожар в трейлерах, и меня охватило отвращение.

Жалости к жертвам Вакхтерона больше не осталось, и от этого мне стало страшно.

Доев завтрак и помыв посуду за собой и за Хэлен, я торопливо набрала номер Вика в телефоне, однако он не ответил. Проклятье! Я подошла ближе к окну и посмотрела на солнечное, ясное небо. Сегодня утром, в одиннадцать часов, состоится церемония вручения аттестатов: не знаю, получится ли у мамы там появиться, я надеялась только на Хэлен – хотя я действительно хотела увидеть и Шикобу. Но, если он не придет, винить не стану. Он уволился из школы и остался не в лучших отношениях с коллективом: среди скарборцев толки о наших отношениях ходили самые разные, люди посмеивались надо мной, считали наивной и глупой, если я связалась с индейцем, у которого ничего, кроме клочка земли, за душой нет.

Слушать все это Вику было тяжело, и он не хотел давать новых поводов для сплетен.

Я знала, это изменится после бракосочетания, ведь никто больше не посмеет ничего сказать – а даже если так и будет, Вик найдет в себе силы смириться с дурными языками, которыми местные так любят чесать за его спиной.

Но история с мэром не давала мне покоя. Я боялась, какими будут для него последствия. Что, если его поймают? Что, если за дело после этого возьмутся пристальнее и сочтут несчастный случай, в котором погиб мэр, покушением на убийство? Что, если в этом случае расследованием займется уже не продажная полиция Скарборо, а кто-то посерьезнее? Я боялась даже подумать об этом и на всякий случай еще раз набрала Виктора, однако он снова не ответил.

Так мне и пришлось собираться на церемонию в полном одиночестве, тревожась и думая совершенно не об окончании школы и не о том, какие перспективы мне это сулит.

* * *

В школьных светлых коридорах было пусто. Наверное, в последний раз я шла вдоль ряда шкафчиков по белому наливному полу, облаченная в черную с золотом мантию выпускницы и шапочку с кисточкой. Подошвы кроссовок поскрипывали в тишине, и я задумчиво смотрела по сторонам, запоминая это место, но одиночество меня не напрягало. Наконец-то можно попрощаться со школой!

Теперь она – со своими бесконечными уроками, экзаменовкой, лабораторками, ненужными предметами, приевшимися лицами одноклассников – была позади. Осталось только получить аттестат об окончании школы, выслушать занудную речь директора Деверо и – свобода!– подготовиться к учебе в новом семестре в колледже, куда я отправлюсь на два года, чтобы затем поступить сразу на третий курс университета Бангора, а перед тем… связать свою жизнь с Виком, теперь уже навсегда. Меня охватила приятная дрожь. Пусть обстоятельства, из-за которых мы спешили, тревожили меня, но тем не менее я хотела этого дня, хотела всем сердцем, особенно когда мы с Виком поговорили по душам.

Мама и Хэлен были в числе гостей, которые ждали всех выпускников на большом футбольном поле, залитом коротко стриженным изумрудным газоном. Там уже установили флаг штата и флаг школы, поставили растяжку и транспарант «Выпуск две тысячи двадцать один» и установили трибуну. Я озадаченно огляделась. Где же Дафна? Неужели там, снаружи? Из-за угла вывернули три мои одноклассницы: они были одеты в такие же мантии и обменивались шуточками насчет выпускного бала, на который я не собиралась идти.

– Лесли! Эй, Лесли!– произнесла Кимми ВанХэзел, едва завидев меня.– Ну надо же, какое совпадение, мы только что о тебе говорили!

– Да неужели?– кисло откликнулась я, зная, что начало такого разговора ни к чему хорошему не приводит.

Впрочем, есть ли мне до этого дело? Ведь с сегодняшнего дня я, может быть, ни разу с ними больше не встречусь.

– Ты же видела среди гостей мистера Крейна?

– Какого-какого Крейна?– переспросила ее подруга, Лора Дейлс.

Они посмотрели на меня с улыбками, а я сделала вид, что ничуть не взволнована. Вик здесь? Он все же пришел?

– Ну, Крейна, нашего старого уборщика. Такого.– Кимми скривилась.– С косичкой. Того самого, который греб за нами все дерьмо.

– Ой, да, точно. Он и правда там. А ты в курсе?– втроем они удивленно уставились на меня.

Я оставалась весьма спокойна, только сжала кулаки. Я ненавидела таких людей, как они. Я презирала таких людей, как они. Но Вику будет только хуже, если я отреагирую так, как хотела бы. А хотела как следует оттаскать что одну стерву, что вторую за волосы, но к чему это ребячество?

– Конечно, я знаю его,– пришлось скроить самую невозмутимую мину.– Мы же с ним встречаемся. А вы не в курсе?

Я стремительно вышла из школы и поспешила к трибунам, оставив сплетниц за спиной. К дьяволу их! Поискав глазами маму, Хэлен и Вика, я нашла их неожиданно сидящими в одной части поля, разве что между Хэлен и Виком расположилась пожилая женщина в красивом твидовом костюме. Рядом со своими родственниками занимали места ученики, одетые в одинаковые черные мантии. Над футбольным полем царил радостный, оживленный гомон. Вик задумчиво положил локоть на спинку стула, со скучающим видом поглядывая в пустоту, но вздрогнул и сфокусировал взгляд, когда заметил меня.

– Вы здесь!– обрадовалась я и подбежала к своим.– Мам, как здорово, что ты пришла!

– Ну разумеется, я пришла,– проворчала она.– Будто бы могло быть иначе…

– Вообще-то вполне,– ехидно заметила Хэлен, но мама бросила на нее убийственный взгляд – и малышка замолчала.

Я крепко обняла их обеих по очереди и с облегчением почувствовала мамины ответные объятия.

– Я не могла пропустить окончание школы,– тихо сказала она и улыбнулась мне.

– Я знала.

Они заняли мне место между собой, но прежде, чем сесть, я, неловко подойдя к Вику, обняла и его. Я заметила взгляды на нас, но не смутилась. Он ответил мне крепкими, но вежливыми, почти отстраненными объятиями и улыбнулся:

– Большой день, да, чикала?

– Да, Шикоба. Спасибо, что пришел.

– Иначе и быть не могло.

Он прекрасно выглядел в простой белой рубашке с подкатанными рукавами и тертых синих джинсах. Волосы, аккуратно заплетенные в тугую косу, красиво блестели на солнце. В его лице я искала намек на те страшные тайны, которые он мог хранить, однако он выглядел как всегда обаятельным и добродушным, пусть и немного усталым.

Коснувшись его щеки напоследок и поймав еще одну улыбку, я устроилась на своем месте и услышала, как гостья, сидевшая между Хэлен и Виком, недовольно бросила:

– В мою молодость вы бы здесь не сидели вовсе, молодой человек.

Сперва Вик не расслышал сказанное – а может, только сделал вид, что не расслышал. Он вежливо вскинул брови и немного склонился к ней, потому что вокруг было слишком шумно. Она выпрямилась на стуле, сложив руки на коленях.

– Простите?– мягко переспросил он.

– Я сказала, что во времена моей молодости вам было бы нечего здесь делать.

Он изменился в лице, но виду больше не подал.

– Не уверен, что это так,– спокойно ответил Вик и выпрямился.

– Вы бы даже не сели на этот стул,– усмехнулась она и покачала пальцем.– Тогда было куда больше порядка. Красных не пускали в автобусы и запрещали им сидеть в парках на скамьях, и это было правильно. И вряд ли вы бы вот так цеплялись к женщине из наших. Знаете, что вам за это сделали бы?

Вик опустил глаза. По его лицу пробежала короткая судорога, но он не произнес ни слова.

– Знаете,– довольно и тихо повторила она, а затем сказала громче. Вик кашлянул и отвернулся, но прекрасно слышал все, что она говорит.– Вряд ли вы могли бы плодить таких же ублюдков, прости меня, Господь. Теперь же один черт знает, что происходит в нынешней Америке, когда таким людям все стало дозволено. Это возмутительно…

– Мэм,– я не выдержала.– Прошу вас, не нужно. Не нужно так говорить про него, хорошо?

– Все в порядке, Лесли,– холодно сказал Вик.– Она в свободной стране, так что пусть говорит все, что хочет.

– Разумеется.

– Нет,– неожиданно громко и холодно произнесла мама. Вик расширил глаза, изумленно посмотрев на нее.– Вы не можете говорить любую чушь, тем более настолько возмутительную.

– Если бы вы знали, в чем тут дело…– покачала головой незнакомка.

– Все сказанное минимум невоспитанно, максимум – оскорбительно,– раздраженно бросила мама.– Да, я понимаю, в чем тут дело, знаете ли, но это будто бы уже перебор.

– Я всего лишь выразилась так, как думаю и считаю правильным,– голос у гостьи дрогнул от обиды.

– Я не уверена, что это правильные мысли,– резко сказала мама.

– Миссис Клайд,– осторожно произнес Вик с таким лицом, словно она вдруг заговорила при нем на суахили.– Мне неловко, вы не должны за меня засту…

– Закрой рот и смотри церемонию,– холодно приказала она.

– Да, мэм,– выдавил Вик и, выпрямившись на стуле, стих.

Переглянувшись, мы с Хэлен едва подавили улыбки.

Очень скоро началась церемония вручения аттестатов. Мистер Деверо, обильно потея в своем твидовом коричневом костюме и синем галстуке, сказал скучную и сбивчивую, но все равно трогательную речь и дал высказаться паре учителей. Затем по одному начали приглашать ребят. Ученики выходили под бодрую, торжественную музыку, наслаждаясь солнцем, теплым ветром, улыбками собравшихся родных и гостей торжества и пониманием: все только впереди, все только начинается. Когда директор объявил мое имя, я суетливо прошла по своему ряду и, волнуясь, поспешила по траве. Яркое солнце слепило глаза. На душе было легко и хорошо.

Я взошла по ступенькам на трибуну. Когда директор Деверо передавал мне аттестат, то попросил замереть на пару секунд для фотографии, как и всех остальных. В этот момент я бросила короткий взгляд на гостей и нашла среди незнакомых лиц маму, Хэлен и улыбчивое смуглое лицо Вика, который выглядел совершенно счастливым… Вдруг улыбка приклеилась к моим губам, застыла, а затем уголки губ поехали вниз. Ведь там, за последним рядом, стояли двое в черных костюмах. Они аплодировали, наблюдая за мной, и я могла прекрасно разглядеть их холодные, недобрые лица.

Это был Кроук. Кроук со своим водителем.

– Все хорошо, Лесли?– участливо спросил директор Деверо и потрепал меня по плечу.– Ты можешь идти. Удачи тебе.

– Да… да,– рассеянно ответила я и прошла с трибуны к ступенькам, спускавшимся в траву.

Когда я подняла глаза в следующий миг, ни Кроука, ни его компаньона среди собравшихся не было.

* * *

Тем же вечером, после семейного ужина, едва дождавшись его окончания, я зашла к Вику в гости. По счастью, погода не была знойной, а в этой части города из леса и впрямь веяло свежестью. Как я и думала, Виктор был в доме Селены, а точнее, в столярной мастерской, где он открыл все окна настежь, проветривая ее, и устроился в старом кожаном кресле, закинув ноги в кроссовках и шортах на крепкий рабочий стол с разложенными на нем инструментами.

– Привет, Шикоба.

Он заметил меня уже давно и улыбнулся уголками губ, но продолжил свое занятие. Я подняла небольшой бумажный пакет:

– Маленький подарок от моей мамы.

– От миссис Клайд?– Вик испуганно расширил глаза.– Боже. Что это может быть? Билет в один конец до Аляски?

– Это кусочек торта, дурачок,– улыбнулась я.– Она в курсе, что я иногда бегаю к тебе, вот и попросила отнести.

– С чего бы такая щедрость?– Вик помолчал и прищурился.– Он точно не отравлен?

– Помолчи, Виктор Крейн, и съешь свой торт!

– Иди-ка лучше ко мне.

Он протянул руку, и я, подойдя ближе, вложила в его ладонь пальцы. Вик легко притянул меня и усадил рядом с собой в соседнее кресло.

– Что ты делаешь?– спросила я, откинувшись на спинку.

Он пожал плечами:

– Вырезаю узор для заказа Кроука.

– Он все же что-то заказал?

– О да, мы созвонились.– Вик кивнул в сторону, и я увидела высокую тяжелую дверь, прислоненную к стене. Часть ее была опалена огнем.– Заказ интересный, на самом деле. Необычный даже. Он отдал на реставрацию одну только дверь с фермы Лоу. И ничего больше.

– Как-то это странно,– заметила я.

– Главное, что он за это неплохо заплатит,– сухо сказал Вик.

Мы оба знали, дело было вовсе не в деньгах. Потупившись, я тихо спросила:

– И ты не мог отказаться?

– Богам нельзя отказывать, Лесли. Тем более тем, в которых я…– Он запнулся, опустил взгляд и, сдув стружку с резьбы на деревянном брусе, вздохнул.– Мы попали с тобой в такую переделку и совершенно не знаем, что будет дальше. Но Кроук кое-что сказал мне.

– По поводу чего?

Вик нахмурился, работая над деревом. Между бровей его залегли морщинки, и мне захотелось подойти к нему, сесть на руки, поцеловать каждую из них.

– Он сказал, что поможет с нашей проблемой, если я выполню его небольшую просьбу. Поможет на время скрыть нас от Иктоми. Так он выразился.

– И как надолго?– Я оторопела.

– Ну.– Он бросил на меня быстрый взгляд и, помедлив, продолжил резьбу.– Пока мы не говорили о точной дате с тобой, так ведь? Сейчас я обещал ему закончить с реставрацией и украшением двери. На это придется положить недели две. А осенью ты уедешь учиться. И я подумал, может быть…– Он смутился, стряхнул стружку, кашлянул.– После твоего дня рождения?

– Ты ведь говоришь о свадьбе, верно?

Он тихо улыбнулся, и лицо его, озаренное теплым внутренним светом, показалось мне красивее прежнего.

– Верно.

Некоторое время мы молчали, но я видела, как он беспокоился. Перебирая подол платья в пальцах, я думала о том, что сейчас все по-настоящему и наконец-то правильно. Сомнений во мне нет, и я не хочу больше замуж за него, чтобы спастись.

Разве чтобы спасти нас двоих от необходимости жить друг без друга. Вик снова кашлянул и, пока я молчала, быстро сказал:

– В июне пойдет снег. Миссис Клайд вступилась за меня на церемонии. Вот это ничего себе.

– Вот это ничего себе,– эхом откликнулась я и добавила: – А та женщина? Неужели она сказала правду? Про твой… про то, как все было раньше с такими как ты?

Пол был засыпан стружкой. В большое окно, которое, если отвести в сторону, легко служило еще и дверью, мягко светил фонарь со двора. Тепло пахло деревом. Брусок в крепких длинных пальцах Вика, объятый его ладонью, обретал силуэт под лезвием ножа. Погруженный в процесс, он не сразу ответил и лишь пожал плечами, скривив рот. Глаз от бруса он не отрывал:

– В девяносто седьмом я пошел в школу вроде бы? Ну да. Так вот. Мне тогда было запрещено пить из общего фонтанчика. В других школах для таких как я были отдельные какие-то места, но… индейских детей в Скарборо и так немного водилось, так что.

– Чего?– недоверчиво рассмеялась я.

Вик усмехнулся:

– Я должен был жить в резервации, а не здесь. Просто Адсила не желала покидать землю, и прежде, до того, как… был пожар, некоторые из чероки тоже оставались в Скарборо.

Он внимательно посмотрел на меня и кивнул, указав в мою сторону ножом.

– Но я ей благодарен. Со своим характером в резервации я вряд ли дожил бы до тридцати. Я бы не выдержал. Спился бы. Угодил бы в тюрьму. Или повесился. Чем не вариант.

– Не вариант,– тихо ответила я, с ужасом думая о том, что Вик мог бы все это с собой сделать. Добровольно. Пусть и подтолкнутый обществом, но сам.

– Нас не особо любят другие американцы, Лесли.– Он снова начал снимать с бруса стружку за стружкой.– Если ты не заметила. Эта история длится очень давно; мы для них – люди третьего сорта. Слышала ли ты об исправительных индейских школах?

Я пожала плечами. Да, конечно, мы проходили это на уроках истории, но не слишком подробно.

– Их девиз был: убей в ребенке индейца и спаси человека.

– Да ты шутишь,– вымолвила я, холодея.– Вик, это чудовищно.

Он хмыкнул, качнув головой, и тихо продолжил резать дальше. Стружки падали кудрями по его пальцам на дощатый пол. Я чувствовала, он что-то недоговаривает.

– Ох, чикала,– сказал он ласково и поднял на меня взгляд.

При слабом свете на бронзовом лице глаза казались светлыми безднами. Вздохнув, Вик отложил в сторону поделку и, опустив ноги, похлопал себя по колену, молча приглашая меня устроиться у себя на руках. Дважды звать не пришлось.

Я одернула летнее платье и умостилась у него на коленях. Если и говорить о чем-то неприятном, решила я, довольно жмурясь, то только так. Положив щеку ему на плечо, кивнула:

– Продолжай.

Он дернул головой, но я мягко заверила:

– Нет, я хочу это знать. Правда.

– Детка… Понимаешь, сначала нас хотели полностью насильственно интегрировать в общество; как бы переделать под себя. В конце девятнадцатого века такой подход придумал один англичанин, офицер Ричард Генри Пратт. Прежде он воевал в индейских войнах. Он полагал, что единственный шанс выжить для индейцев – научиться всему, что должен знать… цивилизованный человек.

Меня передернуло. Стиснув его рубашку в пальцах, я крепче прижалась к Вику.

– Он основал первую индейскую школу в Карлайле в Пенсильвании. Она была специально построена вдали от всех резерваций, чтобы дети были изолированы от родного языка, веры и племени. Он предлагал «убить индейца, чтобы спасти человека», проще говоря – искоренить в нас все, что заложено собственной культурой. Под страхом жестокого наказания детям запрещалось говорить на родных языках или откликаться на индейские имена. Им давали новые, английские. За малейшую провинность их били розгами или палками. Над ними издевались как могли, порой так жестоко, что это приводило к их смерти. Их раздевали и выставляли голыми на мороз, если в их письмах находили хоть слово на индейском языке. Они должны были отказаться от своей веры и принять католичество. Своих родных… почти никто из них больше не видел. Все, что было в ребятах индейского, тщательно выкорчевывалось, как сорняк из клумбы, но вот беда. Мы из ндэ[17] так странно устроены, что крепко держимся за свои корни. Всем говорили: детей истязают во благо общества, чтобы спасти их от дикости наших нравов и порядков. Правительство приказало, чтобы каждый индейский ребенок был изъят из семьи и помещен на постоянное проживание в интернат. Кто-то из родителей не собирался так поступать, тогда детей выкрадывали; у других не было выхода. Они надеялись, что хотя бы так их дочери и сыновья не будут жить в голоде и холоде, но как же они ошибались. Во многих племенах родители прибегали к разным уловкам, чтобы обмануть власти, церковь и полицию. Тогда их пытались подкупить. Когда сделать это не вышло, резервации морили голодом и угрожали оружием. Последовала череда арестов. Отцы и матери, болея сердцами за своих детей, следовали за ними к школам, разбивая лагери близ них, но их сажали в тюрьмы. Тысячи детей покинули свои семьи, так или иначе.

В стенах школ они рыдали, желая вернуться домой, но за это их жестоко наказывали. Учителям было запрещено проявлять любые эмоции к детям. Длинные волосы у индейцев сразу остригались. Взрослые высмеивали любое проявление их культуры и напоминали, что красные – всего лишь люди третьего сорта. И только здесь, в пансионе, им могут дать надежное будущее и сделать из них настоящих людей, быть индейцем же позорно.

Те дети часто были голодны, их порции были слишком малы, чтобы насытить. Они жили в грязных, доверху полных дортуарах и часто болели, и умирали тоже там. Никто их не лечил. Никто не дорожил их жизнями. Они были расходным материалом. Они были никем, и их хоронили как ничто – в братских могилах. В скотных ямах, построенных во дворах таких школ. Хм, забавно. То есть, по сути, наш с тобой брак…– он мягко взял меня за руку, положив ее поверх своей, и легонько придержал,– …был бы явлением богомерзким. Был бы вовсе запрещен, возможно. Ведь убивали же наших мужчин и женщин в таких парах, да хотя бы та же самая беременная дочка Логана – помнишь же его? Ее муж был белым купцом. Его при той резне на Йеллоу-Крик никто не тронул… почему-то…– У меня по коже пробежал холодок, и я прижалась к Вику теснее, обняв его и подоткнув руку между креслом и его спиной.– Сколько же детей в таких школах погибало, неясно, но они просуществовали до тысяча девятьсот девяностых годов. А через год я родился. Так-то, детка. В общем-то, поэтому Адсила не хотела ехать в резервацию. Она боялась этого так сильно, что мне казалось даже глупым: ну честное слово, кому я нужен, чтобы меня похищать? До сих пор помню, как ночью она проверяла, в своем ли я закутке, сплю ли… она-то в свое время тоже была забрана вот так.

Она рассказывала, что было, когда кто-то случайно говорил на родном языке. Кого-то просто оставляли без обеда. Кого-то ставили в угол. Другим мыли рот с мылом. А были случаи, когда наказывали электротоком… заковывали в цепи… или кололи иглами язык в назидание, чтобы дети забыли свою речь.

Уже при ней считали, что индейцы слишком тупы, чтобы познавать во всем великолепии на одном уровне с белыми доступные науки. Поэтому в школах дети обслуживали преподавателей. Стирали, убирали, работали на огородах и по хозяйству, что-то чинили. Им было нужно воспитать тупое, забитое стадо потерявших свою расовую идентичность недолюдей, и они старались сделать это, со всем тщанием старались.

Их часто пороли. Бабушка говорила, беглецов отлавливали и били плетью на глазах у всех – в назидание. А потом – в камеру. Там строили специальные комнаты, чтоб изолировать ребенка непослушного от общей покорной массы. Нужно было показать: попробуйте бежать – и вы тоже не будете пить и есть несколько дней кряду. Но зато еды они лишались неважной: в основном питались водянистой кашей. Чай и мясо – на праздники.

Сотни учеников умирали от туберкулеза, гриппа, тифа, кори, дифтерии, пневмонии. Десятки гибли в частых пожарах. Десятки же тонули, замерзали, пропадали бесследно во время побегов. Адсила… она сказала как-то раз, одна индейская мать направляла одно письмо за другим в школу с требованием выслать ей тело погибшего ребенка. А правительство сказало, что власти не могут этого сделать, потому что транспортировка индейца повлечет неоправданные расходы.

После этих школ люди выходили переломанными. Они спивались. Искали утешение в алкоголе, в порочных связях. Они не могли никому доверять. Они не чувствовали себя частью своего народа, как и частью нормального общества белых – тоже. Их шпыняли как собак, им ничего было нельзя – от просто зайти и поесть в столовой до присесть в транспорте. Понимаешь, Лесли.– Он вздохнул и вдруг стал очень серьезен.– Если ты выйдешь за меня – все же выйдешь – не ради чего бы то ни было, а потому, что правда хочешь, и останешься рядом, ты никогда не получишь той жизни, какая у тебя будет с другим мужчиной. И меня это беспокоит.

– Вик.– Я неловко покачала головой, но он остановил меня жестом.

– Нет. Меня никогда не посчитают порядочным человеком. В чужих глазах такие как я – всегда нечто между необразованным дикарем и получеловеком, пытающимся прикинуться тут своим. Мы бесправный народ. И дети наши будут такими же.

Он смолк и отвернулся, и я не решилась ничего сказать. Мы долго сидели обнявшись. Я лишь молча поглаживала его шею, стараясь сглотнуть вставший в горле ком. Я понимала, почему он рассказал мне все это. Он пережил последствия такой же травли сам, лично, совсем недавно. Он видел всю эту жестокость, он знал, что его считали отбросом только потому, что ненавидели его народ. Он все еще был там, среди тех горящих трейлеров, он слышал крики заживо сожженных людей, и клянусь, я могла почувствовать запах дыма и гари.

Я не знала, ненавижу Вакхтерона или сочувствую ему. Я не знала, потому что сердце рвалось на части.

– Только в семидесятые эти богадельни потихоньку начали закрывать. А в девяносто шестом, Ли, наши общины подготовили властям отчет с требованием провести расследование – но кто бы чихнул в ответ на это. Знаешь, есть такой мемориал. На нем – две тысячи восемьсот имен. Это все маленькая часть тех тел, что не удалось припрятать. Я верю, что их было больше. Так скажи, Лесли… ты вообще готова к такой жизни? Хочешь ли ты этого? Знаешь ли, что тебя ждет?

В тот вечер вместо ответа я спрятала лицо у него на шее, пытаясь не вздрагивать от слез. Это было горько, отрезвляюще больно и слишком правдиво, чтобы не испугаться. И, несмотря на твердое «да», что я шепнула в бронзовую кожу, я боялась того, что ждет меня дальше.

Один только вопрос оставался без ответа: тот, на который, по правде говоря, ответа я знать не хотела, но должна была.

Коснувшись груди Вика ладонью, я выпрямилась и тихо сказала:

– Ты же слышал, что произошло недавно с мэром, родной?

Глаза его остались бесстрастны, взгляд был спокоен, но вместе с этим ледяным спокойствием из них моментально ушло все тепло. Погладив мое бедро большой ладонью, он ласково сказал:

– Событие кошмарное. Видел недавно в утренних новостях. Просто жуть берет.

– Не то слово,– сказала я.– Но это же несчастный случай, и все это знают?

Он медленно кивнул. Нежно поцеловал в губы. Затем произнес:

– Давай я провожу тебя до дома, чикала. Время скоро будет позднее, завтра у тебя выпускной бал. Нужно выспаться.

– Я не особенно хочу туда идти.

– Ну как же,– с упреком произнес Вик и погладил меня по щеке.– Такое событие бывает только раз. Обязательно пойди. Уверен, твоей матери тоже будет очень приятно. Потанцуй, повеселись, а потом я приеду поглядеть на тебя, моя голубка, моя чикала.

– Мне не с кем идти,– отшутилась я и склонила голову в его ладонь. Возле глаз Виктора Крейна появились лучистые морщинки от улыбки.– Мой мужчина для школьных балов уже староват, его туда не пустят.

– Я не против, если ты пойдешь туда с кем-то другим. С кем хочешь, и просто отдохнешь…– мирно заметил он и добавил: – К примеру, с Джонни и Дафной. Что скажешь?

– Что это так себе затея.– Я улыбнулась.– Они – пара, а я там – третья лишняя.

– Неужели никто не пригласил тебя на бал?– притворно изумился он и покачал головой.– Они все или слепцы, или безумцы.

– Отчего же, были парни. Ну, хотя бы Стив.

– Стив?

Какое-то новое выражение появилось в его глазах, и он рассеянно уточнил:

– Тот, что Мейхью?

– Он самый,– кивнула я.– А что?

– Вы же вроде бы дружили.

Я скептически посмотрела на него.

– Забыл, как он раздражал тебя в Мел-о-Ларке?

– Вовсе нет. До сих пор порой хочется придушить этого мелкого гаденыша… просто меня позабавило, что он так ничего и не понял, если осмелился предложить тебе пойти на бал.

– Он отчаянный и настойчивый малый,– вздохнула я и закинула руку на плечо Вика.– Но мне-то до него какое дело, когда у меня есть мистер Крейн, бывший уборщик старшей школы Скарборо…

– Ах ты, негодяйка,– рассмеялся он.– Иди ко мне!

Он притянул меня ближе и поцеловал снова, а затем прижал к себе, крепко обняв, и уткнулся мне в плечо носом. Я прислонилась щекой к его выбритому виску, мягко лаская затылок пальцами. В этих руках мне было так хорошо и так спокойно, что захотелось больше ни о чем не думать и не искать нигде подвоха, и верить ему беззаветно, как я верила всегда. Но, чувствуя, как под моей рукой плавно дрогнули его мышцы, я ощутила напряжение в его теле – и вжалась в него крепче.

Ведь все это время, пока мы говорили, на меня смотрели задумчивые глаза Вакхтерона.

* * *

Перебрав ногами под столом, женщина в черном костюме-двойке с иголочки переложила их – одну на колено другой – и осторожно постучала кончиком ручки по кипе бумаг, что была перед ней.

– Вот он, Виктор Крейн, как на ладони передо мной. И все, что он сотворил,– тоже. И все же он вспомнил ее. Теперь из-за этого у нас проблемы. Ох, какие же непростые этот охотник и эта его жертва… Черт подери. Это нехорошо, Атанат, нам придется что-то с ними сделать.

– Sgjdue ashta’mahok.

Высокое жуткое существо, кажущееся непонятным скоплением кожаной массы бурого цвета, усеянной бородавками, шрамами, рваными и уже зажившими ранами, сложило на груди руки – касаясь ладонью ладони. Оно замерло перед хозяйкой, внимательно слушая, что она скажет, и женщина вздохнула, провела ладонью по гладким темным волосам, зачесанным назад.

В стеклянный офис на девяносто девятом этаже не падал солнечный свет. Здесь было всегда пасмурно и тихо, только мощные лампы освещали стены, украшенные огромными абстрактными полотнами и картинами вполне осмысленными и изображавшими темный лес, безграничную равнину и затянутые туманом болота.

В огромных панорамных окна вился и плясал туман, и что-то изредка тихо постукивало в стекло, словно проверяя его на прочность и ощупывая границы. Иктоми не реагировала, спокойно пролистывая одну страницу договора за другой, убранной мелким печатным текстом.

– Отчет меня не радует,– нахмурилась она, подняв один из листов.– Вакхтерону мне уже пришлось поковыряться в мозгах и стереть память. Мистер Буги пересек границу леса. Делать это категорически запрещено. Каждый должен оставаться на своем месте. А что Хейока? Затмение мраком в лесу – его рук дело. Я наказала его, но он не намерен исправить содеянное?

Существо в спешке низко забормотало на неизвестном ни одному человеку языке:

– Sarheam hi’lnubepe…

– Хватит оправданий!

Она осторожно подцепила длинным ногтем фотокарточку со столешницы, переложила ее поверх договора, вглядываясь в лицо мужчины, отпечатавшееся на глянцевой бумаге:

– Уже не первый пробуждающийся, и все из-за нашего непокорного узника. И столько загубленного потенциала…– Она покачала головой, поджала темные, налитые кровью губы.– Я знаю, что среди них есть еще двое таких, но не можем же мы разом лишиться их всех? А если великие онкве пробудятся… тогда все будет кончено.

Под пристальным взглядом существо кивнуло, замерев на бежевом ковре, а затем вздрогнуло, когда ледяным тоном Иктоми произнесла:

– Пусть каждого из тех, кто пытается все вспомнить, найдут и доставят ко мне. Пошли тах-тах-кле-ах. Мы теперь точно вытрясем из кого-то душу, верно, Атанат?